Бесчувственный Реставратор Империи 1

Арон Родович

Бесчувственный Реставратор Империи 1

Глава 1

Мысленно я прикусил язык, как делал это в прошлой жизни, когда реставрировал картины.

Не знаю почему, но это всегда помогало мне сконцентрироваться. Внешне же ничего не менялось. Я отвёл взгляд от полотна и посмотрел в зеркало: двадцатилетний парень в тёмном фартуке сидел за мольбертом, ровный, спокойный, абсолютно лишённый каких-либо эмоций. На лице – ни одной тени, ни одного мускула, который бы говорил, что внутри него что-то происходит.

У этого тела своя плохая история. И именно в него я попал. Человек, который всю прошлую жизнь прожил на эмоциях… и из-за них же умер. Но сейчас это лирика.

Главное – тот самый кайф, который ждёт меня, когда я сделаю последние два мазка.

«Да улыбнись ты хоть чуть-чуть», – пытаюсь мысленно подбодрить себя и напрягаю мышцы лица. И да, у меня получается изобразить подобие улыбки, но это не эмоция. Это просто движение, которое я заставил тело выполнить. Настоящей реакции тут нет. Настоящей эмоции тоже. Эйфория внутри – огромная, живая, теплая – а тело будто не понимает, что с ней делать.

Очень странное существование: можешь управлять каждым движением, но никак не можешь проявить хотя бы крупицу того, что чувствуешь. Я слышал о болезнях, когда люди теряют эмоциональность, но не думал, что можно жить так – с эмоциями в голове, но снаружи быть каменной статуей.

Ладно, нечего растягивать. Пора заканчивать.

Я макнул кисточку в раствор, смыл старую краску и подобрал на палитре тот самый оттенок, который идеально ляжет на трещину. Цвет не должен выбиваться, он должен вернуться картине её прежний вид. Кстати, эта безэмоциональность иногда играет на руку – ошибок становится меньше, когда тело работает как чёткий механизм.

Вот она – заносится рука. Последний мазок. Кайф. Вот он, кайф. Он сейчас будет. И это тело наконец превратится из чёртовой каменной горгульи хотя бы в сияющего парня. Потому что уже надоело смотреть на ровное, пустое выражение лица. Я даже не могу сказать, выглядит ли оно хмурым или нет. Но тело, похоже, чувствует моё предвкушение: в пальцах всё-таки появилась лёгкая дрожь. Значит, эмоции есть – глубоко внутри, слабые, рваные, но есть.

Эта стенка между мной и телом никак не рушится, хотя я уже много раз получал тот самый всплеск, который жду сейчас. Мазок завершён.

О, да…

О, нет…

Художник, похоже, был очень хмурым человеком. Я повернулся в зеркало и увидел странное выражение – будто французский бульдог посмотрел на себя в понедельник утром. Губы опустились, взгляд стал тяжёлым, и мысли – такими же тяжёлыми. Мой дар работает максимально странно.

Как? Очень просто. Когда я завершаю реставрацию предмета, я получаю эмоции и характер человека, который вложил в него часть своей души. И тогда тело наконец может показывать эти эмоции. Но если попадается такой вот хмурый тип, то и я сам становлюсь хмурее тучи.

Зато теперь я могу нарисовать картину от нуля до конца. Нет, конечно, реставраторы и так художники – и по дереву работают, и по камню, и по живописи. Но полноценным художником назвать реставратора всё равно не всегда можно. Тут нужна муза, вдохновение, умение видеть то, что не видно обычному глазу.

А я, мать его, ещё и ослеп.

Это побочка. Пришла ровно в тот момент, когда я в последний раз видел своё лицо в зеркале. Нет, не полная темнота – просто всё размазано. Но что это сейчас у меня – близорукость или дальнозоркость – непонятно. Можно было бы попробовать взять очки, но они в другой комнате мастерской. А я боюсь, что разобью себе голову, пока туда доберусь. С пола я так и не убрал раскиданный инструмент.

Ладно. Закрою пока лавку. Чтобы никто не пришёл – какой из меня реставратор-оценщик-скупщик, если я ничего не вижу? Поднёс руки поближе – размыто. Подальше – так же. Что это? Близорукость с дальнозоркостью в одном лице?

Ну и прекрасно.

Спасибо тебе, великий магический дар, за такую безумную побочку и такой же характер человека.

Хотя… хотя бы сейчас я на самом деле чувствую, как лицо само грустит. Как губы опускаются. Как в глазах собирается влага. И всё это – не под моим контролем. Я действительно переживаю. Потому что по картине я ожидал совсем другого.

Весенний день. Девушки в ярких платьях. Белый лабрадор, перепачканный травой. Эта работа выглядела такой живой, такой солнечной… и я был уверен, что автор вложил в неё яркие, добрые эмоции. Поэтому я специально выкупил её, когда какой-то аристократический род распродавал имущество. Думал: здесь точно словлю весёлый жизнерадостный характер.

Вот как оно вышло.

Судьба любит пошутить.

Я на ощупь двинулся к двери, цепляясь за стены. Споткнулся обо что-то и едва не упал. Что там могло лежать? Ах да – я же сам оставил ломик для вскрытия деревянных коробок.

Я двигаюсь в сторону выхода и чувствую, как по щеке течёт слеза. Это, с одной стороны, приятно – наконец хоть какая-то эмоция выходит наружу, – а с другой… почему, мать его, именно такой унылый? Почему художник был таким мрачным? Почему он вложил столько тоски в такую яркую картину?

Я рассчитывал получить хорошую эмоцию, радость, тепло. А получил уныние. Судьба, мать её.

Я уже почти дошёл до двери, цепляясь за стены, пытаясь не рухнуть. Вляпался ногой во что-то, ударился больно и практически добрался до двери, ведущей в торговый зал.

Прекрасно. Унылый, слепой и ещё и спотыкающийся.

Ян Аронович Элистратов, гордость реставрационного дела, идёт закрывать лавку, чтобы никто не видел, что он сейчас представляет собой ходячий набор чужих эмоций и побочек.

И тут зазвенел колокольчик входной двери.

– Да мать его… – выдохнул я вслух и еле удержался, чтобы не выругаться громче. Отлично. Он ещё и матерился. Как теперь жить с этим комплектом? Точно надо закрывать лавку.

Я решил крикнуть из коридора – может, уйдут:

– Лавка пока не работает, товары не принимаем! Интернет пропал, перевести деньги не смогу! Света тоже нет!

По пути по памяти как раз дошёл до рубильника, нащупал его и вырубил свет – для убедительности.

– Видите? Свет тоже выключили. Так что ближайшие два-три часа лавка закрыта!

«Может, поверят, как раз побочка пройдёт, и я снова смогу видеть. В основном на это нужно несколько часов», – подумал я.

Но из зала раздался женский голос:

– Здравствуйте. Меня не интересует работа лавки. Меня интересует Ян Аронович Элистратов.

«В голове сразу мелькнуло: может, сказать, что его нет? Что его переехал трамвай… Трамвай… У нас в городе вообще есть трамвай? Нет. Ну и какой трамвай тогда мог меня переехать? Никакой. Значит, нужно идти», – мысленно буркнул я и крикнул в сторону двери:

– А вы по какому вопросу?

– Меня зовут Кира Викторовна Андросова. Детектив Имперской канцелярии по … – она замялась. – По особо тяжким делам, отдел убийств.

– Сейчас, сейчас, я иду, – голос у меня вышел каким-то грустным, будто у меня собака умерла. Хотя ни в этой жизни, ни в прошлой у меня её не было.

Вот он, вроде бы, торговый зал. Вроде. Ну, точнее, это он, но я его не вижу. Всё больше пятнами и оттенками цветов. Слева стеллажи с тем, что выкуплено и восстановлено. Справа – окно, выходящее на улицу; там сейчас, наверное, густо от людей – всё-таки два часа дня, час пик, если я правильно помню, когда в последний раз смотрел на часы. Кстати, сам себе злой Буратино, я и свою гостью не вижу. Полумрак из-за отсутствия света, так что она сливается с обстановкой.

Я решил обратиться к ней, чтобы понять, где она стоит.

– Что вам потребовалось от молодого лавочника, реставратора и скупщика? Кстати, ничего краденого, – решил добавить я на всякий случай. А сам уже считал ступеньки: вторая… первая… Вроде спустился и не убился.

– Что с вами? Вам нехорошо?

– Да нет, с чего вы взяли?

– Вы за стены держитесь.

– А… это… отсидел ноги. Картину восстанавливал, – быстро соврал я. «Я же не скажу ей, что я ослеп. Зачем?»

Нет, скрывать свой дар мне незачем – в нём ничего особенного нет. Но объяснять специфические способности – дело сложное. А я попал в мир магии, – альтернатива нашему миру, —только мир империи с аристократами и со всем этим…Такие дары как у меня встречаются, но редко. Они не уникальные – просто странные и, для большинства, бесполезные. Обычно стандартная стихийная магия, о которой можно было даже прочитать в моём прошлом мире в фэнтези книгах.

«В моём случае хоть что-то срослось. В прошлой жизни я был реставратором – так я в первые и узнал про этот дар. Когда в детстве восстановил старую игрушку. Но сейчас думать об этом некогда. Вопрос важнее: что от меня нужно имперскому детективу?»

Я подошёл ближе к стойке и, кажется, нащупал её рукой. Всё, значит, я у стойки.

– Так, а чем я вам могу помочь? – спросил я.

– Я бы хотела показать вам две фотографии. Возможно, вы знаете кого-то из этих людей?

"Ага, конечно… Даже если и знаю, то сейчас я никого не разгляжу. Но давайте посмотрим."

Фотографии, видимо, уже лежали на стойке.

– С вами точно всё в порядке? – спросила она.

– Да, извините, – я опустил голову, стараясь понять, где именно лежат снимки. Ага, вот они… два пятна, отличающихся от остальной поверхности. Значит, это и есть фотографии.

Я потянул руку – промахнулся. Со второго раза всё-таки нащупал одну, поднял, будто рассматривая.

– Нет, не вижу. Никого не узнаю.

Она замолчала.

– Что-то не так? – спросил я.

– Вы так спокойно смотрите на убитого человека.

Мать его! Конечно. Она же сказала – отдел по убийствам. Значит, это труп. Почему я сразу не понял?

– Вы понимаете, – сказал я как можно спокойнее, – я реставратор. Вижу картины и похуже: казни, бойни, драмы. Меня этим трудно удивить.

– Возможно, – кивнула она, – но убийства совершены так же, как и те, что приписывали вашему отцу.

Вот оно…

У этого тела действительно было прошлое. Точнее, не у него – у его семьи. Отец: серийный убийца, пропавший без вести, миф, тень, легенда. Парень, в чьё тело я попал, после этого оказался в интернате. А я переселился сюда, когда ему было всего четырнадцать. Уже без эмоций, без реакции. Возможно, он хотел покончить с собой – возможно. Я просто очнулся в этом теле, и всё.

Что теперь говорить? Что ответить этой женщине? Девушке? Даже не могу определить сколько ей лет, по голосу не всегда понятно. Грустно как-то.

Она стоит передо мной, ждёт. А я не могу даже понять, что у неё на лице – жалость, презрение или интерес.

Как мне вылезти из этой ситуации, если я даже не вижу, какие у неё сейчас эмоции?

Глава 2

Отец…

Если подумать, в прошлой жизни у меня тоже был отец – алкаш, никчёмный мужик, который не дал мне ровным счётом ничего. Поэтому всего добивался я сам. Я поднялся с нуля, закончил Университет Изобразительных Искусств – всегда тянуло к старинным предметам, к искусству, к тому, что пережило своих создателей. Эта тяга и привела меня в реставрацию. Со временем она стала не просто работой – страстью, смыслом, воздухом.

Пару хорошо выполненных заказов, несколько восстановленных икон… и вот однажды мне приносят старинные часы. Я отреставрировал их полностью: заменил несколько петель, убрал трещину так, чтобы её не было видно, перебрал механизм. За механическую часть пришлось обращаться к знакомому часовщику – но это была мелочь. А потом часы ушли на американский аукцион за два миллиона долларов. И среди озвученных фамилий прозвучала и моя, как мастера, восстановившего их.

С этого момента я начал становиться популярным.

С каждым годом – всё более востребованным. И чем выше росла моя известность, тем сильнее проступал характер: немного экстравагантный, немного психованный, полностью помешанный на своей работе.

Это – и привело меня в могилу.

В этой жизни, у парня тоже был отец. И, наверное, проще было бы, будь он таким же алкашом, как мой прежний. Но нет, тут было ещё веселее.

Его отца считали серийным убийцей. По крайней мере, так говорили в деле. И когда я попал в это тело, когда начал разбираться в том, с чем мне придётся жить дальше, мысли о нём всё чаще начинали казаться не такими однозначными.

Слова этой девушки – Киры – всколыхнули во мне что-то старое, чужое. Я моргнул – и расплывчатый мир обратился в жёлтый круг настольной лампы. Я лежу, смотрю в свет, затем опускаю взгляд – и вижу мужчину.

Психотерапевт Геннадий Геннадьевич Караульцев.

Имя, которое врезалось мне в память. С ним у меня было много разговоров. И это – один из первых. Самых ранних. Сразу после того, как я очнулся в этом мире.

– Ян, вы меня слышите? – его голос был спокойным, но слишком внимательным.

– Да, Геннадий Геннадьевич. Слышу.

– Тогда почему вы не ответили на мой вопрос? Что вы помните о том дне, когда отец…

Я перебил его.

Этот вопрос он задаёт уже в пятый раз – и получает пятый раз один и тот же ответ.

– Я ничего не помню. Я же вам говорил. После того как я ударился головой, упал с лестницы, у меня стёрлись воспоминания.

Он сдвинул брови.

– Но местные врачи сказали, что у вас всё в порядке. Имперский лекарь подтвердил: с памятью у вас нет никаких нарушений.

– Я не знаю, как это работает. – Я говорил спокойно, а внутри меня рвало на части. – Они врачи. И вы врач.

Внутри хотелось выть:

«Мужик, ты не представляешь, в какой я сейчас жопе. Я попал в тело малолетнего психа, у которого нет эмоций. Они пропали задолго до моего появления – и я так и не смог выяснить, куда. Не подойду же я к кому-то из взрослых и не спрошу: “А когда этот мальчик перестал показывать эмоции на своём весёлом лице?”

Но вслух не сказал ничего.

Он продолжил:

– Но всё-таки… в прошлый раз, когда мы с вами общались, вы утверждали, что были дома.

– В прошлый раз – да. – Я снова перебил. Это хождение по кругу начинало раздражать. – Но в прошлый раз я ещё не бился головой об лестницу.

Пауза.

Он сменил тактику – резкий вопрос.

– Вы хотите причинить кому-то вред?

Знакомая методика. Я работал с психологом в прошлой жизни – знаю приём: выбить человека из колеи внезапным вопросом.

– Нет, – ответил я спокойно.

Хотя внутри хотелось рявкнуть. Но тело ничего не отображало. Тогда – как и сейчас – оно было каменным.

– На вас жаловались другие ребята, – продолжил он. – Они утверждают, что вы им угрожали.

– Этот эпизод мы уже обсуждали, – сказал я.

"Я не помню, что было до того дня. Единственное, что я точно знаю: меня зовут Ян, отчество – Аронович, я живу в Империи. И, кстати… спасибо, что я попал именно в интернат для аристократов."

Это было странно, да. Мальчик лишён аристократического рода, а по каким-то причинам его определили именно сюда. Я предположил: чтобы было больше контроля. Всё-таки отец подразумевается в деле об убийствах. А по взгляду Геннадия Геннадьевича можно было легко прочитать ещё одну мысль: подозревают не только отца.

Подозревают и меня.

– Хорошо… а себе, Ян, вы хотите навредить? – продолжил он задавать вопросы.

– Нет. Не хочу, – ответил я.

И в тот же момент вспомнил.

После того как меня выписали из больницы, я нашёл у этого странного паренька – того, в чьё тело я попал – книжку сказок. Похожую на настоящие сказки братьев Гримм: жестокие, полные крови и мрачных сюжетов. И почти везде, где встречалось слово «смерть», оно было аккуратно подчеркнуто ручкой. А в конце – одна единственная фраза, выведенная почерком этого мальчика:

«Жизнь ничего не стоит».

Вот и думай. Он решил уйти сам?

Или ему «помогли» сформировать такой взгляд на жизнь?

Следующий вопрос прозвучал так же буднично, будто он спрашивал о погоде:

– Насчёт инцидента на лестнице. Вы предполагаете, кто мог это сделать? Может быть, у вас есть враги?

За первые дни здесь я понял одно: к нему относились как к отбросу.

Резкий контраст с моей прошлой жизнью, где на выставках я был едва ли не центром внимания, а коллекционеры стояли в очереди, чтобы именно я восстановил их кусочек истории. Я многого добился, и работа приносила мне отличный доход.

Но здесь…

Здесь этому парню могли желать смерти практически все. Взгляды – осуждение. Страх. Ненависть. Набор всех возможных негативных эмоций, и всё это – в глазах людей, смотрящих на него.

И в первую же ночь кто-то избил меня, накрыв голову подушкой. Я не увидел лица. Да и жаловаться смысла не было.

Поэтому вслух сказал только:

– Нет. Врагов у меня нет. Я достаточно дружелюбный парень.

Каменное лицо психотерапевта впервые дрогнуло.

В нём появилась… злость?

Не удивлюсь, если некоторые воспитатели сами подталкивали других ребят издеваться над этим мальчиком – чтобы вынудить его проявить жестокость, чтобы «доказать», что он виновен.

Но сейчас в его теле – я. И убивать никого точно не собираюсь. Проблема в другом: тело не отражает эмоции. И я до конца не понимаю, что думал этот парень. Если бы я мог хоть частично прочувствовать его эмоциональный фон или хотя бы получил часть его характера, то возможно, разобрался бы.

Но сейчас здесь только я – как призрак в чужой оболочке. И от этого становится… странно, неуютно.

Придётся привыкать.

– Ян, последний вопрос, – сказал психотерапевт.

Он положил передо мной красную стеклянную розу. И именно в этот миг меня окончательно вернуло в реальность.

Голос Киры прозвучал рядом – тревожный, обеспокоенный:

– Может, всё-таки вызвать вам скорую? Или хотя бы воды? Вы выглядите очень уставшим… и расстроенным. С вами точно всё в порядке? Если что – я могу помочь.

Странно, но в этот момент я почувствовал даже лёгкую благодарность. Да, это были не лучшие воспоминания… И то, что её голос вырвал меня из них, хотя она же меня туда и загнала.

– Если вы ознакомились с делом, – сказал я, – то знаете, что у меня в детстве была потеря памяти.

– Это не подтверждено медицинским заключением, – сразу возразила она.

Я чуть опустил глос, позволяя унылой манере художника мягко лечь на слова:

– Может быть, медицински это не доказано. Но, возможно, мой мозг просто закрылся от всех тех событий. Понимаете… тогда я был звездой. Только чёрной. И вокруг меня крутились совсем не лучшие люди. Мне не хотелось бы это вспоминать.

Она сделала шаг.

– Но почему вы не обратили внимания на фотографии? Почему не отметили то, что должны были видеть? Вас ведь допрашивали, вам это показывали…

И тут я понял: да. Наверное, действительно стоит посмотреть на эти снимки. Если это подражатель – важно увидеть детали. Если отец жив – тем более. А если… если это делал он, мальчишка, а не отец, и теперь я живу в теле возможного убийцы…

Тогда тем более мне нужно снова видеть. "Но как, если я почти ничего не различаю". Хотя… Почему бы не попробовать вторую часть дара? Давно хотел проверить одну идею. Когда приходит побочный эффект, его можно заглушить бытовым навыком того человека, что вложил душу в предмет.

И у меня есть один навык, идеально подходящий под ситуацию.

Способность часовщика.

Он был невероятно внимательным к деталям. Когда я завершил реставрацию тех часов, зрение будто обострилось: словно надел очки не «плюс пять», а какие-то другие – делающие мир резким, детализированным, ярким. Если вспомнить предмет… Вспомнить ощущения… Навык может сработать и сейчас. Но это не включается мгновенно. Нужно время – и концентрация.

Поэтому пока организм готовился, я продолжил разговор:

– Поймите меня. Это часть моей жизни, которую я хотел бы оставить в прошлом.

– Да, но вы понимаете…

– Нет. Это вы поймите, – перебил я. – Я не хочу возвращаться туда. Не хочу вспоминать то, что происходило.

– Но вы можете помочь следствию. Может быть, вы спасёте следующую жертву…

И тут мой характер – прежний, дерзкий – всё-таки прорвался.

Вместе с приглушённой интонацией художника это прозвучало особенно жёстко:

– То есть вы хотите, чтобы я сделал вашу работу?

И в этот момент я нашёл нужное воспоминание. Щёлкнуло. Навык активировался.

Мир начал собираться.

Пока не резкость – но уже не сплошная мутная пелена. Начали проступать линии, контуры, тени.

И я увидел девушку.

Совсем молодую – по голосу было понятно, что она юная, но теперь я видел: примерно моего возраста. Студентка? Выпускница имперской академии? Стажёр?

И вдруг первая мысль:

А она вообще имеет право вести такие дела?

Я не видел её документов.

Эта мысль была настолько очевидной, что я сразу озвучил:

– Кстати, Кира Викторовна… можно ваши документы?

Она вздрогнула.

– Какие документы?.. – переспросила она, будто я застал её врасплох.

Я уже различал её реакцию, лёгкое напряжение, неуверенность. Но взгляд всё же вновь скользнул вниз к витрине. Там лежала фотография, а на ней убитая девушка и рядом – красная стеклянная роза.

Та самая.

Подражатель?

Отец?

Или… если моя догадка верна… Если убийства совершал не отец, а он – прежний владелец тела… Тогда что? Я – ночами встаю, душу девушек, оставляю розы?..

Мысль холодно прошла по позвоночнику. Но об этом я буду думать позже. Я был уверен, что всё это уже закрыто, поэтому продолжил:

– Да. Ваши документы. Вы как представитель Имперских структур обязаны при начале допроса… да в принципе при любом обращении к гражданину Империи – предъявить удостоверение, подтверждающее ваши полномочия. А мы с вами разговариваем уже минут пять, и я до сих пор не увидел вашей корочки. – И чуть более с нажимом добавил, чтобы до неё точно дошло. – Ксиву предъявите, девушка.

– А… вы про это? Да, конечно. Сейчас, секунду.

Она начала торопливо шарить в карманах своего пальто, затем полезла в сумочку.

Неужели журналистка, притворившаяся детективом? Фу-фу-фу… как банально, – подумал я.

И тут я почувствовал, как глаза слегка защипало – характер художника внутри был расстроен до глубины души. Его так легко обманули. Я же, похоже, или становлюсь психически слишком стабильным, или скоро слечу с катушек: каждый раз накладывать на себя характеры совершенно разных людей – ещё тот аттракцион.

Но и смотреть на собственное отражение без единой эмоции – тоже удовольствие сомнительное. Хотя в зеркале на меня всегда смотрел симпатичный, смазливый парень. Вот почему у меня до сих пор нет девушки? Наверное потому, что я наркоман, охотящийся за старыми предметами только ради того, чтобы вытащить из них эмоцию и хоть на секунду почувствовать связь между телом и разумом. Для меня это своеобразная эйфория.

Наконец она нашла красный кожаный документ, раскрыла его и протянула буквально на долю секунды и сразу начала его закрывать. Я не дал ей этого сделать и схватил её за руку. Она взвизгнула тихое «ой», но мне нужно было всмотреться.

Стажёр.

– Кира Викторовна, – произнёс я ровно. – У вас есть какие-то дополнительные документы? Разрешение вести это дело? Я, честно говоря, не слышал, чтобы стажёрам доверяли работу с тяжкими преступлениями.

– Со… собой их нет, но я могу… – начала она запинаться.

Вот она. Посыпалась.

Вероятнее всего, сама решила сунуться в это дело.

– Но мы можем поехать, например, в отдел, – продолжила она уже увереннее, – и там я обязательно покажу документы.

– Кира Викторовна, вы же представитель Имперского отдела расследований. Вы же прекрасно знаете, как работает закон. Вы только недавно закончили… что там у вас? Полицейскую академию? Университет?

– Полицейскую академию. С отличием, кстати.

– Ну так вы же знаете, как всё это должно работать. И опять же – вы предлагаете мне поехать в участок? На каком основании?

– Нет-нет… я вас не задерживаю. Просто хотела… предоставить документы…

Всё. Посыпалась девочка окончательно.

Будь я обычным двадцатилетним парнем, может, и проиграл бы студентке Имперской академии. Но в голове у меня опыт взрослого мужика, и понтами меня не возьмёшь.

"А теперь мы чуть-чуть надавим на тебя, Кира Викторовна", – подумал я, а вслух сказал:

– Можно номер вашего начальника? Хотел бы обсудить с ним ваше появление в моей лавке посреди рабочего дня. И получить от него подтверждение ваших слов.

Она сунула руку в карман – вероятно, чтобы достать телефон. И в ту же секунду в кармане завибрировало.

– Извините, мне нужно срочно ответить. Буквально секунду… Да. Да, шеф. Да… да…

Говоря в трубку, она начала медленно пятиться к двери.

Даже унылый художник внутри меня хмыкнул: насколько же она плохая актриса. Она просто сбегала. И главное – забыла обе фотографии на столе.

Мне они, конечно, не особенно нужны. Но сам факт…

Теперь я понимал одну неприятную вещь: нужно разобраться с этим делом. Не из-за роз, не из-за Киры – а потому что если окажется, что убийцей был этот парень, прежний владелец тела, то это всплывёт. Дело семилетней давности поднимут снова. А за семь лет следственные способности выросли. И технические, и магические.