The best of

– Что будем делать? – почесал светлый затылок царевич.

– Спокуха, братан, – успокоил всадника скакун. – Заберусь в лучшем виде! Главное, держись покрепче!

Феоктист Михалыч не соврал и за какие-то пять минут, ловко цепляясь за скалы когтями, достиг просторной, как площадь, открытой террасы замка. Тем временем стемнело, и всюду волшебным образом зажглись многочисленные фонари в хрустальных плафонах.

Странная парочка – тощий долговязый мужик средних лет на вид, похожий на мумию, с лысой головой и золотыми зубами и прекрасная дева с изумительными пшеничными волосами – была найдена по заливистому смеху последней: видимо, её златозубый кавалер рассказывал что-то невыносимо смешное. Они сидели за круглым столиком, уставленным яствами и романтично зажжёнными свечами.

Царевич и Феоктист Михалыч подошли неслышно. Первой их заметила Любава Преглупая и преглупо усмехнулась:

– Ярик? Ты откуда здесь? Да ещё с медведём?..

– С медведем, – машинально поправил Разумник. – Ты, Люба, лучше скажи, ты зачем и откуда здесь?

– Я в гостях у Кожана Кощеича!

– Вы, милочка, уже, можно сказать, дома-с, – масляно вклеил Безмозглый. – Скоро, так сказать, хозяйкой здесь будете-с!

– Давай я башку его лысую оторву? – беззлобно предложил медведь. – Сделаю в лучшем виде!

– Бесполезно-с, – оскалил золотые зубы Кожан Безмозглый. – Я в некотором роде бессмертный-с, весь в папу-с! Лимонаду не желаете-с? Заграничный-с!

– Какой мерзкий тип, – вполголоса сказал Феоктист Михалыч на ухо царевичу.

– Вопрос восприятия-с, – расслышал лысый и противно ухмыльнулся. – Любава Андреевна, вон, ко мне в жёны идут-с!

– Так это правда, Любава? – ледяно выдавил царевич.

– Правда-с… – глупо зарумянилась царевна.

– Предала нашу любовь, ушла из дому, расстроив родителей, никому ничего не сказав… Почему, Люба?

– Не знаю-с…

– М-да, царевна, видно, верно поётся в песне: «была любовь, прошла любовь!» – горько рассудил Разумник. – Поедем домой, Феоктист Михалыч, мы здесь лишние.

Царевич и медведь расстались возле избушки Ягуна – можно сказать, лучшими друзьями. Разумник зашёл к колдуну и за рюмочкой квасу рассказал о печальных итогах своего путешествия.

– Что ж, по крайней мере, теперь мы знаем, что царевна жива и здорова, – грустно заключил Ярила. – Спасибо тебе за помощь, Дед-Ягун!

– Выходит, особо не за что, – вздохнул старец.

– Тем не менее, – вздохнул Разумник.

Говорить им больше было не о чем. Дед-Ягун занялся алхимическими опытами, а царевич отправился на поиски новой любви.

Жюстина и Жюль

Жюстина Петровна вошла на кухню голой – то есть абсолютно голой, но, правда, в тапочках; этот перформанс повторялся уже не в первый и не в пятый раз. Она начала невозмутимо заправлять кофеварку.

– Мать, заканчивай голой расхаживать, а! – сказал Жюль с раздражением.

– Сам ты мать! Мама.

– Мама, блять, кончай голой ходить!

– Это почему же? – осведомилась Жюстина Петровна с интересом.

– Потому что у меня на тебя встаёт! – объяснил Жюль.

– Бабу заведи, и не будет вставать, – возразила Жюстина Петровна.

– У меня есть баба! Девушка, в смысле.

– И ты с ней сексом занимаешься?

– Разумеется! – сказал Жюль.

– Вовсе не разумеется, – заметила Жюстина Петровна. Она включила кофеварку. – Что, полноценно встаёт?

– Так точно! – доложил Жюль.

– Пиздишь, поди? – усомнилась Жюстина Петровна.

– Тебе показать, что ли?..

– Покажи.

Жюль решительно встал с табуретки, развязал пояс халата и показал.

– Хм. Действительно, стоит вполне полноценно, – задумчиво констатировала Жюстина Петровна. – Что ж, будь доволен, мамка у тебя в сорокет, выходит, неплохо выглядит.

– Мать, ты издеваешься, что ли?.. – опешил Жюль.

– Мама. У тебя стоит ещё?

– Так точно.

– Покажи ещё раз.

Жюль опять показал.

– Хм. Здоровенный дрын у тебя. У твоего бати гораздо меньше был.

– Коли сама вспомнила… кто мой отец, всё-таки?

– Твой отец – мудак и ебалай. Полный и бесповоротный. Надеюсь, он уже сдох.

– А у тебя сиськи обвисшие, вот!

– Это ты ещё обвисших не видал, сынок, – спокойно заметила Жюстина Петровна. – Они после того, как я тебя вскормила обвисли. Сам виноват.

– Конечно, нашла виноватого, – недовольно буркнул Жюль. – И жопа у тебя дряблая!

– Что ж у тебя тогда на меня встаёт, если я вся такая дряблая и обвисшая? – сардонически ухмыльнулась Жюстина Петровна. – А, извращуга?

– Она голой при сыне ходит, – потрясённо покачал головой Жюль, – а я извращуга!

– Ходить голым по квартире, это нормально и естественно, – авторитетно заявила Жюстина Петровна. – Я у себя дома, на минуточку.

– Если нормально, я тоже буду голым ходить! – разозлился Жюль. – Со стоячим, причём!

– Да и ходи, пожалуйста, – равнодушно уронила Жюстина Петровна. – Кофе будешь?

– Буду.

– Раньше не мог сказать, ёб твою мать! – воскликнула Жюстина Петровна с непонятным ожесточением. – Я только одну чашку сварила!

Сын посмотрел на неё с удивлением.

Царевна-целочка

Жила-была на свете царевна. И была она такой капризной, прихотливой и выёбистой, что все называли её Целочкой. Спасу от неё не было никому. Кушать садится: это ей слишком жирное, то ей слишком постное; от этого её тошнит, от того икота пробирает. Одеваться начинает: это ей через меру старомодное, то ей через меру современное; это ей чересчур блядское, то ей чересчур скромное. Ебаться собирается: у этого хуй непомерно маленький, у того хуй непомерно большой; у этого стоит плохо, тот сливает быстро, а пятый ебалом не вышел.

И вот однажды Целочка потерялась в лесу. Семь дней она по чаще шароёбилась, всех и вся на свете хуями обложила и в итоге попала в логово к семи разбойникам. Несладко пришлось царевне в разбойничьем гнезде. С раннего вечера до позднего утра ебали её в семь хуёв разбойники во все возможные и невозможные дыры. В оставшееся время Целочка стирала их вонючие носки и обосранные трусы, драила заблёванные полы, варганила разбойникам жратву, а потом мыла посуду. И пары часов порой вздремнуть не удавалось.

«Эх, не думала, не гадала, а подкрался ко мне пиздец-батюшка!» – горевала царевна. Но спасенье пришло неожиданно. Со времени пропажи разыскивал её царевич Дуболом, смертельно влюблённый в Целочку и безуспешно добивавшийся её руки и пизды. И вот через семь месяцев нашёл Дуболом любимую и разъебал разбойников на семь рваных хуёв.

– Что, Целочка, выйдешь теперь за меня замуж? – молвил царевич, подбоченясь.

Царевна сполна осознала свои ошибки. С упоением опустилась она перед Дуболомом на колени и сделала ему сказочный царский минет с заглотом и проглотом. Жили они не очень долго, но очень счастливо, еблись по три раза на дню и умерли в один месяц.

Жарко

Оба топлесс, они сидели на залитой буйным солнцем открытой террасе в плетёных креслах-качалках, изредка лениво потягивая холодный апельсиновый сок из высоких хрустальных стаканов.

– Господь всемогущий, ну и жарища! – сказала девушка. У неё прекрасная грудь, не очень большая, но тугая и высокая, с малюсенькими молочно-розовыми сосочками с правильными ареолами. – Мы поджаримся скоро, пойдём в дом!

– Дома душно, там ещё хуже, – возразил мужчина. – Подзагорим, зато. Можно, конечно, на речку пойти, но что-то лень. Или пойдём?

– Не. Далеко переть.

– Ага, – мужчина отхлебнул из стакана. – Так что у тебя там с твоим новым… как его, Димасик, что ли?

– Да нормуль пока всё. Я, вроде, всем довольна, тьфу-тьфу. Симпатичный, стройный, обеспеченный. Не очень молодой, не очень старый. Вроде неглупый, чувство юмора есть.

– А с сексом как? – спросил мужчина после паузы.

– Норм.

– А конкретнее? Как часто трахаетесь?

– Как видимся, так и трахаемся. По два раза за встречу обычно.

– А как часто видитесь?

– Два, три раза. В неделю.

– Норм, – сказал мужчина. – Писюн большой у него?

– Не меряла. Обычный. Сантиметров пятнадцать, наверное, – сказала девушка. – Мне нравится, удобный.

– И сколько по времени акт длится?

– Не засекала. Минут пятнадцать.

– Норм. Кончаешь?

– Через раз.

– До жопки допустила уже?

– Нет. Мне анал не очень нравится, а он не просит.

– Дай-разок другой. Мужики это дело ой как любят.

– Хорошо. Дам.

– Вазелинчику побольше, и как по маслу пойдёт. Тем более член у него не очень большой.

– Поняла.

– Фу, о сексе заговорили, я аж возбудился.

– Что, прям встало?

– Криво встало, – усмехнулся мужчина. – Шорты мешают.

– Покажи!

– Смотри, – он кивнул на взбугрившиеся бриджи.

– Так не интересно. Штанцы приспусти.

– Не ерунди.

Они помолчали.

– А ты не думал, бать, что из нас с тобой получились бы неплохие любовники?

– Хоть сиськи у тебя клёвые, о таком я не думал. Я, конечно, немножечко извращенец, но не настолько.

– А мне такие мысли приходят иногда.

– Фрейда ещё никто не отменял, – хмыкнул отец. – Сок закончился, может, за пивом сгоняем? Вдруг холодильники заработали?

– Пошли, – согласилась дочь.

Девочка и слизняк

Маленькая девочка с мамой жили летом на даче.

Однажды мама копалась в огороде, а девочка познавала окружающий мир. Совершенно случайно девочка наткнулась на слизняка, медленно и склизко ползущего по полусгнившему брёвнышку.

– Мама, мама! – закричала девочка радостно. – Здесь слизняк!

– Поцелуй его, – загадочно улыбнулась мама, – и может быть, он превратится в принца.

Маленькая девочка кривилась, морщилась – больно уж слизняк был противный. Но девочке очень хотелось заполучить принца – и она поцеловала слизкое студенистое существо.

Принц оказался таким же маленьким, как и девочка, но толстым, ленивым, чрезвычайно прожорливым и, ко всему прочему, с наисквернейшим характером. Но делать было нечего, ибо принцев не выбирают. Маме пришлось прописать его в свою квартиру, так как своего замка у принца почему-то не оказалось – как и всего остального.

На следующий год девочка пошла в школу. Принц же не соизволил – он целыми днями возлежал на диване, уткнувшись в телевизор, и поедал бутерброды.

Когда девочка и принц повзрослели, они поженились – хотя ни капельки друг другу не нравились. Девочка закончила институт и пошла работать, а принц всё так же продолжал пролёживать диван, толстея день ото дня, злобно и недовольно ворча на свою принцессу, когда та, усталая, приходила домой с работы.

Жили они очень долго и очень несчастливо и умерли в один год.

Ушедшее

Светлане Битюцких

It was many and many a year ago,

In a kingdom by the sea,

That a maiden there lived whom you may know

By the name of Annabel Lee <…>

She was a child and I was a child,

In this kingdom by the sea,

But we loved with a love that was more than love —

I and my Annabel Lee…

Edgar A. Poe[1]

Ей было шесть лет, мне только-только исполнилось семь. Два небольших дачных домика, которые её и мои родители снимали на лето, стояли по соседству. Родители наши не ладили, – но мы с Дашей были неразлучны весь тот скоротечный август. Нам всегда было весело и хорошо вдвоём, что бы мы ни делали – попеременку играли то в девчачьи, то в мальчишечьи игры, ходили в лес, на речку или просто бродили по посёлку. Я очень привязался к ней – засыпал, представляя её, просыпался с мыслью о ней, и даже во сне, почти каждую ночь видел Дашу.

Однажды мне не спалось; глядя в окно, я думал о ней – о том, что она удивительная девочка, такая, какой больше нет и не может быть на всём белом свете. И вдруг, всё моё существо наполнило необычное чувство – так призрачно-чёткий свет величавой луны наполнял тесную комнатушку, где я лежал на кровати и чувствовал себя по-настоящему, совершенно счастливым – в первый, и, пожалуй, последний раз в жизни.

На следующий день мы пошли купаться на речку. Было очень жарко, и мы долго барахтались в ледяной проточной воде. Когда наконец вылезли на берег, уставшие и довольные, я объяснился ей в любви – просто сказал:

– Я люблю тебя, Даша.

Она немного помолчала, ласково и одновременно строго на меня глядя, и так же просто ответила:

– Я тоже тебя люблю.

Я подумал, что нужно поцеловать Дашу; нагнулся к её лицу, почувствовав терпкий запах загорелой кожи и свежей воды – и у меня сладко закружилась голова. Губы у Даши были пухленькие, яркие, густо-красные, словно от сока спелой малины; зажмурив глаза, я прикоснулся своими губами к её, малиновым.

– Ну вот, теперь мы должны пожениться, – деловито произнесла Даша.

И хотя я был с ней полностью согласен, мне стало смешно – мы, такие маленькие, а теперь должны пожениться; но я сдержал смех, открыл глаза и серьёзно подтвердил:

– Конечно.

И, под стремительное журчание быстрой речушки, мы бесконечно долго обсуждали, как поженимся, будем жить дружно и никогда не ссориться, как подружатся наши родители и мы станем одной большой семьёй.

А потом Даша уехала. Видимо, родители неожиданно решили вернуться в Москву, и по какой-то причине не отпустили её попрощаться со мной. А я не знал её телефона, где она живёт, не знал даже её фамилии.

Мне казалось, что жизнь моя кончена. Я ушёл на речку, на то место, где мы объяснились друг другу в любви, лёг на землю, уткнулся лицом в траву – и зарыдал. Рыдал и рыдал, рыдал безудержно, безутешно. Потом встал, с решимостью подошёл к самой воде… но мне сделалось страшно. Кинуться в проворный поток, навсегда скрыться под этой ледяной водой – я понял, что не могу этого сделать. Вытер слёзы и побрёл домой.

А первого сентября я пошёл в школу. Громада новых впечатлений постепенно заслонила собою образ Даши. Я стал забывать её, и через какое-то время забыл совершенно. Я окончил школу, отслужил в армии, отучился пять лет в театральном институте; полтора года проработал в захолустном провинциальном театришке, разочаровался в искусстве, вернулся в Москву и стал зарабатывать деньги, случайно устроившись в довольно крупную торговую фирму.

И вот однажды, безуспешно пытаясь разогнать скуку в средней руки московском клубе, у стойки бара я увидел её. Не знаю, как я смог узнать её; но сразу понял – это она. И мгновенно, ярко и живо, будто это было совсем недавно – вспомнился тот двадцатилетней давности август.

Я подошёл; она была в мини-юбке и откровенно-открытой блузке; перед нею рюмка – наверное, водки – и пачка «Петра».

– Даша, – неуверенно, то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал я.

Она быстро повернулась ко мне. Она сильно изменилась – до неузнаваемости. Худа, поджара; черты лица мелкие и резкие; губы – когда-то пухлые и малиново-красные – стали тонкими и поджатыми. В выражении слегка осунувшегося лица – она много курила, и, видимо, пила – и во взгляде маленьких, сильно накрашенных глаз появилась какая-то озлобленность, стервозность; и всё же это была она, и она была – пусть не красива, но привлекательна – привлекательна, может быть, именно этой стервозностью.

Непонимающе-пристально смотрели на меня маленькие, агрессивно-накрашенные глаза. Она меня не узнала; и когда я сбивчиво, коротко напомнил ей, что было тогда, двадцать лет назад – хоть и сделала вид, но не вспомнила меня. И всё-таки поехала со мной.

У меня на кухне, почти не разговаривая, мы выпили две бутылки плохого грузинского вина; потом я робко, так же, как тогда, поцеловал Дашу. Её тонкий язык – мне показалось холодный, змеиный – остро скользнул мне в рот.

Всё получилось быстро, судорожно и холодно. Когда я проснулся, она уже ушла.

Больше мы никогда не виделись.

Пылающий закат

В лёгких, просторных одеждах бесстрашно стояли они на самом краю крутого обрыва и вдумчиво созерцали волшебный злато-багряный закат. Далеко внизу серебристо змеилась неширокая речка, за ней по пологому склону начиналось бескрайнее поле богато колосящейся пшеницы. Вдалеке по краям поля смутно чернели полосы непроходимых смешанных лесов. Невыносимая дневная жара незаметно сменилась благостной прохладой. Редкие кучевые облака недвижно висели в насыщенном густым ароматом трав, блаженно посвежевшем воздухе. Однообразно, образуя неумолчный гул верещал сонм кузнечиков.

Юная княжна Елена Петровна и молодой граф Лев Николаевич нежно держались за руки.

– Отчего при взгляде на такую красоту мне становится чуточку грустно, Leo? – молвила княжна рассеянно.

– Это хорошо, Helene! – отозвался граф зычным баритоном. Он чисто выбрился перед свиданием и умеренно благоухал английским одеколоном. – Глядя на вас, я тоже иногда грущу. И мне становится очень хорошо и покойно.

– Отчего же вы грустите, Лев Николаич? – спросила княжна как бы даже с лёгкой обидой. – Разве вам не хорошо со мной?

– Избави Боже, милая Елена Петровна! – проговорил граф испуганно. – Вы вовсе не так меня поняли! Я же сказал: мне очень хорошо и покойно с вами! Ведь вы тоже грустите, глядя на этот прекрасный закат, Helene?

– Грущу… немного.

– Ну вот! – обрадовался граф. – Но это же не значит, что вам от него становится плохо. Не так ли, Helene?

Княжна огладила ладонью светлое золото вьющихся до лопаток волос.

– Не значит… – молвила она тихо.

Они немного помолчали. Солнце скрылось за большим облаком, окрасив его сказочным багрянцем.

– А я Ницше читать начала, – сказала Елена Петровна. – «Also sprach Zarathustra».

– И охота вам портить глазки эдакой чушью! – отозвался Лев Николаевич. – Почитайте лучше Шопенгауэра, «Die Welt als Wille und Vorstellung».

– Шопенгауэра я читала…

Граф нерешительно положил по-мужицки широкую ладонь на ёё поясницу. Опустил руку ниже, ощупывая упругие полукружья её маленького задочка.

– Ах, Helene, какая сладкая у вас жопочка!

– Сладкая? – она выделила это слово интонацией и тихонько рассмеялась. – Только для вас, Лев Николаич!

Он сжимал пальцы всё смелее и настойчивее, и просторные шёлковые брюки стали ему тесны. Неотрывно глядя на закат, Елена Петровна одной рукой расстегнула ему гульфик. У графа был огромный уд, что являлось приятной необычностью для аристократа – весьма длинный и объёмистый, толще её запястья, и княжна даже не могла целиком охватить его своими тонкими красивыми пальчиками с аккуратно подстриженными и тщательно отполированными ноготками. Левой рукой Елена Петровна расстегнула застёжку на юбке, и та упала на траву.

– О, Helene! Вы сегодня без исподнего?

Лев Николаевич запустил пальцы в мягкий золотистый пушок, и у княжны непроизвольно поджался живот, она задышала чаще.

– Oh mon comte, je vous aime!.. – Елена Петровна сжала пальцы сильнее, ощущая под ними мощный ток крови, и стала двигать изящной кистью.

– Et je vous suis! Et moi! – вымолвил граф через силу и неистово, обильно выпростался, выдохнув через нос и издав странный утробный звук.

Через полминуты тихо дрогнула и княжна. Некоторое время они молча стояли, не отнимая друг от друга рук. Елена Петровна чувствовала, как тяжелеет и успокаивается в её руке могучее орудие. Она наконец отпустила графа, грациозно подняла с травы и надела юбку.

– Однако, весьма посвежело, – заметила она.

– Бесспорно, – Лев Николаевич привёл себя в порядок и застегнул гульфик. Достал серебряный портсигар, и они с наслаждением выкурили по душистой голландской пахитосе.

– Я пойду, пожалуй. Папаша будут волноваться, – молвила Елена Петровна. – До завтра, милый Leo!

– До завтра, милая! – горячо отозвался граф. – До завтра, моя любимая Helene!

Закат догорал.

Конец Света

– Здравствуйте, дорогие телезрители. Вы смотрите новости на первом канале. Ведущая в студии – Ольга Раскорякина.

У дикторши большой рот. Она неряшливо накрашена. Говорит не очень внятно.

– Главная новость, как вы уже догадались… Да, да, да!.. Конечно же, Конец Света. Итак, о светопреставлении уже можно говорить с полной уверенностью. Учёные подсчитали, что как максимум через десять часов гигантская комета, наречённая астрономами Цербером – хуй знает, почему именно Цербером – войдёт в атмосферу Земли.

На экране появляется нечёткое изображение огромного раскалённого шара, несущегося в безвоздушном пространстве. Изображение сильно искажается и пропадает.

– Вот так, дорогие телезрители. Через пару часов эта невъебенная хрень прохуярит нашу несчастную планетку насквозь. Ну, может быть, и не насквозь (учёные выдвинули на этот счёт несколько гипотез, но ни одну из них нельзя считать доминирующей), но со стопроцентной гарантией можно заявить одно: человечеству наступит полный и бесповоротный пиздец.

За кадром приглушённо, но отчётливо слышен пьяный смех.

– Эти самые сраные учёные, которые запустили человека в космос, которые изобрели атомную бомбу и стали клонировать животных, ни хуя не могут сделать с этим распроёбанным метеоритом… А теперь новости из Ватикана. Самое, блять, время. Алексей?

На фоне ватиканского дворца мужчина педерастичной наружности. Всклокоченные волосы, давно небрит. Голос высокий и манерный. Площадь запружена беснующейся толпой.

– Новости неутешительные… Если сейчас вообще могут быть какие-нибудь утешительные новости. По слухам, судя по всему правдивым, понтифик Иоганн Себастьян второй снял трёх проституток, двух <…>, и закрылся с ними в рабочем кабинете. М-да, недаром великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский лютой ненавистью ненавидел католицизм… На улицах Рима творится неописуемое. Все беспорядочно сношаются, пьют и дебоширят. Все магазины разграблены…

К комментатору подскакивает бритоголовый парень в кожаных штанах, голый по пояс, и бьёт его кулаком в ухо. Комментатор с неожиданной ловкостью отвечает ударом на удар, валит хулигана на асфальт, и, матерясь, молотит его ногами. Камера показывает это крупным планом.

– Простите… Полный беспредел! – комментатор, тяжело дыша, поправляет галстук. – Ольга?

– Что-нибудь ещё, Алексей?

– Я уже несколько лет мечтаю отыметь тебя, Оля.

Ольга Раскорякина хихикает.

– Вообще-то я думала, что ты ***, Лёша.

– Вообще-то я ***. А точнее – три***. В зависимости от ситуации.

Дикторша опять хихикает.

– Надо было подкатиться. Я бы тебе дала, Алексей. Ты мне всегда нравился. С вами был специальный корреспондент первого канала в Риме Алексей Содомигер. – Ольга берёт большой высокий, наполовину полный стакан, одним духом осушает его. Затем кричит кому-то, стоящим за камерой: – Мужики, бля, ну даст кто-нибудь сигарету?!

Её сильно качает из стороны в сторону.

– Дорогие телезрители… ик… простите ради бога! Мы тут все бухие в сиську, ик… Короче, счастливого вам пиздеца, болезные мои! Я пошла делать минет, ик, Косте Бернсу. Он давно просил, а я что-то всё динамила. Порадую напоследок. – Дикторша с трудом встаёт. – Да, чуть не зыбыла! Ик! Всю жисть об этом мечатала, ещё в своей Таракановке! Дорогие телезрители, пошли вы все на хуй!!! Ик…

Щёлк.

– …столпы новой российской литературы: Дарья Маринина, Маня Донцова и Ярославна Пашкова. Они собираются отметить Конец Света в Новопеределкино, в узком семейном кругу. Многомиллионным тиражом разошёлся их последний роман, написанный в тройном соавторстве, «Джульетта любит «Невское».

На по-модному небритом лице ведущего выражение скуки и брезгливости. Его перекосило так, будто только что ему под нос сунули использованный презерватив. Он сидит на высоком стуле, полусогнувшись, опершись одной рукой о стеклянный столик.

– Скандально известный писатель-копроед Владимир Пташкин прилюдно совершил со своими дочерями-близняшками несколько извращённых половых сношений, а затем, вместе с ними, свёл счёты с жизнью, прыгнув в канализационный отстойник. Последние его слова были: «Сначала умерла литература, теперь гибнет мир! Я бессмертен, и в следующих воплощениях я опять буду жрать…»

Щёлк.

Красная площадь. Концерт. Молодёжь неистовствует. Пиво, водка, пот и сперма льются рекой.

– И не забудьте: спонсор нашего концерта пиво «Клинское»!! – орёт в микрофон конферансье Пелдис Вельш. – Пусть последним, что вы почувствуете, будет вкус пива «Клинское «Светопреставление»! «Клинское» forever! А теперь единственный и неповторимый, наш богоподобный гуру Лев Львович Расчёскин, с новой, написанной как раз на наш случай песней! Встречайте! Вот он, божественный!

У Расчёскина бакенбарды а ля Пушкин, он по обыкновению обдолбан.

В последний раз я вижу эти сте-е-еепи,В последний раз я вижу Будду на кресте-е-е!В последний раз несуществующее кепиБолтаться будет на моей елде!Я Будда сам. И что вдвойне отрадноОтдашься мне, печальная страна…

Заслышав томно блеющий голос Гуру, зрители ревут от восторга, заглушая кумира.