Журнал «Парус» №95, 2026 г

Мама тепла, и солнце греет…

Но лишь успев глаза открыть,

Комок пушистый холодеет.

Как пережить нам эту жуть!

Бессмысленный вселенский ужас!

Словно порвалась жизни суть,

И в сердце — мертвенная стужа.

Каждый, рожденный чтобы жить,

Приходит в мир — и не находит

Того, к чему он призван был —

И лишь судьба, как горе, бродит.

И замерзает, как комок,

В надежде безнадежной сердце —

Никто ему помочь не смог,

А смерть приоткрывает дверцу.

И не нашло оно людей,

В которых сбудутся надежды,

И не нашло счастливых дел,

А смерть уж закрывает вежды…

Хайку

Не весеннем ветру

жмется к маме котенок.

Один только выжил.

* * *

Ласковый кот

изъеден клещами.

Скоро умрет.

* * *

У кошки бродячей

пятеро котят.

Обреченные.

* * *

Сладко сосет

чужую кошку

маленький манюпусь.

* * *

Котенок брошенный

прибился к старой кошке.

Здравствуй, мама!

Михаил НАЗАРОВ. Размышления любомудра (продолжение)

9 мая 2025

(Рифмованные раздумья после прослушивания новостей 9 мая 2025...)

Дыханьем Неба просвещён,

и окрылён, освобождён,

и лучше хлеба окормлён —

то был мой «гумилёвский» сон...

Но где же он?

Мелькнувший счастья отголоском

и вновь растаявший в эфире,

как сказка о Небесном мiре,

которого у нас не будет

в земном и лживом, злом и плоском,

в котором быт наш многотруден

в заботах и грехах расплёскан...

Весь коммунизм ваш изначально

был проявленьем сатанизма:

«до основанья разрушеньем»

благого мiра и Отчизны,

любви, души, и веры в Бога...

Издох марксизм ваш, лишь изжога

Осталась нам, а вам — блевотина*

в кровавой псовой тягомотине.

В ней ваша «скрепа государства» —

антихристова злого царства.

Блевотиной полны и карты, книги,

цензура, города, «святейшие» интриги,

и речи власти, что всегда «от Бога»

(хоть даже если власть Магога),

и наша армия, и дети

несчастные за вас в ответе

пред Господом, Который дал

нам шанс прозренья...

Но настал

конец Его долготерпенья?..

Мiр валится в кромешный мрак.

Был дан и нам последний знак.

Уж не призвать виденье сна —

прошла сумбурная весна,

нам данная для очищенья

и долгожданного спасенья...

Нас снова душат кумачом

и вновь усатым палачом...

и вездесущим Ильичом,

чьи мощи как окошко ада

нас облучают вонью смрада...

И длится пир среди чумы

всё той же Мiровой войны,

в котором всё живём и мы —

народ безмолвный и без Бога...

Осталось до конца немного,

если продолжат бесы пир...

Не для того терпел Бог мiр

и создавал Россию в мiре,

Чтобы участвовать в бесовском пире...

Как пес возвращается на блевотину свою,

так глупый повторяет глупость свою»

(Книга Притчей Соломоновых, 26:11)

Искусственный неинтеллект

Годичные кольца на Древе Познанья

прибавились мощно в греховный наш век:

учёные люди склепали созданье —

Искусственно вызванный Неинтеллект.

Он мыслить умеет не самостоятельно,

а только по чьей-то машинной программе,

чтоб жизни конец наступил окончательно

и боги рогатые правили нами.

Чтоб не было больше Любви и Свободы,

чтоб жизнь заменил нам экран виртуальный,

и чтобы исчезли из мiра народы,

и только один оставался сакральный,

для власти которого мiр создан богом,

так верит он и готовит Магога

как символ последней эпохи конца

истории, мiра, — терпенья Отца...

Лишь ради «остатка» способных к спасенью

Господь продлевает годичные кольца

планеты, кружащей в пространстве под сенью

защитной последней от жгучего солнца.

14.1.2025

К Новому году стихи русских поэтов

Нищий у Колизея

По легенде, в глубоком колодце

можно днём свет звезды увидать.

Так и в нищем бродяге найдётся

потайной благодати печать.

Покорившись судьбы непогоде,

он живёт, как в последние дни,

и в условиях смертной свободы

свет звезды той в душе он хранит.

Ничего для себя не имея,

кроме жизненной нити убогой,

счастлив он у стены Колизея

подаяньем из мiра другого.

А когда-то на этой арене

умирали за веру святые

тоже нищие, злобы мишени,

и счастливые дети земные.

Получали награду Небесную.

Но теперь их там вовсе не чествуют:

говорят, что легенда придумана,

может, нищий о них ещё думает?..

Почему тот бродяга бездомный?

Почему не ужился он в мiре,

но «отстрелян» за что-то, как в тире,

Злым стрелком как мишени подобный?

Колизей и в России был, кстати,

кровью землю он нашу покрыл.

Нищий этот сейчас на Арбате

со звездою в душе и без крыл...

И народ наш таков ведь по сути:

он ограблен, расстрелян, обманут...

И земля в истуканах иудиных

оскверняется, в ад её тянут

и жрецы и политики дружно

в сатанинской упряжке натужно.

Но наш нищий свободен от скверны,

если Богу останется верным.

Может быть, потому он и нищий,

что от власти подачек не ищет.

2025

Воскреснут сожжённые храмы

Устало Земля уже вертится,

но праздники люд веселят.

взирает Большая Медведица,

как храмы горят и горят...

Горят на Руси и в Европе...

Рогаты теперь геростраты:

не нужны им славы сиропы

им радостны Бога утраты.

В ЕС из соборов мечети

устраивают повсеместно,

и в них осквернители-черти

являются прямо из бездны.

Попрать христианскую память

пришельцам из ада не терпится,

так хочется им опоганить

часовенки-страстотерпицы

на русской земле, где иуды

кресты попирают повсюду.

Большая Медведица сердится,

но звёзды её далеко,

она лишь за нас перекрестится

по-русски в размах широко.

Уж слышится в Небе тревога:

сонм ангелов с трубами вещими,

трубят они вести от Бога,

давно уже мiру обещанные.

Спасением Божиих жителей

земная закончится драма

и где-то в небесных обителях

воскреснут сожжённые храмы.

Н., 19 дек. 2025 / 1 янв. 2006 г.

Послание Лермонтову

По небу полуночи Ангел летел

всё тот же, но горестный был.

О том, что грехи превышают предел,

он скорбные вести трубил.

Не нужен такой мiр ни людям, ни Богу,

в котором правители ждут машиаха.

И стадо народов их боги не смогут

спасти из пучины кромешного мрака.

Но «малый остаток» составят другие,

их Ангел сзывает от края до края,

для самой последней земной литургии

в преддверии чаемом вечного Рая.

То Стан всех Святых и Возлюбленнй Град,

он новым ковчегом для верных спасенный!

И к встрече его будет звёздный парад

и звуки небес зазвучат во Вселенной...

(М.Н., 2025 — К Году Змеи)

Тайна сердца

В нас бьётся сердце непрерывно

без выходных и отпусков

на службе жизни с тайной дивной

сокрытых в нем добра ростков.

Сердечный бой в нас Богом вложен,

и говорят, не только бой,

не тиканье часов несложных,

ведь в сердце есть духовный строй.

Вместилище души и Божьей —

чувствительной сердечной искры,

которой совесть нас тревожит,

коль недостаточно мы быстры

в движеньи к должному итогу

и уклоняемся от Бога.

Врач-кардиолог православный

всё это призван понимать

и сердца бой лечить как равный

боец в бою за Русь, за Мать.

В бою всемiрном, древнем, вечном,

который начал Люцифер,

кардиология — род войск «излечных».

Вы санитары важных сфер.

Сердца — моторы тех дивизий,

которые на склоне лет

имеют важный опыт жизни,

и с ним воюют в гуще бед.

Ноябрь 2025

К празднику Собора врачей безсребреников

1/14.11. (III век). — Святые Косма и Дамиан Азийские. Собор Святых врачей-безсребреников

Русский язык

Язык — наш священный таинственный мiр,

дарованный нам, чтобы быть человеком,

чтобы высокий словесный эфир

пустил нас в пространство духовных парсеков.

Там ангелы с нами общаются Словом,

и все Откровения Словом изложены.

Там Слово живое под Божьим Покровом

И Словом дороги на Небо проложены.

А русское слово — наш храм драгоценный,

в нём высшие смыслы, язык Откровенья,

и Замысел Божий о мiре нетленный

и Свет, побеждающий тьму Воскресеньем.

12/25 мая — День филолога.

Сеня СКОРПИОН. «Тонкий ветер в застывшем пространстве…»

* * *

О чём так мечталось

Того не настало

А если встречалось

Безбожно и мало

Мне скажут об этом

Безумные птицы

В погоне за летом

Поломаны спицы

Где край всех чудесней?

Молчат демиурги

Пронзительной песней

Дожди в Петербурге

Остров

Сокрыт в густом тумане

Тайфунами омыт

Мой остров в океане

Жестоких скал гранит

Здесь каждый жизнью болен

Смятенье душу жжёт

Крылатый Ящер-воин

Туманы стережёт

Глядит устало в море

Людских не жаждя лавр

Хранитель Замка Горя

Мой стражник — Минотавр

Мы вечны и невольны

Лишь пасынки судьбы

Вздымает ветер волны

Глухие, как гробы

Сокрыт в густом тумане

Тайфунами омыт

Мой остров в океане

Над вечностью стоит

* * *

Листопад на далёких озёрах

Птичий клин в голубой пустоте

Искроцветит в летящих повторах

Желтый лист надо мной в высоте

За холмом изогнулась дорога

Двину дальше по ней в никуда

Жизнь в сентябрь светла и полога

Без резона входить в города

Столько золота в пёстром убранстве

Чуть прозрачных осенних лесов

Тонкий ветер в застывшем пространстве

Что-то шепчет чуть слышно без слов

В небесах переливы клавира

У оврага застынь, не дыши

Я сегодня один среди мира

Это счастье забытой души

* * *

По снегам, под ночь искристым

Вместе с месяцем лучистым

Чуть подёрнутым вуалью

Колокольчик звоном чистым

Рассыпается над далью

Путь нам выдался неблизкий

К ночи зябко среди поля

Но такая в жизни доля

У Непрядвы берег низкий

Светлым — радость, вольным — воля

Огонёк над миром реет

В тон небесным диадемам

Поздних путников согреет

Блеск звезды над Вифлеемом

* * *

Сон грядущий не опасен

Коли ты седой и чистый

Три кота придут из басен

Чёрный, рыжий и пятнистый

Тихо сядут на крылечке

Мир идёт неспешно к лету

Возле леса на просечке

Леший курит сигарету

Верно, возрастом столетен

Он всегда там – не новинка

Огонёк едва заметен

Словно звёздочка-росинка...

И всегда, на сон грядущий

Возле милого мне кута

Вдруг почудится идущий

Тот, что в поисках приюта

...Не придёт. В дорогах вешних

У бродяг иная слава

Он давно в краях нездешних

Ждать его не стоит, право

* * *

Рок мне подкинул фишку

В утро душа легка

Кот мне приносит мышку

По временам — жука

Город без интереса

Наши дела просты

Будем бродить вдоль леса

Нюхать вдвоём цветы

Год уж давно не новый

Только не в масть тужить

Выпал мне кот бубновый

С ним я и буду жить

Денисенко КРИСТИНА. Серебряной мелодией в твоё окно

Мазками тонкой кисти

Его деревья говорят все, как один,

О русском небе, русском поле, духе русском

Так убедительно и честно, что с картин

Исходит больше, чем феерия искусства.

Неважно, маслом прорисован ли закат,

Дубов густые тени филигранью синей

Ложатся в снег, на стены храма, и дрожат,

Тоскуя по опавшим листьям и России.

Художник, одарённый Богом, пишет грусть

По снежным зимам, жилистым дубам у речки,

Обласкан Сербией, но помнит наизусть

Как летом соловей в родном краю щебечет.

И что ни храм с его холста, бросает в дрожь,

И что ни юбка, то до пят зимой и летом.

От истинной глубинки глаз не отведёшь.

Она во всей красе художником воспета.

Им славен труд людской, их руки и сердца,

Их вера в Бога, простота дубов тенистых.

Так отражал Россию в зеркале холста

Колесников Степан мазками тонкой кисти.

И что ни полотно — к родным краям любовь.

Им Николай второй высоко восхищался,

Не потому, что тени как живые у дубов,

А потому что Родина духовна и прекрасна.

*Степан Фёдорович Колесников (11 июля 1879, Адрианополь — 1955, Белград) — русский живописец, один из участников общества «Община художников».

Свет

Я сотку тебе свет, мой друг.

Без станка и волшебной пряжи.

Из обыденных слов сотку.

Такой лёгкий, как пух лебяжий.

В нём запахнет весной миндаль.

В нём снегами сойдёт опасность.

Я последнее б отдала,

Лишь бы ты не грустил напрасно.

Я добавлю к той чистоте

Межсезонного неба омут,

Лик сикстинской мадонны, крест,

Чтобы горем ты не был тронут.

Колокольчиков синих звон

И альпийской лаванды шёпот

Я вкраплю, как святой огонь,

В полотна невесомость, чтобы

Ты услышал, как дышит степь,

Как орех молодеет грецкий,

Как умеет о светлом петь

Тишина обожжённым сердцем.

В живом саду

Здесь, на земле,

Где в лунную поверхность тёмных улиц

Твои шаги как в воду окунулись,

Досадно мне,

Что не вернуть

Цветенье скошенной снарядом вишне,

И о войне упоминать излишне,

Когда в дыму

Окурки крыш,

Когда поля вынашивают пустошь,

И в городских глазницах тоже пусто,

А ты молчишь.

Зажат февраль,

Как между молотом и наковальней.

Час от часу печальней и печальней

Ты смотришь вдаль.

Скворечник пуст

У чудом уцелевшего забора.

Пернатым отчий дом уже недорог

Ни на чуть-чуть.

Скворцов отряд

Несёт весну на крыльях словно знамя

Куда-то мимо, спешно и упрямо,

Не в этот сад.

Скажи, когда

Протянет солнцу молодняк вишнёвый

В молитве праведной свои ладони,

Пройдёт беда?

Когда вокруг

Распустятся набатом горицветы,

И будет пустошь в свежий цвет одета,

Не станет мук?

Дождусь ли я

Спокойствия и соловьиных трелей

В краю, где даже звёзды потускнели

В неровен час.

Не стану ждать

Твоих ответов, Ангел, я устала

Ночь начинать с конца, а не с начала,

И глядя в сад,

Жалеть о том,

Что и скворечник пуст, и ветки голы,

И скорбью наполняет альвеолы

Тревожный вдох.

Не обессудь.

Я знаю, день настанет, мой тихоня,

Скворцы о мире вишням растрезвонят

В живом саду.

Непрошеный снег

Отражение тянется к солнечным бликам,

К запорошенной снегом картине двора.

Даже снег возвратился и заново выпал,

Будто я по зиме тосковала вчера.

Будто свечи палила из желтой вощины,

Чтобы снег возвратился живым с СВО,

Или кот грустных глаз не сводил благочинно

С хлопьев снега, штурмующих наше окно.

Снег вернулся. Ворвался метелями в город.

Будто с минных полей отпустили на час,

На рассвет, на апрельское утро, в котором,

Будто слёзы на стёклах, снежинки скользят.

Отражение смотрится призраком в душу,

И молчит громче взрыва кассетных ракет.

Почему ты, как снег, с СВО не вернулся?

Почему сообщений две вечности нет?

Не сойти бы с ума, не писать бы стихами

Про непрошеный снег и незваную боль…

Возвращайся живым. Я тебя умоляю,

Будто снегом, тобой любоваться позволь.

Яблонька

— Ба, скажи, о чём ты грустишь порой

даже летним днём?

Белых облаков табор удалой

нем, как ты. О чём

говорить нет сил, и молчишь навзрыд

с яблоней в саду?

Отчего рука тонкая дрожит?

Плачешь почему?

Между вами связь? Яблоня, июль,

солнечная гладь…

Я под старый ствол ей попить налью,

буду потакать,

слушать, как листвой ясный день шуршит

в нежности лучей…

Грустная моя, я её, как ты,

научусь беречь.

Яблоню. Весь сад. Вымерзший орех

во второй листве.

Иву у реки. Сосны вдалеке.

Славного славней

тихое село Родины в красе

буйных красок дня…

Ба, скажи-ка мне, где соседи все,

правду не тая.

Их крыжовник цел. Я пойду сорву.

И бегом назад…

— Не ходи туда, не топчи траву.

Сколько повторять?

Там снарядов рой затянул пырей

сетью накидной.

Родина в беде… Яблоньку полей,

битую войной.

Меланхоличная

Шумит родная улица густой листвой

нестриженой черёмухи и белых яблонь.

Спины не разгибая, призрачный забор

поклоны будто в реверансе отбивает

тому, кто помнит краску на его щеках,

чья память соткана из самых светлых нитей…

И сердце плачет от наитий до наитий

рабыни божьей в целомудренных летах.

Вот шаг остановился у живых картин –

полотен сельской жизни на холстах убогих:

щекочет пятки низким облакам люпин

и вишни окунают в буйство красок ноги.

Пустые окна как глаза слепых старух.

В них страшно посмотреть, ещё страшней смириться,

что их хозяева домой, как с юга птица,

не возвратились после выпавших разлук.

Ни магазина, ни часовни. Тишь и глушь.

Разорванную цепь уныло пёс волочит.

И с каждым взглядом я всё больше дорожу

уже не тем, но всё же светлым домом отчим.

С него и начиналась Родина моя.

Пшеничные поля, акаций белых стражи...

Советская открытка снова в руки ляжет,

и встанет пред глазами прежняя семья.

И до мурашек по спине тоска пронзит

лучами проклятой луны оконный ставень,

и сад черёмухой расплачется навзрыд,

как будто ждёт, что я его от мук избавлю.

А я уеду завтра в город, где трамвай

не видел Родины моей меланхоличной,

с деревьев, без заботы дольше, чем обычно,

лишь пару веток над калиткой обломав.

Я тебя излечу, мой храм

Неприветливый край земли с шалашами из шкур ягнят,

Свет пытался тебя вскормить молоком ясных дней, но зря.

Там, где вечная тень хребта, где тимьян одурманил птиц,

У подножья горы волшба расползлась и туман повис.

Пало племя твоих сынов, как отары больных овец.

Я ж вернулась туда, где дом под покровом беды исчез.

Ноги помнят песок и соль, прах, развеянный на ветру.

Я тебя поперёк и вдоль, будто палубу, обойду.

На лианах, как флаги, сны выгорают от тёмных чар.

Что ни шаг, то сильней слышны скал обрывистых голоса.

Не пытайся меня спугнуть переливами горных рек.

Я осилю идущей путь, я летящей взлечу наверх.

Воет волком на звёзды стог из соломы былых времён.

В разлитой темноте никто хлеб ацтеков не жнёт давно.

Я тебя излечу, мой храм; изгоню, будто беса, хворь…

И в обиду гостям не дам, от которых исходит зло.

За порталом из шторма в рай были тучи и капал дождь.

Мой корабль, как кость застрял в горле птицы, не протолкнёшь.

Я вернулась, земля, прости, что так поздно, но как смогла…

На вершине твоей горы будет снова гореть маяк.

И торговцы вернутся в порт, и волшба обернётся в снег…

Даже там, где тимьян цветёт и рассеянный луч померк,

Птицы станут, как прежде, вить на деревьях гнездо к гнезду.

А я буду тебя любить… Хотя, нет, я и так люблю!

Надежда последний вздох

Море — волны в оковах льда, и каркас корабля в снегу.

Здесь зима до того щедра, что я справиться не могу

с мелкой дрожью костлявых рук, с чувством голода и стыда…

Эй, вы боги, там наверху, от чего увели сюда?

Тишина здесь — ни друг, ни враг, а молитва — вне храма вой.

Мне бы холод, как слог, прервать, и по талой воде босой

пробежаться, да в брызгах чтоб встало солнце, как маков цвет.

Я пила бы его взахлёб, будто радость, которой нет.

Море — зеркало, море — гнев, море — кладбище летних гроз.

Море скованно. Оробев, море холоду поддалось.

Длинный, ветра язык шершав, как поверхность замшелых плит.

В алеутских узорах трав одиночество крепко спит.

Бесполезно искать следы, в даль выкрикивать имена.

От людей, что не так просты, пустошь холодом спасена.

Эхо бьётся в ущельях гор недоверчивой стаей птиц.

И я верю с недавних пор, что я тоже смогу спастись.

Море сбросит оковы льда, солнце встанет в огне седом,

и корабль пойдёт назад, к берегам, где мой отчий дом.

Не могу я себе внушить, будто север не так уж плох…

Здесь отчаянье — крик души,

а надежда — последний вздох.

Моя молитва чередуется с тревогой

Под сводами, где ладан дополняет миг

Медовой нотой луговых соцветий Дона,

Где роспись древних стен застенчиво таит

И чистоту слезы, и праведное слово,

Металась девой с забинтованной душой,

В провале памяти, где нет ни дна, ни края,

Но божий ангел словно с неба снизошёл,

И я огонь церковным свечкам раздавая,

Прониклась к рыцарю на белом скакуне

Невольным трепетом и оторопи шквалом.

Я проживала вереницы ясных дней.

Ночей холодных вереницы проживала.

А он, копьём пронзая пагубное зло,

Внушал мне силы и надежды быть прощённой.

И хор церковный пел, и пальцы воском жгло,

Когда я не дышала, стоя у иконы.

Я — мать отеческих сынов в плену врага,

Я — мать калек и мёртвых, вы меня простите,

Я — мать артиллериста и штурмовика,

Георгия Победоносца о защите

Прошу, какой бы запоздалой ни была…

Моя молитва чередуется с тревогой.

Звонарь задаст минорный тон колоколам,

И город материнским сердцем тоже вздрогнет.

Монахиня

Не подлежит сомнению печаль твоей души

И музыкальность приглушенной лампами молитвы.

По вечерам ты память, словно угли, ворошишь,

И тёплые носки вязать для рядовых привыкла,

Вплетая веру в чудо и надежду с лицевой,

Вплетая веру в хрупкий мир и в лучшее с изнанки,