Карнавал порока

– Хорошо, что не тошнит, – только и ответил Энди. – Я прогулял лекции по черепно-мозговым.

– Смешно, – я открыл фронтальную камеру на телефоне, чтобы внешне оценить весь ущерб.

– Да не ной ты, давай посмотрю, – он забрал у меня устройство и сощурился, пока крутил мою голову в разные стороны, как у болванки. – Не, чувак, с носом я тебе не помогу. Тут в клинику, я не хочу рисковать.

Я буквально взвыл от безысходности. Последнее, где бы мне хотелось провести сегодняшний вечер, было самым вероятным исходом. Но перспектива сломанного носа и впоследствии неверно сросшихся костей прельщала ещё меньше.

– Может, тебе там заодно и ринопластику сделают? – Нес язвительно улыбнулась, садясь на кухонный диван.

– Ни за что! – протестовал я, убирая лицо от рук соседа.

– Я б на твоем месте подумала…

– Отлично у меня все с носом!

Нес покрутила ладонью с раздвинутыми пальцами, показывая «пятьдесят на пятьдесят», состроив кислое лицо.

– Заодно откормят и расчешут, – продолжила она.

– Ничего не знаю, всем женщинам, с которыми я был, все нравилось, – я попытался сморщить нос, но резкая боль отдала прямо в голову.

– И сколько из этих женщин перезвонили тебе на утро? – она растянула губы в насмешливой улыбке.

– Один ноль. Она ведет, – Энди показал пальцами цифры. – Лонгману звонить?

– А есть ещё варианты?

Конечно, я знал, что вариантов не было.

Пока я рассуждал о иных исходах, выдумывая что-то из области фантастики, Энди уже набрал номер врача, кратко объясняя ситуацию.

***

Октябрь, 2014. Лондон, клиника "Святого Джонатана".

Лонгман рассматривал снимки на мониторе, сдвинув очки на переносицу. Он явно был не рад меня видеть ночью в очередной раз. Главное, чтобы это не вошло в привычку. По крайней мере, в этот раз он находился на рабочем месте.

– Нет у тебя никакого перелома, – он говорил медленно, словно сам не верил в результаты исследования. – Повезло, удар был сильный.

Я выдохнул в облегчении.

Мне наложили повязку. Смотря искоса, я уловил свое отражение в зеркале.

Под глазами две багрово-синюшных гематомы, идущих от самой переносицы. Волосы растрепанные, запекшаяся кровь на губе. Вид, откровенно, был ужасный.

Как только мы вернулись в его кабинет, я даже не стал садиться на кресло для пациентов, сразу же развалившись на диване лицом в декоративную подушку с принтом какого-то пекинеса. Захотелось громко в неё поорать.

Впрочем, даже если бы я это сделал – никаких вопросов бы не возникло – все знали, где они находятся. Лицо болело, голова звенела, словно церковный колокол, и я бы продал душу, чтобы вернуть время на сутки назад и свалить из этого чертового клуба за минуту до того, как Ной нас увидел. Не сработал отвлекающий маневр Миллера, не сработал…

Доктор Лонгман поставил две чашки кофе, усаживаясь за бумаги. Показалось, что он совершенно не обращает на мое присутствие никакого внимания. А, может, просто выжидает, когда я сам захочу поговорить с ним, чтобы не давить.

Поговорить вообще-то я хотел. Но не о том, что произошло.

А о кое-чем другом, о чем он точно не подозревал услышать. Впрочем, раз уж моя судьба распорядилась так, что сегодняшний вечер я вновь провожу в стенах клиники, почему бы и не воспользоваться возможностью узнать немного информации и, возможно, найти ответы на вопросы, которые я всегда боялся задавать.

– Док, я могу спросить об отце? – спросил я, говоря прямо в подушку, словно давал самому себе шанс, что Доктор Лонгман ничего не услышит и я успею передумать.

– Да, конечно, – спокойно ответил он.

Я поднял голову. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и всегда, но тень замешательства промелькнула в светло-карих глазах за толстыми линзами круглых очков.

– Я плохо помню последние его дни перед случившимся, – слова ощущались песком на языке. – Сколько я его помню, он постоянно работал, но после смерти Долорес практически всегда был дома. Конечно, все догадывались, к чему приводит лейкемия, но подготовиться к такому нереально. И я бы понял, если бы его состояние было депрессивным или разбитым, но оно было… параноидальным? Вы замечали подобное в его поведении?

– Если честно, – Джон сложил руки замком, опуская подбородок. – Припоминаю что-то подобное. У всех разные реакции на потерю близкого человека.

– В теории, его смерть могла быть кем-то спланирована? – поднимаясь на локтях, я сел на диванчике, одним большим глотком осушая кофейную чашку. – Я имею ввиду… мог ли он перейти кому-то дорогу, раскрыть то, чего было нельзя? Он ведь работал с довольно громкими делами…

Доктор отвел взгляд, словно действительно крепко задумался над моими словами. Глубокая морщина пролегла между бровями, а губы сжались, как от зубной боли. Конечно, мои вопросы не имели такого эффекта, какой они производили на меня самого. Он думал, и мне казалось, что время протекает сквозь седину его висков, медленно, тягуче и невыносимо долго. Рассуждал ли он об этом ранее, строил ли собственные теории или хотя бы задумывался о таком событии? Или жил в уверенности, как и я сам, что это был всего лишь несчастный случай с историей о несправедливой смерти?

Я пересел на кресло напротив, словно в наивной надежде на рефлекс. Джон не обратил на это никакого внимания.

Но тут мой взгляд случайно наткнулся на яркое пятно среди белоснежных бумаг с черными линиями текста. Это была брошюра. Яркая глянцевая бумага с надписью, гласящей: «Социальная миссия психиатрии: новые вызовы!».

Контактный номер телефона и адрес принадлежали Ирландии. Черным маркером была обведена дата конференции и написана какая-то заметка на иврите. Начало в последний день месяца.

Я отвел взгляд в поиске раскладного календаря в кабинете. Он стоял возле монитора, отвернутый в сторону окна: пришлось пойти ставить пустую чашку из-под кофе на машинку, чтобы не вызвать подозрений. Взглянув через плечо, я действительно рассмотрел эту же дату, обведенную и на календаре. И та же подпись на иврите.

Доктор Лонгман едет на конференцию в Ирландию. Это означало, что его не будет в клинике в эти даты. Идея родилась сама собой, когда он наконец-то заговорил:

– В теории – да, но…

– Спасибо! – резко выпалил я, закидывая рюкзак на одно плечо. – Это все, что я хотел услышать!

– Дориан! – он окликнул меня у самого выхода и смерил непонимающим взглядом, явно начиная что-то подозревать.

– Хорошего Вам вечера! – но останавливаться я уже не собирался. – Спасибо за нос.

Глава девятая. Последнее дело

Последний день октября и первый день ноября, 2014 год.

Вернувшись домой после очередного дела, полностью обессиленный и с одним единственным желанием наконец-то упасть лицом в подушку, я услышал характерные звуки из туалета.

Нес даже не потрудилась закрыть дверь, видимо, надеясь, что до самого утра никого не будет.

Проходя мимо, я увидел силуэт, сгорбившийся над унитазом. Она запихивала в рот пальцы, вызывая рвоту, и даже не заметила, как я вернулся.

Я не стал говорить, хотя воздержаться от едкого комментария и было сложно – прошел на кухню и сделал вид, что не обратил внимания. На столе валялись две небольшие тарелки с остатками какой-то жирной пищи.

Поставив их в раковину, я уселся на свое кресло, пододвигая пепельницу.

Как только щелкнула зажигалка, отбрасывая замысловатые тени на ободранные стены кухни, Нес вышла из ванной, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони.

Ее яркие зеленые глаза расширились от удивления и осознания. Краска прилила к веснушчатым щекам, и она поспешно скрылась за дверьми, ни сказав ни слова.

Рыдания с ее комнаты доносились чуть ли не до самого утра, мешая мне уснуть.

Я наблюдал, как первые солнечные лучи разбивают темноту крохотной комнаты, разрезая ее лоскутами, отражая мелкие пылинки, витающие в воздухе, и думал о том, что ближе к конференции Лонгмана обязательно сообщу Мэри, чем занимается ее племянница.

И тогда у меня появится прекрасный мотив прийти в клинику во время отсутствия Джона. Ведь я не сомневался, что Доктор Риз обязательно поможет своей родственнице. Главное, чтобы совпало время.

Но об этом легко позаботиться.

***

Держа сигарету в зубах, я вел неравный бой с воротничковой пуговицей своей единственной рубашки. И бой этот я явно проигрывал.

Нам отключили отопление за неуплату, поэтому околевшие пальцы только прибавляли сложности в автоматическом действии. Временами в комнате стоял такой холод, что я бы не удивился по приезде домой, если бы подоконник, усыпанный пустыми сигаретными пачками и чашками с чайно-кофейными кольцами, покрылся инеем.

– Ты куда собрался? – лохматая голова Энди показалась из-под клетчатого пледа. Заспанное лицо выражало что-то вроде раздражения, только в привычной для соседа манере: практически незаметное.

– Провернуть небольшое дело, пока Лонгман отправился на свою конференцию, – кинул я через плечо, наконец-то расправляясь с пуговицей. Потерев друг о друга озябшие ладони, я закинул рюкзак с поддельным дном на одно плечо.

– Понял, – он забрался обратно под плед, укрываясь до самого носа. – Если придут менты, то я жил один.

– Не говори под руку, – я невольно скорчил гримасу. – Одолжи денег.

– Это ещё зачем?

– Купить цветов для больной подруги.

Мэри потрудилась на славу, предоставив ей полноценное лечение в нашей клинике. Я получил благодарность за бдительность и своевременность (и лучше ей не знать, что данную информацию я удерживал целых три недели ради совпадения с датами), а также целый блок хороших сигар в знак благодарности. Миллер фыркнул, явно сомневаясь в искренности моих намерений. Оно и верно, конечно, но все равно неприятно. Я уставился на тело под клетчатым пледом, именуемое моим соседом, надеясь, что сверлящий взгляд убедит его дать пару пенсов.

Но Энди показательно игнорировал меня, делая вид, что уже успел уснуть.

Я сел на корточки напротив, всем своим видом давая понять, что не отстану. Парень ответил что-то нечленораздельное, нехотя поднялся с матраса и вразвалку направился в сторону напольной вешалки.

– Твой план уже похож на полный провал, – наконец-то сказал он, но все равно снял кожаную куртку, роясь по карманам. – Тебе бы уроки актерского мастерства взять. Записать тебя в театральный кружок?

– Вот увидишь, – я перенял пару купюр, которые он протянул. – Меньше, чем через сутки я вернусь сюда с полной победой, и ты поймешь, с кем имеешь дело.

– С придурком с повышенным самомнением, – с пониманием кивнул Энди. – Не сомневаюсь. Не знаю, что ты там задумал, но… Постарайся не попасться.

– Ты меня обижаешь, – я склонил голову набок. – Приду поздно, хочу разыграть приступ, чтобы остаться в клинике.

– Лонгман даже с Израиля вылетит первым же самолетом, если узнает, что у тебя приступ.

– Верно подметил. Если. Я пошел, увидимся дома, Миллер.

По дороге до больницы я купил небольшой букет белых нарциссов и выпил три банки энергетического напитка, чувствуя, как аритмия взяла свое, а руки начало слегка потряхивать. Не знаю, от количества таурина в крови или нереального холода на улице –впрочем, значения это имело довольно мало.

Эта была необходимая жертва.

Жертва ради убедительности.

Осенняя прохлада сменилась приятным теплом, как только двери кофейни закрылись за спиной. Мой сменщик с заспанным скучающим лицом смотрел куда-то в одну точку и не сразу заметил появление гостя на пороге.

Я поздоровался, и он встрепенулся, словно птица от громкого крика в тихом лесу. Улыбнулся, обнажая все железки с цветными резинками на зубах.

– Прости! Я что-то задремал…

– Неудивительно, с таким-то потоком, – я пожал плечами, окидывая взглядом абсолютно пустые посадочные места.

– Что тебе сделать? – он тут же нашелся, вооружившись горячим холдером.

– Эспрессо. Двойной. Три штуки.

Густые брови Харви сдвинулись к переносице.

– Звучит, как очень плохая идея.

– Я в полном порядке, – самая располагающая улыбка, и Харви без тени сомнения на веснушчатом лице перемалывает кофе. Он был одним из самых наивных моих знакомых.

Подготовка завершена. Я полностью готов к тому, чтобы наконец-то перейти к отчаянным действиям.

В главном холле мне не было необходимости представляться. Но, убедившись, что дежурство действительно ведется не под взором Лонгмана и уточнив номер палаты Агнессы, я отвесил дежурный комплимент администратору и взбежал вверх по лестнице, минуя турникеты.

Палата Нес сильно отличалась от той, что обычно доставалась мне.

Она была белой, слишком яркой от света ламп. Ничего, кроме постели и прикроватной тумбочки с совершенно пустым содержимым. И только остывший обед, стоящий на ней, привносил какое-то чувство жизни.

Атмосфера очень сильно контрастировала с яркой цветастой комнатой в Хакнее, из-за чего видеть девушку в этом белом помещении было очень неестественно и совершенно непривычно.

Хотя, откровенно говоря, сама она на живую тоже мало чем походила.

Осунувшееся лицо с темными линиями кругов под зелеными глазами, сухие потрескавшиеся губы, руки с мелкими дырами от уколов и капельниц. Сейчас передо мной находился кто-то иной, совершенно не имеющий ничего общего с Агнессой Риз, светящейся от счастья в тот день, когда я впервые показал ей пыльную убитую комнату, полную хлама, ведающей мне о том, какие цветы она посадит на подоконнике. С той, которая писала пейзажи, не сводя внимательного яркого взора с акрилового слоя.

Где-то оставленной среди таблеток для похудения и зеленого чая с имбирем в жестяной банке на прокуренной кухне. Забытая этой мертвой девушкой с безжизненным взглядом, что более не напоминали солнечный весенний лес.

Образ Батибата закрепился за ней с первого дня нашего знакомства не только потому, что ночной кошмар имеет форму огромной толстой женщины, ревностно охраняющей свое дерево, но и из-за мстительности и ненависти. В её случае – к самой себе.

И внутренний демон пожирает изнутри по кускам.

Конечно, она чудом не стала худой за пару дней, но практически ничего не ела, вызывала рвоту, и голодные обмороки учащались. А это значило лишь то, что она ступила на кривую дорожку – путь к мнимым идеалам.

Она медленно, как-то механически повернула голову в мою сторону, явно будучи под воздействием капельницы.

Поставив свой рюкзак на пол, я аккуратно пнул его ногой под постель.

– Ты почему здесь? – Агнесса приподнялась на локтях, упираясь ими в белую простыню.

– Пришел навестить, – невозмутимо ответил я, кладя букет белых нарциссов на прикроватную тумбочку. Глаза недоверчиво сощурились – она явно не собираясь верить мне. – У тебя есть кнопка вызова персонала?

Девушка непонимающе кивнула.

– Это чудесно! – радушной улыбкой я скрыл маниакальное желание расхохотаться от того, насколько все шло хорошо.

В детстве мне всегда говорили: много смеяться сейчас – много плакать потом.

Но сейчас казалось, что я выше каждого предрассудка, что мне доводилось слышать в этой серой жизни. Цель была близка, план разыгрался как нельзя хорошо, и я не мог не нарадоваться тому, что уже сегодня ночью узнаю тайны, хранящиеся парой этажей ниже в запыленных коробках на какой-нибудь ветхой полке, которую последний раз осматривали три года тому назад.

Мысль ядом просочилась через кору головного мозга прямо в искалеченное сердце. Как же сильно все изменилось с тех пор, как к тем бумагам прикасались. А если быть совсем честным – изменилось абсолютно все.

Краем глаза я уловил свое призрачное отражение в оконном стекле. Оно смотрело на меня с долей осуждения и какого-то потустороннего мрака. Но я ничего не мог ответить, продолжая смотреть в его полупрозрачный взгляд. Что бы он мне сказал, будь у него голосовые связки и возможность разрушить хрупкую прозрачную грань между нами?

Посмеялся бы до учащённого пульса? Осудил бы самым изощренным способом, которым только мог? Пожал бы плечами с долей сожаления во взгляде разных глаз, что были зеркально отражены моим и мрачно пожелал удачи в этом глупом и рискованном плане?

– Так зачем ты пришел? – девушка разорвала тонкую границу между подсознанием и реальностью, выдергивая меня из собственных мрачных лабиринтов.

– Я не понаслышке знаю, как паршиво бывает среди больничных стен в одиночестве, – я обернулся к её бледному лицу, на котором теперь крупные хаотичные веснушки выделялись еще больше. Поднялся, взял пустой стакан с остатками воды на прикроватной тумбочке и поставил в него жидкий букет из белых бутонов.

Ненавижу белые цветы.

– Ни за что не поверю, что ты пришел сюда из понимания или сочувствия, – она фыркнула, складывая руки на груди и пытаясь выглядеть очень уверенно.

Мои глаза невольно закатились.

– Жаль, я правда рассчитывал на интересную беседу, – я поднялся, накидывая плащ на плечи. – В таком случае, советую тебе сразу же вызвать персонал больницы.

– Чт…

Но не успело её лицо вытянуться в удивлении, а зеленые глаза расшириться, как я уже со всем присущим мне энтузиазмом схватился за сердце, падая на пол, больно впиваясь коленями в кафель. Неразборчивые звуки выходили из моего рта, подергиваясь и скуля, подобно подстреленной собаке, я исподлобья наблюдал за тем, как Агнесса лихорадочно нажимает на кнопку вызова.

Весь ее вид был преисполнен неподдельного испуга и доли сострадания, а значило это лишь одно: она мне верила.

Когда в палату вбежали две медсестры, я немым жестом указал на левую область грудной клетки, умело кося рот на правую сторону.

– Дориан, дорогой, сейчас-сейчас, – они засуетились вокруг меня, пока я продолжал ломать трагедию на холодном полу. Агнесса вскочила с постели.

– Он… он просто стоял и тут резко схватился за сердце, – она мотала головой, словно тряпичная кукла, обращаясь то к одной санитарке, то ко второй. – И упал… Что с ним?

– Все хорошо, с ним это случается, – одна из них положила тонкую ладонь поверх её, успокаивающе погладив кожу подушечкой большого пальца.

– Не… говорите… Лонгману, пожалуйста… – я старался уподобиться своей речи в подобных приступах, но тут же больно прикусил язык. Это была полная лажа, и на этом моменте все могло пойти крахом. Я был бы назван откровенным симулянтом и отправлен восвояси с полным отчетом моему Дуллахану о том, что театральные представления в больнице «Святого Джонатана» теперь бесплатные.

– Ещё чего, – одна из них фыркнула, тут же поднимаясь на ноги. – Я за доктором Кигстли, измерь ему пульс. Держись, давай, и не такое выдерживал!

Она умчалась в сторону выхода, пока её слова эхом разбивались о белые стены.

Я и не такое выдерживал.

Ещё пара минут спектакля, и я наконец-то прилягу на мягкую постель в ожидании часа отбоя.

***

Большие настенные часы, видимые мною через стеклянные стены палаты, показывали около двух ночи. Мне понадобилось ещё несколько минут, чтобы собраться с силами и подняться с постели. Благодаря капельницам сердцебиение пришло в норму (насколько позволяла врожденная патология, конечно), поэтому чувствовал я себя намного лучше, чем после тройной порции эспрессо, который Харви, по своему профессиональному навыку, умудрился переэстрагировать.

Аккуратно перекрыв систему вливания и вытащив её из своего катетера на локтевом сгибе, я подкрался к дверям.

Полнейшая тишина.

Благо, дежурные медсестры не были столь ответственными к своему посту, чтобы действительно наблюдать за происходящим. У человека есть физические потребности – в их случае, это сон. А в моем случае – пройтись до уборной.

Ступая тихо среди пустых больничных стен, я наконец-то добрался до палаты Агнессы, обходя все камеры видеонаблюдения по слепой зоне, позволяя свое появление только по той дороге, что вела к туалету.

Так же тихо я вошел и в её палату, сначала прислушавшись к размеренному дыханию погруженной в сон девушки, вытащил рюкзак из-под кровати, отпорол фальшивое дно и извлек все свои инструменты и один из халатов Энди, который он бросил в стирку пару месяцев назад, так и не заметив пропажи.

Я уже раскладывал отмычки по карманам, когда резкий визг разрезал пространство. Машинально я подлетел к Нес, закрывая рот ладонью.

– Это я, тихо! – я смотрел на неё в упор, давая время на то, чтобы она уловила черты моего лица в полутьме. Девушка машинально дернулась, когда моя ладонь надавила на рот, но я был сильнее физически и не собирался попадаться из-за глупости Риз.

– Я сейчас отпущу, говори шепотом, – и чуть помедлив, добавил: – Пожалуйста.

Она кивнула, насколько ей позволяла моя рука, и я разжал пальцы. Агнесса глубоко вдохнула и слегка прокашлялась.

– Что ты делаешь? – девушка с удивлением уставилась на меня. – У тебя же с сердцем…

– Потом все расскажу, – я наспех надел халат и натянул на лицо медицинскую маску. – Пожалуйста, только сиди здесь тихо.

На её лице промелькнула полутень искреннего любопытства, а мне досталась толика надежды, что она правда просидит в палате молча, ничего не говоря медсестрам.

Для лишней убедительности я преподнёс указательный палец к губам и вышел, исчезая в темноте лестничных пролетов, ведущих к черному входу.

На случай нахождения кого-либо из персонала в архивах я уже придумал легенду, которая, как мне казалось, должна была быть убедительной. Но, конечно, молился всем, в кого верил и не очень, чтобы никого не встретить по пути.

Пройдя все подземные лабиринты, я наконец-то вышел к большим железным дверям.

Выругавшись чуть громче, чем мне было положено, я обнаружил, что вход туда лишь по специальной карточке, которую я физически не мог достать.

И без того далеко ненадежный план разрушался карточным домиком, но я совершенно не был готов отступить, когда от цели меня отделяли одни лишь двери.

От досады я крепко сжал отмычку в ладони, чувствуя, как острие ранит кожу, и тут же отпустил её, боясь запачкать белый халат кровью.

Надо было думать. И делать это быстро.

– Эй! – резкий громкий звук отбился эхом от стен, достигая ушных перепонок и проникая под самую кору головного мозга, отдавая сигнал о побеге.

Кровь застыла в жилах.

– Парень, ты что тут ошиваешься? – голос становился ближе и был более доброжелательным, чем мне показалось в самом начале.

Я обернулся на оклик, доносившийся из-за спины. К дверям шагал один из работников, неся перед собой картонную коробку, забитую до самого верха какими-то папками. Его круглое лицо не выражало враждебности или агрессии, наоборот, какое-то странное дружелюбие.

– Доброй ночи, – выдавил я, мгновенно подавив дрожь в голосе. – Я студент. Остался в ночную смену на практике.

Он подошел совсем близко, бесцеремонно передавая мне в руки коробку с бумагами. Я инстинктивно взял её, удивляясь тому, как он с такой легкостью тащил её через все эти коридоры.

Он был невысокого роста, но довольно плотным, с широкими плечами, крупными ладонями и круглым лицом. Слегка наивного вида и с добрыми светлыми глазами.

– Отправили в архивы? – он вытащил из кармана свой пропуск, забирая у меня коробку одной рукой. – Расписка есть?

– Посеял, – я пожал плечами, насколько мне позволяло положение.

Незнакомец цокнул и опустил взгляд на мои кеды.

– Последняя рабочая пара вчера порвалась, – я сделал самый виноватый вид, на который вообще был способен.

– Ай, молодежь! Зовут-то как? – со смирением спросил он.

– Энди Миллер.

– А-а-а, – протянул он. – Припоминаю в списке, припоминаю.

И двери распахнулись.

Я никогда не чувствовал такого облегчения, как в тот момент, когда огромные полки, заставленные бумагами, медицинскими карточками и коробками, предстали перед моими глазами в этом свете нескольких мерзко-желтых ламп.

Он прошел к столу, кидая на него коробку.

– Только не перепутай тут ничего, – предостерег он. – И не забудь все поставить на место, как запишешь, что тебе нужно.

– Да, конечно, спасибо.

Я наспех прикинул объем своей работы. Полки, доходящие до самого потолка и до самой глубины стен, казались просто бесконечными.

И все, что у меня было, это примерные года и фамилия отца.

Казалось, что я бродил среди этих старых бумаг вечность. В моих глазах рябили фамилии и даты, сердце давало о себе знать тупой болью в области грудной клетки.

Эти незнакомые мне имена, наборы цифр и номера дел были призраками, похороненными в своих картонных гробах, забытыми в подвальном помещении клиники. Дела были закрыты, тела лежали в двух метрах под землей, и никто в этой больнице больше не помнит их лиц. Они стали тире между двумя датами и номером дела на пыльной папке, а не людьми или даже монстрами.

Просто чем-то забытым и потерянным.

А ведь где-то хранится такая же папка с именами и датами смерти моих родителей. Также забытая, кинутая в долгий ящик.