Карнавал порока

Мы открывали глаза и возвращались в реальность, совершенно не отдавая себе отчета ни то, что во времени суток, но и даже в дате. Этот социальный концепт растворился среди горького привкуса крепкого алкоголя и саднящего горла табака. Если мы не лежали в каком-то похмельном исступлении, то выходили на кухню, где пили горький кофе без сахара и молока.

Я уже понял, что, когда мистера Бреннона нет в городе, любые продукты из их квартиры мгновенно ретируются и не появляются до самого его возвращения.

Скарлетт вскользь сообщила, что он в очередной командировке. И это откровенно меня успокоило. Она заметила, что я наконец-то начал набирать вес с нашей крайней встречи, и рассыпалась в какой-то благодарности Энди за то, что тот готовит еду и делится ею со мной, чтобы я чувствовал себя лучше.

Возможно, именно это и было основной причиной столь откровенной привлекательности Скарлетт в моих глазах: с ней я не чувствовал себя таким болезненным. Потому что еще пару лет назад, когда мы только встретились, когда ее волосы еще не были неестественно выкрашены, глаза не подводились розовым перламутром, а костлявые ноги не были обтянуты сетчатыми колготками – привлекала она меня не больше, чем абсолютно любая неодушевленная вещь. Уже тогда она была донельзя тощей, но меня, еще имеющего нормальную весовую категорию и без искаженного восприятия чувств, она не интересовала совершенно.

А сейчас я смотрел на ее профиль и видел все совершенно иначе.

– Дориан, почему ты всегда такой отстраненный? – спросила она, прерывая мысли и укладывая голову мне на плечо.

– О чем ты? – я чиркнул зажигалкой, закуривая прямо в постели.

Мы смотрели на сменяющиеся кадры «Проклятия Аннабель» на белой стене, демонстрируемые проектором. Но никто из нас не следил за сюжетом. Внутреннее опустошение, смятение и неприятная дрожь по телу не давали сосредоточиться. И даже ее кожа, которая уже давно стала теплой, не дарила успокоения.

– С тех пор, как ты вернулся, – уточнила она, медленно и осторожно сплетая наши пальцы, словно до этого мы ничем подобным не занимались. – Ты стал совсем отрешенным. Мы очень мало общались до всего, что произошло, но… ты можешь поговорить со мной, если хочешь.

– Не хочу, – свободной рукой я потушил сигарету о глиняную пепельницу в виде сердечка.

Она поджала обкусанные губы, наверняка решив, что сказала что-то не то. В полутьме, освещаемой лишь фильмом ужасов с плохим качеством за счет проигрывателя, ее лицо казалось фарфорово-кукольным, напоминающим те самые карнавальные маски с венецианских маскарадов.

– И я не отстраненный, – добавил я, к собственному неудовольствию осознавая, что мне не нравится, что это выглядит именно так. – Просто уставший за последнее время из-за большого количества работы.

Ее мой ответ явно не убедил, но она не стала добираться до тех крупиц души, что у меня еще остались.

– Ты не скучаешь по Каролине? – внезапно спросила Скарлетт, выводя замысловатые узоры по моей коже. Имя бывшей девушки не вызывало ничего, кроме неприятного горького привкуса при произношении.

– Нет, не скучаю, – ответил я. – А почему должен?

– Разве тебе не одиноко? – она приподнялась на одной руке, нависая сверху в дюйме от моего лица, пытаясь заглянуть куда-то сквозь взгляд и черепную коробку, в поиске совершенно бесполезной истины.

– У тебя всегда есть отношения, – констатировал я факт. – Тебе менее одиноко с наличием ярлыка?

Она не нашлась, что ответить, а я устремил взгляд к окну.

Там медленно спускался снег, который наверняка таял еще до того, как коснется асфальта. Серо-фиолетовый цвет неба расчерчивался оранжевыми огнями уличных фонарей, погружая комнату в невероятную атмосферу приближающихся рождественских дней.

В этом году зима наступила куда раньше обычного, сменяя собой дождливые осенние дни, но снег был редким явлением и таял практически сразу. И только февраль двенадцатого года казался настолько занесенным пургой и закованным во льдах, что нес за собой остановку, момент, когда я застыл среди падающих сияющих кристаллов в одной рубахе, колотя промерзшую землю, сбивая руки в кровь.

Какая-то часть меня самого навсегда осталась закованной во льдах в том самом феврале. И я снова чуть не погряз в черном омуте собственных размышлений, но голос девушки разрушил эту тишину:

– А ты представляешь ее, когда спишь с кем-то другим?

– Тоже нет, – ответил я. – И, если честно, я практически не помню ее лица.

Это было почти правдой. У меня была отвратительная память на лица, но я прекрасно помнил ее манеру речи, ее образ в рассветных лучах на набережной Темзы, когда мы прогуливали школу, длинные узкие пальцы с облупленным темно-бордовым лаком на ногтях, шрам от окурка на запястье и то чувство уверенности, которое я ощущал рядом с ней.

Но не лицо.

Оно смешалось со всеми другими, что были после, совершенно стирая черты. И в моих воспоминаниях оно осталось смазанным пятном в моей биографии, которое я уже никогда не смогу с точностью воссоздать, пока буду блуждать по своим лабиринтам. Даже если очень сильно захочу.

– Она все ещё с тем парнем, – задумчиво произнесла Скарлетт, и тут же глаза ее расширились, и она прикусила язык. – Прости, я не хотела.

Успокаивающим движением я провёл вдоль ее обнаженной спины:

– Скар, мне похуй, – я коротко коснулся ее губ. – Это было три года назад, два из которых меня даже в городе не было.

А это было истиной правдой.

Сейчас же мне казалось, что все, что происходило до моего побега в Эденбридж, случилось не со мной, а кем-то другим. С кем-то чьи подошвы кед истаптывали больничный пол и тропинки Гайд-парка, кто курил сигареты тайком от матери, встречался со странной девочкой, которая любила фотографировать, и слишком часто вляпывался в передряги. Он так и остался в том автобусе, который привез его 233 маршрутом и пропал без вести.

У нас не осталось ничего общего, кроме любимой марки сигарет и лечащего врача.

Я практически не помнил, кем я был до.

И, видимо, чтобы снова не сказать ничего лишнего, Скарлетт вновь накрыла мои губы своими, углубляя поцелуй до тех пор, пока лопатки не коснулись смятых кремово-розовых простыней.