Новая единица труда. Первая книга о нейросотрудниках

Питер Друкер в 1967 году назвал компьютер «болваном»: невероятно быстрым, безупречно точным и абсолютно безмозглым. Эта характеристика оставалась верной более 50 лет. Традиционные вычисления работают по инструкции: «если Х, то У». Мышление работает в условиях неопределённости: «вот ситуация, вот контекст, вот данные, что лучше сделать?» Именно этот переход отделяет всё, что делали компьютеры раньше, от того, что происходит сейчас. Появление нового типа ресурса: небиологического интеллекта. Интеллекта, который существует вне живого мозга и способен не хранить информацию, а генерировать мышление. Проектируемого интеллекта, который можно целенаправленно создавать, настраивать и масштабировать под конкретные задачи. Это не апгрейд процессора. Это новая категория, для которой у нас пока нет устоявшегося языка. Язык появится позже, как появились слова «электричество», «автомобиль», «программа». Пока достаточно понять суть: впервые в истории мышление может существовать и работать за пределами биологического мозга.

Философы спорят, «понимает» ли машина по-настоящему. Ноам Хомский называет большие языковые модели «громоздкими статистическими машинами для подбора паттернов». Джон Сёрль ещё в 1980 году предложил мысленный эксперимент «Китайская комната»: человек может манипулировать символами по инструкции, не понимая их смысла. Дискуссия не закрыта и, возможно, не будет закрыта никогда. Но для практических целей она нерелевантна. Для задач управления и труда важен функциональный интеллект: способность генерировать полезное мышление. И эту способность модели уже демонстрируют. Важно не то, как они это делают. Важно, что результат неотличим от результата человеческого мышления.

Алан Тьюринг в 1950 году предложил критерий: если в переписке человек не может отличить машину от собеседника, машина «мыслит». Современные модели проходят этот тест в ограниченных контекстах. Но Тьюринг измерял имитацию. Более содержательный вопрос: что модели делают такого, чего не мог ни один предыдущий компьютер? Они генерируют связный текст на произвольную тему с учётом контекста, стиля и аудитории. Суммаризируют сотни страниц документов за секунды. Переводят между языками с пониманием идиом и культурного контекста. Пишут и отлаживают код на основе описания задачи на естественном языке. Работают с аналогиями, метафорами, неоднозначностью, областями, которые считались исключительно человеческими.

Исследователи из Массачусетского технологического института провели разграничение. Модели освоили формальную языковую компетенцию: структуру, грамматику, стиль, на высочайшем уровне. Но отстают в функциональной языковой компетенции: использовании языка для достижения реальных целей, рассуждении о причинно-следственных связях. Разница между «владеть языком» и «понимать мир через язык». Однако именно формальная компетенция составляет значительную часть офисной работы: отчёты, анализы, черновики, переписка, код. Для этих задач функциональный интеллект уже достаточен. А именно эти задачи составляют значительную долю рабочего времени большинства офисных работников в мире.

Мы убеждены, что споры о «настоящем понимании» уводят в сторону от главного. Для тысяч задач, из которых состоит рабочий день аналитика, юриста или менеджера, формальная компетенция – это и есть работа. Написать отчёт, структурировать аргумент, обобщить документ – всё это требует владения языком, а не экзистенциального постижения бытия. И именно здесь монополия биологического мозга уже закончилась. Тихо, без объявления войны, без церемонии капитуляции.

Масштаб события

Промышленная революция сняла ограничение физической силы. От патента Уатта в 1769 году до полной индустриализации Европы прошло около 100 лет. Последствия: фабрики, урбанизация, капитализм, профсоюзы, массовое производство, средний класс, социальное государство. Одна снятая граница, двести лет перестройки мира. До Уатта одна лошадиная сила означала одну лошадь. Паровой двигатель давал от 10 до тысячи лошадиных сил без единой лошади. Это изменило всё: от транспорта до геополитики, от структуры 7и до карты городов. Никто из современников не мог предсказать масштаб последствий. Уатт думал, что улучшает насос для откачки воды из шахт. Он не подозревал, что создаёт инструмент, который породит капитализм, урбанизацию, рабочее движение и мировые войны за ресурсы.

Электрификация заняла от 40а до 50 лет: от лампы Эдисона в 1879 году до массовой электрификации городов в 1920-х. Между ними: станция Перл-стрит в Нью-Йорке в 1882 году, снабжавшая 1 200 ламп на четверти квадратной мили, электростанция на Ниагарском водопаде в 1896 году, бытовые приборы в начале двадцатого века.

Когнитивная революция снимает ограничение мышления. И если физическая сила определяла экономику восемнадцатого-девятнадцатого веков, то мышление определяет экономику 20 первого. Консалтинг, право, медицина, образование, управление, стратегия, наука существуют потому, что мышление дефицитно. Все они изменятся, когда мышление перестанет быть дефицитным.

Подумайте о масштабе. Промышленная революция затронула в первую очередь работников физического труда: ткачей, шахтёров, кузнецов, грузчиков. Когнитивная революция затрагивает работников умственного труда: аналитиков, юристов, врачей, менеджеров, консультантов, инженеров, дизайнеров, маркетологов, учителей, исследователей. Это не окраина экономики. Это её ядро. В развитых странах более половины рабочей силы получает зарплату за мышление. Каждый из этих людей столкнётся с тем, что его ключевой навык, умение думать, впервые доступен и за пределами его головы.

Промышленная революция не уничтожила физический труд. Она его трансформировала: от ручного ткачества к управлению станком, от извозчика к машинисту, от кузнеца к инженеру. Когнитивная революция не уничтожит умственный труд. Она его трансформирует: от самостоятельного написания отчёта к управлению системой, которая пишет отчёты. От индивидуального анализа данных к оркестрации десятков аналитических агентов. От мышления в одиночку к мышлению совместно с небиологическим интеллектом. Природа работы изменится так же радикально, как она изменилась при переходе от мастерской к фабрике. Но быстрее. Значительно быстрее. И с последствиями, которые мы только начинаем осознавать.

Но есть критическое отличие в скорости. Промышленная революция требовала строить заводы, прокладывать рельсы, добывать уголь, обучать вчерашних крестьян работе у станков, создавать новые законы, банки и корпорации. Электрификация требовала тянуть провода, строить станции, переделывать планировку фабрик. По данным «Бостон Консалтинг Груп», даже после изобретения электродвигателя потребовалось около 50 лет, чтобы предприятия перестроили производство и перевели преимущество в рост производительности.

Интеллект распространяется через программное обеспечение: обновление, загрузка, развёртывание. За недели. Предельная стоимость копирования: ноль. Инфраструктура уже развёрнута: интернет, смартфоны, облачные серверы. Не нужно строить заводы. Не нужно тянуть провода. Не нужно ждать столетие. Но есть замедляющий фактор: технология распространяется мгновенно, а организационная трансформация по-прежнему требует времени. 60 во7% производителей начали внедрение, но лишь 16 достигли целей. Разрыв между «иметь технологию» и «перестроить организацию под неё» остаётся реальным бутылочным горлышком. Но это горлышко измеряется годами, а не столетиями. Письменности понадобилось 5 тысячелетий, чтобы дойти до большинства. Печатному станку понадобилось 4 века. Электричеству, полвека. Этой технологии понадобилось 2 месяца, чтобы дойти до 100 миллионов человек. Масштаб сжатия хронологии трудно осмыслить. Но именно это сжатие определяет скорость грядущих перемен. Юваль Ной Харари сформулировал остро: «Искусственный интеллект взломал операционную систему человеческой цивилизации». Не компьютеры, не серверы, не алгоритмы. Язык. Язык, через который создаются права, религии, деньги, государства. Впервые машина способна создавать и манипулировать нарративами автономно.

В октябре 2024 года произошло событие символического значения. Нобелевская премия по физике была присуждена Джеффри Хинтону за фундаментальные работы в области нейронных сетей. Нобелевская премия по химии досталась Демису Хассабису и Джону Джамперу за предсказание структуры белков с помощью модели, решившей задачу, над которой биологи бились 50 лет. Впервые в истории высшая научная награда была непосредственно связана с искусственным интеллектом. Модель предсказала структуру примерно 200 миллионов известных белков, задачу, над которой биологи бились 50 лет. Ею пользуются более 2 миллионов исследователей из 100 90 стран. Один программный инструмент заменил десятилетия работы тысяч лабораторий. Это не просто ускорение. Это изменение самой природы научного процесса: задача, которую решали поколения учёных, была решена системой, не имеющей биологического мозга.

Хинтон, получивший премию по физике, ранее заявлял: «Цифровой интеллект, который мы имеем сейчас, уже может быть лучше мозга. Он просто ещё не масштабирован до таких размеров». Создатель фундаментальной технологии, стоящей за нейронными сетями, признал, что результат превзошёл намерение. Мастер испугался своего создания.

Стоит признать честно: когда Нобелевский комитет присуждает премии по физике и химии за работы в области искусственного интеллекта, это уже не технологическая новость. Это культурный водораздел. Высшая научная инстанция планеты признала: небиологический интеллект способен решать задачи, которые не давались поколениям учёных. Граница между инструментом и мыслителем стала настолько размытой, что даже Нобелевский комитет не смог провести её чётко.

Через 50 лет историки посмотрят на начало 2020-х и увидят второй момент в истории, когда интеллект вышел за пределы биологии. Первый раз: Урук, 3400 год до нашей эры, мысль научилась сохраняться вне мозга. Второй раз: сейчас, мысль научилась возникать вне мозга. Генри Киссинджер, Эрик Шмидт и Дэниел Хаттенлочер назвали это «новым периодом человеческого сознания», трансформацией, столь же значимой, как переход от средневекового религиозного мировоззрения к рационализму Просвещения. Но происходящей несопоставимо быстрее. Переход от религиозного мышления к рационализму занял 3 столетия. Этот переход, судя по скорости принятия, займёт одно-2 десятилетия.

Тысячелетиями человечество было единственным источником мышления. Письменность зафиксировала мысль, но не создала альтернативу мозгу. Библиотеки, университеты, интернет оставались инфраструктурой хранения и передачи. Не производства. Не генерации. Не создания нового.

Теперь альтернатива появилась. Не совершенная. Не безупречная. Но функциональная. И если у монополии появляется конкурент, монополия заканчивается. Даже если конкурент несовершенен. Особенно если конкурент совершенствуется с такой скоростью.

История письменности началась с мешков ячменя. История больших языковых моделей тоже начинается не с великих романов и не с искусственного сознания. Она начинается с рабочих задач: отчётов, анализов, переписки, кода. С повседневного. С бухгалтерии 20 первого века. Точно так же, как 5 000 лет назад. Интеллект отделяется от мозга не через возвышенное, а через будничное. И именно это делает перемену необратимой.

Сэм Альтман написал в 2024 году: «В ближайшие пару десятилетий мы сможем делать вещи, которые показались бы нашим бабушкам и дедушкам магией». Возможно, это преувеличение. Возможно, нет. Но факт остаётся фактом: за 5 000 лет после изобретения письменности ни одна технология не создавала мышление. Только хранила, копировала и передавала. Теперь мышление генерируется вне биологии. Парадигма, в которой мозг был единственным источником интеллекта, закончилась. Новая парадигма только начинается, и мы пока не понимаем её масштаба. Как жрец в Уруке, вдавливавший палочку в глину, не подозревал, что его табличка с мешками ячменя станет началом цивилизации. Он решал бухгалтерскую задачу. Он запускал революцию, которая длится 5 тысячелетий и только что перешла в следующую, возможно, решающую фазу.

Глава 8. Монополия заканчивается

Вы никогда не думали о мышлении как о монополии. И это нормально. Монополия, которая длится 200 000 лет, перестаёт выглядеть как монополия. Она выглядит как закон природы. Как гравитация. Как смена времён года. Как то, что Солнце восходит на востоке. Настолько привычная, что само слово «монополия» кажется здесь неуместным. Монополия предполагает, что у кого-то есть выбор, и этот выбор ограничен. Когда выбора никогда не существовало, монополия растворяется в самой ткани реальности.

Если нужно перенести тяжёлое, можно использовать машину. Если нужно передать сообщение, можно отправить сигнал. Если нужно вычислить, можно включить компьютер. Но если нужно подумать, нужен человек. Других вариантов нет. Никогда не было.

Вся мировая экономика, все организации, всё образование, вся медицина, вся юриспруденция, вся наука построены на одной неявной предпосылке: мышление равно человеческий мозг. Эта предпосылка настолько фундаментальна, что мы не формулируем её явно. Как не формулируем явно, что вода мокрая. Как не замечаем воздух, которым дышим.

Формулируем сейчас: 200 000 лет наш вид владел абсолютной монополией на мышление. Ни одна другая сущность на планете, ни животное, ни машина, ни организация, не могла мыслить. Монополия была тотальной, безальтернативной и казалась вечной.

Экономическая наука знает, что делает монополия с рынком. Монополист устанавливает цену. Монополист определяет условия. Монополист решает, что производить и в каком количестве. Когда единственный производитель мышления на планете есть человеческий мозг, весь рынок интеллектуального труда подчиняется правилам монополии. Нужен анализ? Нанимай человека. Нужна стратегия? Нанимай другого человека. Нужен перевод, диагноз, контракт, решение? Человек. Всегда и только человек. Цена определяется не конкуренцией, а дефицитом. Мыслящих голов всегда меньше, чем задач, требующих мышления. И поскольку альтернативы не существует, каждая голова стоит ровно столько, сколько готов заплатить тот, кому она нужна.

Она закончилась.

Чтобы понять масштаб этого события, стоит посмотреть, как заканчивались монополии раньше. Не в теории. На конкретных примерах.

Как разрушаются монополии

Компания «Стандард Ойл» Джона Рокфеллера к 1904 году контролировала 91% нефтепереработки и 85% конечных продаж нефтепродуктов в Соединённых Штатах. 60 000 сотрудников. Рокфеллер устанавливал цены, диктовал условия железным дорогам, скупал конкурентов или разорял их. Он контролировал не только переработку, но и транспортировку: заключал тайные соглашения с железнодорожными компаниями, которые давали ему скидки и одновременно повышали тарифы для конкурентов. При этом он снижал цену керосина для потребителей: с 58 до 26 центов за галлон за 5 лет. Монополия не всегда выглядит как зло. Иногда она выглядит как единственный разумный порядок вещей.

Что её разрушило? Журналистка Ида Тарбелл, дочь нефтепроизводителя, которого разорили практики Рокфеллера, опубликовала расследование в девятнадцати частях. Антимонопольный закон Шермана. И главное: появление альтернатив. Техасская нефть, калифорнийская нефть, новые компании. Качество их нефти не превосходило рокфеллеровскую. Но сам факт их существования означал: монополии конец. Впервые за четверть века у потребителя появился выбор. А выбор, как известно экономистам, меняет всё. Пятнадцатого мая 1911 года Верховный суд приказал разделить «Стандард Ойл» на 39 независимых компаний. 23 тома свидетельских показаний, охватывающих 40 лет бизнес-операций, легли в основу решения. Потомки «Стандард Ойл» существуют и сегодня: «Эксон-Мобил», «Шеврон», «Би-Пи».

«Кодак» продавал 90% всей фотоплёнки в Соединённых Штатах. В 1975 году инженер Стив Сэссон внутри самой компании «Кодак» изобрёл первую в мире цифровую камеру. Размером с тостер, чёрно-белая, снимала на кассету. Руководство похоронило изобретение: цифровая камера угрожала каннибализировать продажи плёнки и химикатов, самый прибыльный бизнес компании. Японские конкуренты, «Сони», «Кэнон», «Никон», не упустили шанс. К 2010 году доля «Кодак» на рынке цифровых камер упала до 7%, седьмое место. Девятнадцатого января 2012 года «Кодак» подал заявление о банкротстве после 130 лет существования. Активы: 5,1 млрд долларов. Долги: 6,8. Компания пыталась продать 1 100 патентов, включая ценнейшие патенты на ту самую цифровую фотографию, которую сама же изобрела и сама же проигнорировала.

«Кодак» не проиграл цифре по качеству. В 2000 году плёнка давала лучшее изображение. «Кодак» проиграл, потому что цифровая фотография стала «достаточно хороша» и бесконечно удобнее. Не нужно покупать плёнку. Не нужно ждать проявки. Не нужно платить за каждый кадр. Монополию плёнки разрушила не превосходящая альтернатива. Просто альтернатива.

Обратите внимание: во всех этих случаях монополист не видел угрозы. Рокфеллер считал независимых нефтяников мелкими помехами. «Кодак» считал цифровую фотографию игрушкой. Таксопарки считали альтернативные платформы нелегальным извозом, который скоро закроют. Монополия порождает слепоту. Когда вы единственный игрок на рынке так долго, что забыли, что рынок существует, появление конкурента воспринимается не как угроза, а как аномалия. Как ошибка. Как временное недоразумение, которое скоро само исчезнет. Оно не исчезает.

Именно эта слепота монополиста объясняет, почему «Кодак» похоронил собственное изобретение. Руководство смотрело на цифровую камеру 1975 года и видело угрозу прибыльному бизнесу плёнки и химикатов. Оно не увидело начало нового мира. Инженер Стив Сэссон позже вспоминал реакцию менеджмента: «Зачем кому-то электронное изображение? У нас самая прибыльная продуктовая линейка в мире». Через 37 лет компания обанкротилась, а её патенты на цифровую фотографию продавались с молотка. Монополист не увидел конкурента, потому что конкурент выглядел слишком маленьким и слишком не похожим на то, к чему монополист привык. Точно так же сегодня многие профессионалы смотрят на генеративные модели и говорят: «Оно не понимает. Оно не думает. Это не настоящий конкурент». Они правы в каждом пункте и ошибаются в выводе.

Система такси в Нью-Йорке: 13 437 медальонов, каждый стоимостью более миллиона долларов в марте 2013 года. Через 2 года стоимость медальона упала на 23%. Город потерял около $500 млн прогнозируемых доходов. Альтернативная платформа не победила таксистов качеством вождения. Она предложила другую модель координации: приложение вместо диспетчера, рейтинг вместо лицензии. Не лучше. Иначе. Этого хватило.

Закономерность одна: монополию разрушает не тот, кто делает лучше. Монополию разрушает тот, кто делает иначе. Иногда хуже. Иногда грубее. Иногда с ошибками. Но иначе. И это «иначе» открывает пространство, которого раньше не существовало. В этом пространстве альтернатива растёт, совершенствуется и в конце концов вытесняет монополиста, не потому что стала лучше по старым критериям, а потому что изменила сами критерии.

Первый конкурент за 200 000 лет

Мышление было монополией более абсолютной, чем любая из перечисленных. Рокфеллер контролировал 91% рынка, но 9% оставались за конкурентами. У человеческого мозга конкурентов не было вовсе. Сто процентов. Вся мыслительная деятельность на планете, от плана посевной в шумерском храме до расчёта траектории межпланетного зонда, осуществлялась одним и тем же биологическим устройством. Устройством, которое эволюция спроектировала для выживания в саванне, а не для управления корпорацией из списка 500 крупнейших компаний мира.

Более того, это устройство не модернизировалось 100 000 лет. Мозг фараона и мозг современного генерального директора структурно идентичны. Те же 85 млрд нейронов. Те же ограничения рабочей памяти: 4-7 элементов одновременно. Те же 4-6 часов продуктивного мышления в сутки. Мы усилили этот мозг образованием, письменностью, компьютерами. Но сам биологический носитель не изменился. Монополист не обновлял оборудование 200 000 лет. Представьте «Стандард Ойл», которая с 1882 года ни разу не модернизировала заводы. Представьте «Кодак», который с 1888 года выпускал бы одну и ту же камеру. Ни один монополист в истории не позволял себе такой стагнации. Но монополист мышления мог, потому что конкурентов не было. Когда ты единственный поставщик, качество продукта значения не имеет. Потребитель возьмёт то, что есть. Организации платили за человеческое мышление любую цену, потому что выбора не существовало. Зарплаты росли. Бонусы увеличивались. Конкуренция за таланты обострялась. Всё это были симптомы одной причины: абсолютная монополия на единственный ресурс, который невозможно заменить.

Теперь его можно заменить. Пусть частично. Пусть несовершенно. Но можно. И это меняет всё.

В 2020-х у этой монополии впервые появился конкурент. Несовершенный. Ограниченный. С ошибками. Но функционирующий.

Представьте мир, в котором электричество производит только один завод. Во всём мире. И так было всегда. Все привыкли, что электричество идёт из одного источника. Никто не называет это монополией, потому что альтернативы никогда не существовало. И вот однажды кто-то в гараже собирает генератор. Маленький. Шумный. Даёт нестабильное напряжение. Но генерирует электричество. Не из того единственного завода. Из собственного устройства. Сам факт того, что это возможно, переворачивает всё. Даже если генератор слабый. Даже если он дорогой. Даже если он ломается каждый час. Потому что до него считалось, что электричество вне завода просто невозможно.

Критики справедливо указывают на ограничения: «галлюцинации», неточности, отсутствие «настоящего» понимания. Всё так. Но вот вопрос: а первый автомобиль был лучше лошади? Паровая телега Николя-Жозефа Кюньо, построенная в 1769 году для перевозки пушек французской армии, двигалась со скоростью 4 километра в час. Медленнее пешехода. Останавливалась каждые 15 минут для дозаправки котла. Второй прототип перевозил 4-5 тонн, но управлялся ещё хуже. Сейчас оригинал стоит в Музее искусств и ремёсел в Париже, признанный Книгой рекордов Гиннесса первым полноразмерным автомобилем в мире.

Лошадь была быстрее, надёжнее и не требовала остановок для подъёма пара. По любому объективному критерию первый автомобиль проигрывал. Но у него было одно качество, которого не было у лошади: он улучшался. Каждая следующая версия становилась быстрее, надёжнее, дешевле. У лошади такой траектории не было. Биология не обновляется.

Тот же принцип работает сейчас. Модели 2023 года допускали грубые ошибки. Модели 2025 года существенно точнее. Кривая улучшения экспоненциальная. Кривая улучшения человеческого мозга горизонтальная. Неважно, что конкурент сегодня несовершенен. Важно, что он существует и улучшается быстрее, чем что-либо в истории.

Историк Юваль Ной Харари сформулировал это остро: «Впервые за десятки тысяч лет человечество сталкивается с реальной конкуренцией в качестве самого интеллектуального вида на планете». Не с инструментом. Не с помощником. С конкурентом. Само слово «конкуренция» применительно к мышлению звучит непривычно. 200 000 лет мышление было монополией. Конкурировать было не с кем. Теперь есть с кем. И этот факт меняет всё, независимо от того, насколько хорош конкурент на данный момент.

Юристы, переводчики и первые ласточки

Абстрактные рассуждения о конце монополии мало что значат без конкретных примеров. Поэтому посмотрим, где именно конкуренция уже стала видимой, в каких профессиях мышление перестало быть исключительно человеческой привилегией.

Юридическая индустрия оказалась одной из первых, где конкуренция стала видимой. По данным исследования 2024 года, 50% юристов сообщили об увеличении использования искусственного интеллекта. Среди фирм, работающих по модели почасовой оплаты, 59% уже применяют генеративные модели. Бюджеты на технологии выросли с четырёх-10% до 30 одного-40а. Более 15% корпоративных юридических отделов до сих пор тратят более половины рабочего времени на рутинные задачи: обзор контрактов, классификацию документов, проверку соответствия. Именно здесь модели замещают не мускулы, а мышление: чтение, интерпретацию, классификацию юридических текстов.

Исследование Гарвардской школы бизнеса и «Бостон Консалтинг Груп» в 2023 году дало результат, который стоит запомнить. 758 консультантов, около 7% штата индивидуальных участников, были случайно распределены в 3 группы: без модели, с моделью 4-го поколения и с моделью плюс обучение промптам. 18 реалистичных консалтинговых задач. Результат: внутри «фронтира» возможностей модели консультанты выполнили на 12% больше задач, на 25% быстрее, и качество выросло на 40%. Слабые консультанты улучшились на 43%. Сильные на 17.

Но за пределами «фронтира», на задачах, непосильных модели, результат оказался обратным: консультанты с моделью давали правильные ответы на 19 п.п. реже. Производительность ухудшилась на 23%. Исследователи назвали это «зубчатым фронтиром»: модель блестяще справляется с одними задачами и провально с другими, причём граница непредсказуема.