Бесчувственный Реставратор Империи 1

А значит: нельзя допустить даже ничтожного шанса, что тело, в котором я живу, принадлежало убийце.

А нынешний убийца…

Может быть подражателем.

Может быть его отцом.

Может быть человеком, который хочет вывести меня на след и поговорить. Или просто убрать своего безэмоционального ребёнка, который мог знать то, что знать не должен.

Он же не знает, что в теле его сына – я.

Звякнул колокольчик на двери – коротко и почти обиженно, будто хотел подчеркнуть, что наша неудавшаяся актриса Кира Викторовна всё-таки покинула помещение, сбежав с поля уже проигранного боя.

Гип-гип, ура мне, проорал я у себя в голове, а характер художника наконец-то выдал слабую, но такую долгожданную улыбку.

Ну вот, уже другое дело. Значит, даже из унылого говна можно слепить что-то похожее на живого человека.

Я отключил Дар – срок подходил, откат был неизбежен. Три… два… раз… и бахнуло так, будто мне молотком изнутри стукнули по черепу. Да, магических сил у меня немного, и тренировать этот Дар – то ещё удовольствие: нужно постоянно использовать навык того человека, к которому я подключаюсь. А ситуация далеко не всегда требует, например, мастерство плотника. Или… кхм… мастерство проститутки.

И такое в моём загашнике есть.

Зрение рухнуло. Опять. Побочка никуда не девалась, и я на ощупь, осторожно обходя витрину, направился к двери – нужно закрыться, пока мозги окончательно не расползлись по стенкам черепа. Оставалось всего пара шагов, по крайней мере так я надеялся, когда снова звякнул колокольчик – и за ним сразу прозвучал ещё один женский голос.

– Здравствуйте… вы реставратор? – голос был взволнованный, запыханный, словно она неслась через пол-квартала, боясь меня не застать.

"Да я прям сегодня популярен, – отметил я про себя. – Да, реставратор. Только слепой и медленный дурак, который должен был быстрее добраться до двери…"

Хотя чего я жалуюсь. Может, прилетит новый характер.

И деньги заодно.

Глава 3

– Да, я реставратор, – решил всё-таки ответить вслух.

И не успел договорить, как мне почти в лицо что-то ткнули. Очень близко. Девушка протянула руки вперёд – по ощущениям, и тот предмет, который я, по идее, должен был сейчас оценить и отреставрировать, оказался чем-то продолговатым, коричневым, сантиметров тридцать в длину. Формально – обычный предмет. Фактически… первые ассоциации в голову полезли такие, что я сам себя мысленно одёрнул: нет, сейчас точно не время для странных шуток.

– И что это? – спросил я вслух.

– А вы… вы что, не видите? – в голосе прозвучало искреннее удивление.

«Нет, не вижу ни черта», – хотел сказать я, но вместо этого спокойно произнёс:

– Вижу. Вы же к реставратору пришли.

Надо было тянуть время. Может, художник всё-таки не так сильно вкладывался в картину, и побочка соскочит быстрее. Иногда такое бывало: характер ложился крепко, а вот физические эффекты держались недолго. Был шанс, что мутное зрение отпустит не через пару часов, а минут за десять–пятнадцать.

– Вы принесли предмет, который нужно отреставрировать, верно? – продолжил я.

– Да. Да, всё верно, – торопливо кивнула она.

– Значит, этот предмет имеет определённую ценность, так?

– Так.

– Вот поэтому я и спрашиваю, – мягко произнёс я. – Что это?

– Ну… это ложка, – выдала девушка.

«Угу. Уже неплохо. Хоть не древний артефакт разрушения мира», – подумал я.

– Хорошо, – кивнул я. – Давайте рассмотрим её более детально. За моей стойкой.

Я развернулся и начал медленно двигаться в сторону прилавка. В теории, в моём прошлом мире она бы уже меня обогнала и стояла у стойки, слегка подпихивая меня, как NPC в игре, чтоб шевелился быстрее. Но мы всё-таки в Империи: тут с этикетом традиционно всё строже, людей с детства учат не давить друг друга плечами.

Ага. Щас.

Она легко обошла меня, шурша одеждой, и уже стояла у стойки.

Я даже не видел этого, но по шуму шагов, что она ушла вперёд и теперь, скорее всего, нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Когда она обогнала меня, по залу прошёл лёгкий шлейф запаха – и вот его я ощутил гораздо отчётливее, чем саму ложку.

Смешение тёплого тела, чуть влажного от бега, и тонких, аккуратных духов. Не тяжёлые, не душные – наоборот, мягкие, почти прозрачные, но с запахом, который цепляет. Где-то внутри, под слоем чужого унылого характера, организм вспомнил, что ему двадцать лет, что он живой и в теле молодого парня. Гормоны, видимо, решили напомнить о себе: сердце чуть ускорилось, дыхание стало глубже, и я даже на секунду отвлёкся от собственной слепоты.

«Вот ещё один плюс дара, – мелькнула мысль. – Как только на мне оказывается чужой характер, тело начинает жить чуть более нормальной жизнью. И если рядом оказывается девушка, мозг, оказывается, не только картины любит…»

Я всё-таки ускорился и добрался до стойки. Нащупал пальцами знакомый край, выровнялся, потянул из-под прилавка бархатный платочек, аккуратно расправил его, давая себе ещё пару лишних секунд.

– Можете положить её сюда, – сказал я, указывая на платок. – Ложку.

Она послушно положила предмет. Я слышал лёгкий стук дерева о дерево, чувствовал, как поверхность ложки чуть сместилась, когда она отдёрнула руку.

– Давайте я сначала представлюсь нормально, – продолжил я, навешивая на голос привычный профессиональный тон. – Меня зовут Ян Аронович. Я реставратор.

– Катя, – поспешно ответила она. – Меня зовут Катя.

– Отлично, Катя, – кивнул я. – Тогда давайте объясню, как всё это работает. Я могу привести практически любой предмет в состояние «почти нового». Насколько это вообще возможно без потери сути. Но… – я провёл ладонью над ложкой, просто фиксируя её примерный размер и форму, – часто к реставратору приходят не просто с железкой, а с историей. И на таких вещах бывают сколы, царапины, вмятины, которые и делают предмет ценным. Если я их уберу, сделаю из старой вещи новенькую магазинную – мы потеряем не только часть стоимости, но и саму память предмета.

Где-то внутри я честно признавал: да, отчасти я сейчас несу пафосную чушь, чтобы загрузить ей голову и выиграть время. Но процентов на пятьдесят это было чистой правдой: у любого достойного реставратора руками чешется сохранить патину, фактуру, следы жизни, а не отполировать всё до состояния дешёвого сувенира.

– Поэтому мне важно понимать, откуда эта ложка, – продолжил я. – Кто ей пользовался, что с ней произошло, как давно она в таком состоянии. Иногда вот ровно здесь, – я снова провёл ладонью над ложкой, – может быть царапина, по которой потом будут определять подлинность. Или скол на ручке, который и отличает оригинал от подделки.

Я говорил и чувствовал, как слепота начинает меня чуть-чуть отпускать. Совсем немного. Пятно передо мной перестало быть однородным: я начал различать светлые и темные участки, контур бархатной ткани, силуэт её руки на краю стойки.

Это были первые признаки того, что побочка отступает. Значит, хотя бы не на сутки ослеп.

– Так что, Катя, – подвёл итог я, – расскажите мне об этом предмете. И, если можно, о человеке, которому он принадлежит. Мне нужно понимать не только структуру предмета, но и историю.

Чуть-чуть я, конечно, приукрасил, но в целом сказал честно. И да, одновременно выиграл ещё немного времени, чтобы глаза наконец вспомнили, как это – видеть.

Она подалась ближе, почти ткнувшись в прилавок, и сказала тихо, но резко – будто боялась, что я снова начну лекцию:

– А без этого никак нельзя. Нам срочно нужно.

– Всем вам срочно нужно, – вздохнул я. – Но, к сожалению, нет. Я вам уже попытался объяснить. Могу ещё раз…

Я уже начал разворачивать очередную профессиональную тираду, когда она перебила, словно боялась, что я опять уйду в детали:

– Хорошо, ладно. Давайте я быстро расскажу. Это ложка нашего шеф-повара. Он ей пробует соусы. И он отказался работать, пока мы её не починим. Она треснула, держится на каких-то маленьких волокнах. И он сказал, что если ему её не восстановят хотя бы до состояния «как сегодня утром», он готовить не будет. Этого достаточно? Давайте начнём прямо сейчас!

Я кивнул – скорее по инерции, чем осмысленно. Зрение понемногу возвращалось: размытый силуэт ложки становился плотнее, контуры глубже. Да, действительно деревянная – старая, плотная, резная, с характерным узлом ближе к основанию. И трещина шла почти по центру, напрягая волокна так, что стоило нажать – и она щёлкнет окончательно.

Работать на мелких деталях я всё ещё не мог, но трещину стабилизировать – вполне.

«Одной каплю клея я точно попаду», – подумал я.

Но тянуть время было важно. Побочка спадала слишком быстро. Слишком – даже для меня. Значит, возможно, художник не так сильно вложился душой. Или использование второго навыка – часовщика – действительно ослабляет физический откат, когда накладывается поверх другого.

– Нет, Катя, – произнёс я вслух, – этого недостаточно. Как давно она у него? Это его личная? Семейная? Или он купил её на аукционе? Может, она принадлежала другому известному повару? Мне нужна история. Для предметов с душой иначе не работает.

Она уже делала шаг назад – явно собираясь куда-то бежать.

– Катя, – остановил я, – вы сейчас обратно хотите побежать? В ресторан?

– Да! А как иначе?

– Позвонить можно.

– Ой… точно! Извините.

Она торопливо достала телефон и… конечно… вышла из лавки. Хотя могла говорить здесь. Я только вздохнул: «Странная».

Когда дверь захлопнулась, я поднял ложку, проводя пальцами вдоль трещины. Раскол почти по центру, волокна расползлись, но не до конца. Повреждение несложное – но работу нужно сделать аккуратно, иначе шов будет видно даже издалека.

Я медленно, почти машинально подумал про себя.

Я уже знал, как её спасать. Деревянные вещи в этом смысле честнее людей: если с ними обращались нормально, они возвращаются в исходное состояние без истерик. Здесь трещина шла по волокну, ложка держалась, не раскололась пополам – идеальный вариант для быстрого ремонта. Стянуть трещину, чтобы волокна встали на место, загнать клей поглубже, втереть древесную пыль, потом аккуратно срезать лишнее и подтонировать – классика. В прошлом мире для такого случая я бы взял хороший столярный клей или PVA с пищевым допуском, оставил бы минут на пятнадцать-двадцать, а потом дал бы ещё пару часов на набор прочности. Здесь всё чуть проще и чуть сложнее одновременно. Проще – потому что алхимики придумали свои «быстросхватывающиеся» составы, что-то вроде магического аналога «момент-клея»: капля, прижатие, пятнадцать секунд – и шов уже не разойдётся. Сложнее – потому что любой клей, даже самый чудесный, не отменяет физику: дереву нужно время, чтобы принять новый шов как родной.

Если говорить о нормальной, музейной реставрации, то тут всё дольше и зануднее. Сначала нужно точно понять породу дерева: не на глаз, а нормально, через структуру, через цвет в свежем срезе, через запах. Потом – сделать древесную пыль именно из такой же породы. Не просто опилки, а практически муку, которая забьёт шов и сделает его продолжением массива, а не чужеродной заплаткой. Дальше всё то же: клей, пыль, тонкая деревянная шпажка вместо пальца, чтобы не отполировать место ремонта до ненормального блеска, потом срезать лишнее лезвием, подшлифовать и подобрать тон. Не просто «коричневый», а именно тот оттенок, который у этого дерева на ручке, с учётом жира, времени, масла, которым ложку, скорее всего, натирали. В идеале её после этого ещё и пропитать маслом, дать ему впитаться, чтобы трещина окончательно исчезла не только с глаз, но и из структуры. На это нужно от часа до суток, в зависимости от того, насколько эта ложка устала жить.

Кате всё это, разумеется, рассказывать не было смысла. Если я сейчас начну грузить её породами дерева, фракцией щёпы и временем набора прочности, она либо расплачется, либо решит, что я издеваюсь. Ей нужно другое: простой выбор между «сейчас, но с ограничениями» и «идеально, но не сегодня». Поэтому то, что у меня в голове разложено на десятки нюансов, для неё я ужал до двух вариантов.

Катя подлетела ко мне:

– Всё-всё! Я уточнила! Это ложка его деда. Дед был шеф-поваром. Потом передал сыну. А тот – ему. Он говорит, что без неё «вкус не тот». И он готовить не будет. А у нас сегодня полный зал! Двадцать гостей! Если он сорвёт кухню – нас всех уволят. Меня – первой!

Она говорила быстро, сбивчиво, почти на грани паники. И впервые я услышал настоящую эмоцию – не придуманную, не нагнанную стрессом, а настоящую человеческую тревогу. И почему-то мне внезапно стало её жалко.

Я положил ложку на бархат, выровнял её пальцами и сказал:

– Екатерина, у нас с вами два пути. Первый – правильный. Настоящая реставрация. Я подбираю породу, делаю древесную пыль, заполняю трещину, вывожу тон. Ложка будет выглядеть так, будто ничего с ней не случилось. Но это не быстро. От часа до нескольких. Иногда лучше оставить её до завтра. Цена – сорок пять тысяч.

Она дёрнулась, но молчала.

– И второй вариант, – продолжил я. – Быстрый ремонт. Не реставрация, а именно ремонт. Я стяну трещину, проклею её алхимическим составом, сверху загоню пыль, выровняю шов. Через пятнадцать минут ложка будет рабочей. Шеф сможет ею пробовать соус, делать всё своё колдовство со вкусом. Но. И это важно – сегодня ей нельзя лезть в кипяток, в духовку, в горячие объёмы. Клей не успеет набрать полную прочность. Это ложка для пробы, не для переворачивания курицы. Цена – пять тысяч.

Она тяжело сглотнула. Я слышал, как у неё дрожит дыхание – не от страха даже, а от того, что весь её вечер может рухнуть на глазах.

– Подумайте. Вам нужно решить по какому пути пойти.

Катя метнулась к двери так быстро, что воздух сдвинулся. Уже на пороге она прижала телефон к уху:

– Сейчас, я уточню! Сейчас всё выясню!

Дверь хлопнула.

«Ладно. Пока она звонит – побочка пусть ещё чуть отступит. Глядеть вслепую на тон ложки – удовольствие так себе».

Я ждал, прислушиваясь к тишине.

Маленький ураган Катрина – теперь я уже спокойно так её называл – влетела обратно так резко, будто её сзади подгоняли вилкой. Выдохнула, схватилась за стойку и выпалила:

– Шеф сказал, можно! – выдала она с порога. – Сделайте так, чтобы сегодня работало… но чтобы потом можно было отреставрировать!

О, вот это я люблю больше всего.

Когда люди приходят не просто «склейте и дайте убежать», а с пониманием того, что вещь ещё должна жить дальше. Семейная ложка в третьем поколении – она заслуживает нормально «жить», а не умереть под слоем дешёвого клея.

– Хорошо. Но тогда сразу предупреждаю: такая работа дороже. Если я делаю обычный быстрый ремонт – это пять тысяч. Я просто фиксирую трещину, и всё. Но если вы хотите, чтобы потом ложку можно было аккуратно вскрыть и провести нормальную реставрацию, мне придётся работать бережнее. Буквально обходить каждый миллиметр, чтобы не разрушить волокна, а значит – использовать другие смеси, в другом количестве, и тратить больше времени на точное выравнивание.

Она заморгала, пытаясь понять разницу.

Я продолжил:

– Поэтому быстрый ремонт «с возможностью последующей реставрации» стоит десять тысяч. Это за то, что я сейчас заложу шов так, чтобы потом его можно было разобрать без потерь. А вот сама полноценная реставрация после этого уже выйдет не в сорок пять, а в семьдесят. Потому что мне придётся заново вскрывать трещину, вычищать всё, что я сделаю сегодня, доводить дерево до исходной формы, подбирать зерно, цвет, структуру и проводить обычную, уже нормальную работу.

Я перевёл ложку в другую руку, чувствуя её в пальцах так же ясно, как в прошлой жизни чувствовал старые иконы:

– Проще говоря: сегодня я поставлю ей временную «шину», чтобы она прожила вечер. А завтра придётся аккуратно «переломать» обратно и собрать заново, правильно. Если делать всё по уму.

Екатерина кивала уже без паники – просто стараясь уложить всё в голове.

– Хорошо… десять, так десять. Делайте. Главное – чтобы она сегодня работала. А потом я сама всё привезу. Хоть ночью.

– Тогда приступаем, – сказал я, – пока ваш шеф не решил устроить переворот на кухне.

Я взял ложку так, будто снимал мерку со старого раненого пациента – работа требовала точности, даже если она временная.

Я развернулся и пошёл в мастерскую. Зрение уже позволяло идти по коридору без того, чтобы поддерживаться за стены – ступеньки наконец снова стали различимыми. Правда, об одну я всё равно умудрился споткнуться, и ложка едва не вылетела у меня из рук. Последний миг – и я всё-таки поймал её, сам не понимая как именно.

За спиной раздался глубокий, облегчённый выдох.

– Всё в порядке, – сказал я. – Не обращайте внимания.

– Лучше поосторожнее… – голос Кати дрогнул, и в нём всё ещё гуляла нервная нотка.

Я дошёл до рабочего стола – того самого, на котором мог бы работать даже с закрытыми глазами. В мастерской по-прежнему стоял знакомый запах древесной пыли, масла и старых инструментов. Кому-то бы показалось, что здесь хаос, но для меня это был идеально понятный порядок. Я знал на ощупь каждую банку, каждую стамеску, каждый пузырёк.

Зрение так и не вернулось полностью. Но у меня есть вторая часть дара – активная. И сейчас она была нужна.

«Кто там по дереву… плотник? или резчик?.. Неважно. Главное – навык».

Да, откат будет сильный. Голова ударит так, будто меня приложили кувалдой. Прошлая волна боли только-только стихла, и риск получить вторую – почти гарантирован.

Плюс другой риск: поверх характера художника может лечь характер человека, который работал этой ложкой. Или того, кто вкладывал в неё душу. Два характера одновременно – всегда лотерея. Плюс ещё побочка, которая выпадет независимо от всего: дрожание рук, потеря вкуса, слабость – что угодно.

Но Катю выручать нужно.

И да, внутри всё равно шевельнулось что-то детское: если принцесса в беде, рыцарь должен её спасти. Даже если «дракон» – шеф-повар на грани истерики.

Я положил ложку на бархат и включил активный контур.

Выбрал нужный предмет из памяти – вспомнил тот рубанок, что мне приносили, как я подтачивал стамеску, удерживая лезвие под идеальным углом. Вспомнил движение пальцев, ритм, нажим. Навык лёг в руки спокойно и уверенно – как будто это делал не я, а кто-то другой через меня.

Я протянул руку влево, не глядя. Пальцы сами нашли маленький пузырёк.

Магический клей. Алхимики умудрились создать состав, который действует как мгновенный клей, но без вони, без токсичности и без того, чтобы через неделю шов снова разошёлся. Пятнадцать секунд – и трещину уже не раздвинешь.

Я открыл пузырёк: тонкий, чуть сладковатый запах ударил в нос. Легко, почти иголкой. Тот самый запах, по которому я мог определить качество клея даже в темноте.

Я подвёл ложку ближе.

Пальцы сами нашли точку, где нужно стянуть трещину: волокна должны встать так, словно их никогда не разрывали. Капля клея – глубже в шов.

Пятнадцать секунд тишины.

Катя за моей спиной даже не дышала.

Потом – древесная пыль.

Тонкий слой, аккуратное втирание, чтобы пыль легла в массив, закрыла шов, не дала блеска. Всё делалось на автомате, привычно и ровно – как будто это моя естественная среда.

Лишнее – срезать лезвием.

Пыль – убрать.

Снова провести пальцем – гладкость идеальная.

Ещё капля клея – зафиксировать край.

Пять секунд.

Да. Ложка выдержит сегодняшний вечер.

Глава 4

И вот он – этот