Бесчувственный Реставратор Империи 1

Если это так — я живу в теле сына невинного человека. Это эмоционально для меня значило бы много. Но юридически и практически это значило бы вот что: настоящий убийца до сих пор где-то ходит, и он, скорее всего, человек системы. Кто-то, у кого был доступ к улучшениям версии отца. Полицейский. Имперский следователь. Криминалист. Магистр магии следствия. Кто-то изнутри.

И это, возможно, самая страшная мысль. Потому что если убийца — человек системы, то стажёр-самозванка Кира, которая сейчас сбежала из моей лавки, могла быть отправлена ровно этим человеком. Не как настоящий следователь, а как пробный шар. Чтобы посмотреть, насколько хорошо я помню детали.

Или же я ошибаюсь и этот человек или очень богатый аристократ или очень бедный простолюдин, которому нечего терять. Но почему тогда его не могут найти? Что в нем такого особенного? Редкий дар? Полезные знакомства? Неприметная или наоборот приятная внешность?

Я задержал дыхание и медленно выдохнул.

Любой из четырёх вариантов, как я уже сказал, означал одно и то же.

Дело отца, формально закрытое, но висящее в архивах, поднимут заново.

Поднимут с современными техниками: новой генетикой, новыми магическими экспертизами, новым анализом улик. За семь лет криминалистика и магия следствия в империи сильно шагнули. То, что в своё время не могли проверить — теперь смогут.

А вместе с делом отца поднимут и биографию его сына.

И если сейчас всплывёт что-нибудь, что укажет на возможную причастность того мальчика — например, что он был не «жертвой обстоятельств», а, скажем, помогал отцу — мне придётся объясняться в условиях, в которых объясняться невозможно.

Потому что я ничего не помню. Потому что меня там не было.

Потому что в этом теле сейчас живу я, а не он.

Но посадят не его, а меня.

Я выпрямился над стойкой, выдохнул.

Художник внутри меня выдал слабую, невнятную улыбку — впервые за всё то время, что мы с ним сегодня знакомы. Видимо, увидеть, как кто-то посыпался ещё хуже, чем ты сам, ему было приятно.

«Хорошо, что хотя бы ты со мной, — подумал я ему. — Не самый весёлый собеседник, но в чужой компании приходится дружить с тем, кто рядом».

Я, не отрывая взгляда от стойки, потянулся рукой и собрал обе фотографии. Сложил их аккуратно. Убрал во внутренний карман фартука. Не на стойке же оставлять.

Пора было отключать активный навык.

Зрение часовщика, как и любая активная часть моего дара, работает не вечно. Оно держится столько, сколько у меня хватает магических сил, а магических сил у меня в этом теле — мягко говоря, не богато. Можно дотянуть до отката, можно остановить раньше. Если дотянуть — откат всегда сильнее. Если остановить раньше — откат послабее, но всё равно прилетит.

Я уже стоял на грани. Чувствовал, как у меня в висках начинает покалывать. Это была первая ласточка отката. Если её игнорировать, через минуту прилетит уже не покалывание, а молот по черепу.

Я решил отключить сам. Уж лучше слабый удар, чем сильный.

«Спасибо, мужик с часами, — мысленно сказал я ему. — Без тебя сегодня было бы веселее, чем хотелось бы. Закрываемся».

Три. Два. Один.

Удар.

Не слабый, как я надеялся. Полноценный. Будто кто-то изнутри по черепу стукнул деревянной киянкой — той, которой плотники забивают в место широкие куски дерева. Голова вспыхнула болью, в висках закрутило, в ушах тонко зазвенело.

Зрение рухнуло в обратную сторону.

Мир снова поплыл. Стеллажи стали серыми пятнами, окно — серым прямоугольником, стойка — гладкой деревянной поверхностью, на которой теперь снова не разглядеть мелких царапин.

И, конечно, знакомая мрачная тяжесть в груди — характер художника никуда не делся. Он ещё сидел во мне, и сидеть будет, по моим ощущениям, ещё час. Может, два.

Я оперся локтями о стойку и переждал волну.

«Замечательный получился рабочий день, Ян, — подумал я. — Слепота, унылая физиономия, посетительница, выдающая себя за детектива по тяжким, фотографии трупов на стойке, и впереди ещё минимум час слепых блужданий. Если так пойдёт дальше, к вечеру у меня будет, чем отвлечь психотерапевта на ближайшие три года».

Я начал двигаться к двери. Закрыть лавку.

Делать это нужно было ещё минуту назад. Один посетитель, имитирующий детектива по тяжким, мне на сегодня хватало. Если кто-нибудь ещё придёт — я просто не дойду до стойки целым.

Я добрался до двери на ощупь, нащупал замок, уже потянулся к табличке, чтобы перевернуть её надписью «закрыто» наружу…

Колокольчик звякнул.

Я не успел.

Дверь толкнули с той стороны раньше, чем я повернул табличку. Я отступил на шаг — больше по инерции, чем сознательно. В проёме появился размытый силуэт. Женский. Невысокого роста. От силуэта пахнуло холодным уличным воздухом и слабым, ровным, сладковато-цветочным духом — недорогими, но аккуратными духами.

Голос у вошедшей был молодой, запыхавшийся, торопливый.

— Здравствуйте, — выдохнула она. — Вы реставратор?

«Нет, слон в посудной лавке».

— Да, — сказал я. — Реставратор.

Слепой и медленный, но реставратор.

Деньги, как известно, не пахнут.

Но если сегодняшний день продолжится в прежнем темпе, то к вечеру я их даже понюхать не успею.

Глава 6

— Да, — сказал я, — реставратор.

Слово вышло у меня каким-то особенно вялым, потому что характер мрачного художника по-прежнему сидел у меня в груди, и любое слово сейчас падало с тем же тяжёлым выдохом, с каким поднимают мокрую куртку с пола. Если бы у меня в этот момент был выбор, я бы вообще ничего не говорил. Закрыл бы лавку, лёг на диван в задней комнате и пролежал бы там до вечера, тихо рассматривая трещины на потолке и выясняя, почему именно сегодня у мира оказалось столько острых углов.

Только выбор у меня сейчас был не богатый.

И не успел я договорить, как мне в лицо что-то ткнули.

Очень близко. Прямо к носу.

Я инстинктивно отпрянул, успел поднять руку, чтобы не получить этим самым предметом по подбородку, и в эту секунду поймал краем размытого зрения смутное движение. Девушка протянула руки вперёд, и в её руках был какой-то продолговатый коричневый предмет. Сантиметров тридцать в длину. Тяжёленький с виду, но не очень — то есть не ломик и не кочерга, что уже хорошо. Цвет у предмета был однородный, без бликов, значит, не металлический. Скорее, что-то деревянное.

Дальше распознать я не мог.

Потому что глаза у меня по-прежнему предлагали мне вместо мира акварельный пейзаж под дождём.

Внутри у меня в эту секунду пронеслось примерно одиннадцать мыслей одновременно — точное число я бы не назвал, но опыта прошлой жизни мне хватало, чтобы понять: голова работает быстро, когда тело не справляется. Первая мысль: что бы там ни было, в любой момент я могу это уронить, не сказав даже «ой». Вторая: эта девушка стоит совсем близко, и любой мой неловкий жест выдаст, что я не вижу. Третья: если она поймёт, что я слепой, а я ещё минуту назад называл себя реставратором, у меня репутация в Подольске посыпется быстрее, чем у звезды после плохого интервью.

И вот тут я первый раз в этом теле столкнулся с тем, в чём, оказывается, в прежней жизни у меня не было никакой подготовки.

Изображать зрячего, когда ты не видишь.

В прошлой жизни я делал в реставрации тысячи мелких трюков. Я умел чинить вещи, у которых сломан тот единственный кусок, который у нормальных мастеров обычно нельзя восстановить. Я умел блефовать перед заказчиком, когда не был уверен в подлинности предмета. Я умел уходить от прямых вопросов про сроки, когда сам не знал, успею ли. Но играть зрячего у меня не было повода ни разу. Я всегда видел.

Сейчас не видел.

И, что характерно, готового сценария «как это сыграть» в моей внутренней библиотеке не нашлось.

Пришлось сочинять на ходу.

— И что это, — спросил я.

Голос у меня вышел спокойный, вежливый, чуть-чуть скучающий — тот самый профессиональный тон реставратора, который слышит вопрос «оцените мою прабабушкину фарфоровую собачку» в среднем три раза в неделю.

— А вы… вы что, не видите? — спросила в ответ девушка.

В её голосе было искреннее удивление. Не подозрение, не насмешка, а именно удивление. Так удивляются дети, когда взрослый человек не может найти на полке очевидно стоящую банку с вареньем.

«Нет, — мысленно ответил я ей. — Не вижу ни черта. Видеть я перестал примерно час назад, когда дореставрировал картину одного несчастного художника, и вот теперь стою перед вами в режиме „вызовите врачей, тут реставратор без зрения,только моргает“».

Вслух я, естественно, сказал другое.

— Вижу, — сказал я. — Вы же к реставратору пришли.

Это, кстати, был хороший ход. Я в нём не упирался в её вопрос, а перевёл разговор в её зону. Она пришла. Значит, у неё есть проблема. Если я задам правильные вопросы, она сама расскажет, что у неё в руках, и я выйду из неприятной ситуации, не сообщив миру про свою слепоту. А кроме того, мне нужно было выиграть время. Мне нужно было хотя бы пятнадцать-двадцать минут, чтобы побочка хоть немного отступила. Иногда это случалось быстро, иногда медленно. Зависело от того, насколько крепко лёг характер автора. Если художник вкладывался в работу истово, до самого донышка души, ослеп бы я на сутки. Если вкладывался средне, побочка могла соскочить через четверть часа. Я ставил на средний вариант. Художник был мрачный, унылый и, судя по всему, немного халтурный по части полной отдачи. Хотя проверить это можно было только одним способом: подождать.

Подождать у меня, к счастью, был законный способ.

Реставраторы по своей профессии много разговаривают.

— Вы принесли предмет, который нужно отреставрировать, верно, — продолжил я.

— Да. Да, всё верно, — она торопливо закивала. Я этого не видел, но услышал по тому, как у неё качнулась голова. У людей, когда они кивают, чуть-чуть меняется голос, как будто они говорят сначала вверх, потом вниз.

— Значит, этот предмет имеет определённую ценность.

— Так.

— Вот поэтому я и спрашиваю, — сказал я мягко, — что это.

Молчание длилось ровно одну секунду.

— Ну… это ложка, — выдала она.

«Угу. Уже неплохо. Не древний артефакт разрушения мира, не оружие убийства, не какая-нибудь хитрая магическая штука, на которой можно повеситься, если неправильно держать. Ложка. Жить можно».

— Хорошо, — кивнул я. — Давайте рассмотрим её более детально. За моей стойкой.

Я медленно развернулся в сторону прилавка.

В теории, в моём прошлом мире она бы уже меня обогнала и стояла у стойки, причём, скорее всего, нетерпеливо стучала бы пальцем по столу, как пассажир в маршрутке стучит водителю по плечу, чтобы остановил «у вон той колонки, нет-нет, у этой». Но мы всё-таки в Российской империи. Тут с этикетом строго. Людей с детства учат не давить друг друга плечами, не лезть вперёд старшего, не перебивать собеседника. А реставратор в собственной лавке — это, по местным меркам, фигура с определённым весом. Чужого не толкают.

Ага.

Щас.

Она легко обошла меня, шурша одеждой так, что я даже не успел сообразить, в какую сторону она прошла, и уже стояла у стойки. По шагам было понятно, что она там нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Видимо, в её внутреннем календаре сегодняшний день был расписан так плотно, что даже минута стояния возле тёмного зала с выключенным светом казалась ей нерационально потерянным временем.

И в тот момент, когда она пронеслась мимо меня, по залу прошёл лёгкий шлейф запаха.

И вот его я ощутил гораздо отчётливее, чем саму ложку.

Запах был приятный. Не дорогой, без той тяжёлой, плотной парфюмерной ноты, которая появляется у духов, продающихся в имперских магазинах за неделю чужой зарплаты. Именно лёгкий — такой, какой носят молодые женщины, у которых есть вкус, но нет лишних денег. Тонкий цветочный верх, под ним что-то мягкое и тёплое, чуть сладкое, не приторное. И поверх всего этого — запах её собственного тела, разогретого спешкой, чуть влажного от бега. Она явно к моей лавке не шла, а спешила. И, судя по дыханию, очень быстро.

Я мысленно отметил эту смесь, и в эту же секунду внутри у меня шевельнулось то, что я давно не чувствовал.

Гормоны.

Двадцатилетние гормоны. Мужские. Те самые, которые у любого нормального двадцатилетнего парня обычно работают в фоновом режиме все двадцать четыре часа в сутки и не требуют отдельного приглашения.

В этом теле гормоны почти не работали. Точнее, работали не так, как у других людей. Тело у меня не выражало эмоций, а вместе с эмоциями у него куда-то делись и многие физиологические автоматы. Я мог месяцами не замечать ни голода, ни усталости, ни тем более интереса к женщинам. Это было не то чтобы приятно, но и не то чтобы напрягало. Просто факт. У этого парня, в чьё тело я попал, видимо, всё было выключено. Не сломано, а именно выключено, как бытовая техника, которую вынули из розетки и поставили в угол.

И вот сейчас, когда мимо меня прошла молодая женщина с тонкими духами и тёплым дыханием, у меня внутри щёлкнуло. Сердце ускорилось на пару ударов. Дыхание стало глубже. И в самом краешке внимания, под слоем чужого мрачного характера, появилась маленькая, забытая и почти трогательная мысль: «А вообще-то она, кажется, симпатичная».

«Стоп, — сказал я себе мысленно. — Спокойно. Художник. У тебя сейчас в груди мрачный мужик, у которого жизнь не сложилась. Какие женщины. Какая симпатичная. У тебя слепота, у тебя унылая физиономия, у тебя на стойке две забытые фотографии трупов. Возьми себя в руки».

Кстати, хорошо, что она не обратила на них внимания.

Художник внутри меня согласно вздохнул. Ему сейчас тоже не до женщин.

«Вот и хорошо, — сказал я ему. — Договорились».

Кстати, это была отдельная маленькая ирония моей жизни в этом теле. Когда характер автора накатывает мощно и крепко, у меня как будто возвращается на место то, что в обычное время сломано. Тело начинает жить чуть более нормальной жизнью. Не только эмоции включаются, но и какие-то базовые штуки, на которые я обычно даже не обращаю внимания. Я начинаю чувствовать запахи яснее. Я замечаю, как падает свет. Я замечаю красоту в людях. И, как сейчас, замечаю, что женщина, которая ко мне пришла, в общем-то, очень даже ничего собой представляет, насколько вообще можно судить о женщине по запаху и шуму её движений.

«Если когда-нибудь выйдет так, что я отреставрирую вещь жизнерадостного человека, — мелькнула у меня мысль, — мне нужно сразу убегать на безопасное расстояние от любых девушек. Иначе я могу натворить дел, в которых потом не разобраться».

Я ускорил шаг и тоже добрался до стойки. Нащупал пальцами знакомый край — гладкое полированное дерево, тёплое от дневного света. Выровнялся, потянул из-под прилавка бархатный платок, аккуратно расправил его. Этот платок я держал специально для подобных случаев. На него удобно класть мелкие предметы для оценки. Бархат не царапает поверхность, гасит блики и, что важно для клиентов, выглядит благородно. Любой клиент, который видит, как мастер кладёт его вещь на бархатный платок, чувствует, что к его вещи относятся уважительно.

Бархатный платок — это, на самом деле, маленькая хитрость профессии. Он стоит копейки, а психологический эффект даёт серьёзный.

— Можете положить её сюда, — сказал я, проводя ладонью над платком. — Ложку.

Я сделал этот жест медленно. В нормальных условиях я бы просто указал пальцем на платок. Сейчас я двигался ладонью, чтобы она поняла, куда класть, и одновременно сам почувствовал контур платка — какой у него край, где центр.

Она послушно положила предмет. Я слышал лёгкий стук дерева о дерево. Да, действительно, ложка деревянная, на это можно ставить. И почувствовал, как поверхность ложки чуть сместилась, когда она отдёрнула руку.

— Давайте я сначала представлюсь нормально, — сказал я и навесил на голос привычный профессиональный тон, тот самый, которым мне в прошлой жизни удавалось продавать восстановленные предметы за такие деньги, от которых у меня самого иногда краснели уши. — Меня зовут Ян Аронович. Я реставратор.

— Катя, — поспешно ответила она. — Меня зовут Катя.

Не Екатерина. Не Катерина Александровна. Не «Катерина из такого-то рода». Просто Катя.

Это, кстати, информация. У имперских аристократок, которые приходят к реставратору, представление по полному имени и отчеству — это рефлекс, на нём их строго натаскивают с детства. Имя в простой форме, без отчества и без рода — это либо очень близкий, доверительный круг (что между нами с ней явно не тот случай, мы первый раз видимся), либо человек из простолюдинов. Простолюдины в империи себя могут называть как угодно. Им нет смысла подчёркивать род, потому что рода у них нет.

Катя из простолюдинов. Это не плохо и не хорошо. Это просто факт, который объясняет, почему она такая бойкая. Аристократки не бегают по улицам. Аристократки приезжают на машине, заходят медленно, с отчеством и со всей ритуальной нерасторопностью. Катя примчалась бегом, без церемоний, и сразу сунула мне в нос ложку.

«Молодец, — мысленно отметил я. — Если ты так бегаешь по делам, у тебя в работе должна быть толковая голова».

— Отлично, Катя, — кивнул я. — Тогда давайте объясню, как всё это работает. Я могу привести практически любой предмет в состояние «почти нового». Насколько это вообще возможно без потери сути. Но…

Я провёл ладонью над ложкой, как бы фиксируя её примерный размер и форму.

— Часто к реставратору приходят не просто с железкой, а с историей. И на таких вещах бывают сколы, царапины, вмятины, которые и делают предмет ценным. Если я их уберу, сделаю из старой вещи новенькую магазинную, мы потеряем не только часть стоимости, но и саму память предмета.

Где-то внутри я честно признавал: да, отчасти я сейчас несу пафосную чушь, чтобы загрузить ей голову и выиграть время. Но процентов на пятьдесят это была чистая правда. У любого нормального реставратора руки чешутся сохранить патину, фактуру, следы жизни вещи, а не отполировать всё до состояния дешёвого сувенира. В прошлой жизни я однажды видел, как один молодой коллега в попытке угодить заказчику отполировал старинный серебряный подсвечник до состояния зеркала. Подсвечник до этого был прекрасен. Стал — никаким. Заказчик, кстати, остался доволен. Но настоящие коллекционеры от такой вещи отвернулись бы за километр.

Иногда история — это и есть ценность.

Поясню это чуть-чуть иначе.

Представьте, что у вас в семье есть кружка. Вашего деда. Из неё дед пил чай каждое утро тридцать лет. Кружка эта обыкновенная, фарфоровая, такие в любом магазине стоят рублей двести. На дне у неё крошечный скол. Скол этот появился после того, как дед однажды зимой уронил её на пол, и она чудом не разбилась. У вас в памяти это даже отложилось — вам было тогда десять лет, вы стояли рядом и переживали.

Потом дед умер. Кружка осталась.

И вот вы приносите эту кружку реставратору и говорите: почините.

Хороший реставратор первым делом спросит: что именно починить. Потому что если он сейчас уберёт скол, кружка станет «как новая». Будет выглядеть, как любая фабричная кружка из магазина. А вместе со сколом исчезнет ровно та история, которая для вас в этой кружке и была главной ценностью. Зимний день. Бабушка кричит из кухни. Дед смеётся. Скол.

Нет скола — нет деда. Только фарфор.

Вот за этим и нужна история предмета. Чтобы реставратор не отполировал то, что нужно сохранить.

Эту мысль я Кате, конечно, в таких подробностях излагать не стал. Я в неё ввернул только короткое «история — это часть стоимости» и продолжил по делу.

— Поэтому мне важно понимать, откуда эта ложка, — сказал я. — Кто ей пользовался, что с ней произошло, как давно она в таком состоянии. Иногда вот ровно здесь, — я снова провёл ладонью над ложкой, — может быть царапина, по которой потом будут определять подлинность. Или скол на ручке, который и отличает оригинал от подделки.

И в эту секунду я почувствовал, что слепота начинает меня чуть-чуть отпускать.

Не сильно. Но ощутимо.

Это всегда бывает не плавно, а ступенями. Сначала мутное пятно перед глазами становится не таким однородным. Появляются разные оттенки, разные плотности. Появляется граница между светлым и тёмным. Потом проступают самые яркие края, например, контур окна, на которое падает солнце. Потом — крупные предметы, очертания мебели. Потом — мелкие. Зрение возвращается слоями, и каждый следующий слой добавляет к картинке деталей.

Сейчас я был на самом первом слое.

Я различал светлые и тёмные участки. Видел контур бархатной ткани на стойке — он был темнее, чем сама стойка. Видел силуэт её руки, которая лежала на краю прилавка. И, что меня обнадёжило, мог различить тёмное продолговатое пятно ложки.

Это были первые признаки того, что побочка отступает. Значит, не на сутки.

«Спасибо тебе, мрачный мужик, — мысленно сказал я художнику. — Ты, оказывается, не такой уж и упёртый».

— Так что, Катя, — я подвёл итог, — расскажите мне об этом предмете. И, если можно, о человеке, которому он принадлежит. Мне нужно понимать н