Мхом поросшие

«– Ну уж нет, спасибо. Я, конечно, любительница острых ощущений. Но с меня, пожалуй, достаточно. На сегодня… Нет, вообще достаточно!»

Алиса, всё ещё бледная после ночного приключения и так и не сумевшая сомкнуть глаз, слабо улыбнулась. Сонно промаргиваясь, она пыталась сосредоточить себя на мыслях о предстоящем деле.

– Я пас, – решая не раскрывать весь ворох своих мыслей, отозвалась она. – У меня своих проблем хватает.

– Каких проблем? – Артём вгляделся в её лицо, и его тон мгновенно сменился с игривого на встревоженный. – Ты чего? Что-то случилось?

– Всё нормально, – ответила она слишком быстро и отвернулась к окну. Не хватало ещё, чтобы брат устроил допрос из-за ночной вылазки.

Артём, будто чувствуя корень переживаний, перевёл взгляд на Кованого. Тот демонстративно надел наушники, захлопнул дверь и с неподдельной заинтересованностью уставился в окно – будто там разворачивалось захватывающее кино, а не серое утро с моросящим дождём.

– Что-то тут явно не чисто... – начал было Артём, но Элиас, устроившийся за рулём, деликатно кашлянул.

– Предлагаю отложить разговоры до того момента, когда мы выедем за город, – мягко, но твёрдо произнёс канадец. – Сейчас мне нужно сосредоточиться на дороге.

– Какой корректный, – прошептал Артём сквозь зубы, но спорить не стал.

Двигатель завёлся с тихим, урчащим рыком, будто огромный зверь, нехотя просыпающийся ото сна. Берёзов, занявший место рядом с водителем, напоследок обернулся и окинул взглядом свою разношёрстную команду. Машина плавно вырулила со двора и нырнула в утренний трафик. Город просыпался медленно – сонный, с красными глазами светофоров и зевающими пешеходами, которые кутались в воротники и торопились по своим делам.

– Ну и погодка, – Артём потянулся, разминая затекшую шею, и потёр запотевшее окно возле сестры, выглядывая наружу. – Слякоть, серость, дождь. Брр.

– А мне нравится, – отозвалась Алиса, всё ещё гипнотизируя стекло. Голос её звучал монотонно, сипло, словно она говорила во сне. – В такие дни, всё кажется... свежим и живым. Будто краски начинают звучать ярче.

– Когда это ты решила заделаться в философы? – хмыкнул брат.

Алиса не ответила. Она следила за каплями, которые скапливались на стекле, перегоняли друг друга, сливались в более крупные и, не выдержав собственной тяжести, срывались вниз. Каждую такую каплю, в своей голове, она сравнивала с маленькой жизнью – короткой, стремительной и, казалось бы, бессмысленной. И в то же время – невероятно красивой.

Тем временем Артём, не в силах усидеть на месте, принялся приставать к Элиасу, перекрикивая странную джазовую мелодию, лившуюся из динамиков. Он голосил своим привычным, неконтролируемым баритоном, искренне удивляясь музыкальному вкусу канадца.

– Ладно, господин канадец, – прокричал он вперёд, когда дискуссия о музыке зашла в тупик. – Давай ка мне еще раз, взглянуть на те бумажки, на свежую голову ознакомлюсь с деталями нашей экскурсии.

– Такое нелепое прозвище? – Элиас слегка обиженно приподнял бровь, но в зеркале заднего вида блеснули его смеющиеся глаза. – Не мог придумать чего получше? И я, между прочим, старше тебя буду. Проявляй уважение.

– Уважение заслуживают, а не требуют, – парировал Артём, принимая из рук Берёзова папку с документами. – Так, посмотрим...

Он начал читать. Алиса, уловив перемену в его настроении, тоже подалась вперёд.

– Пять жертв, – подытожил Артём, пробегая глазами по строчкам. – Трое из одного подъезда. Это странно, да? Вы говорили, обычно такие штуки выбирают либо связанных людей, либо...

– Либо место, – закончил за него Берёзов. – Именно. Мы подозреваем, что аномалия закрепилась в конкретном здании. Тот подъезд, скажем так, своего рода эпицентр.

– А двое других? – спросила Алиса, в голосе впервые за утро прорезалась живая нотка.

– Живут через дорогу, – откликнулся Элиас, поправляя очки и бросая взгляд в зеркало. – Окна выходят прямо на дом первых трёх. Нам сообщили: все пятеро начали видеть странные сны почти в одну и ту же неделю. Но как прибудем на место, стоит перепроверить все показания.

– Собиратель работает волнами, – включился Кованый, не вынимая наушников, но каким-то чудом слыша разговор. Его голос звучал глухо, словно он вещал из-под воды. – Сначала захватывает ближний круг, потом расширяет радиус. Если не вмешаться, через год полгорода будет бродить с пустыми глазами.

Алиса поёжилась. Она представила улицы, по которым бредут люди с пустыми, ничего не выражающими лицами, и по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой за окном.

– А их можно вернуть? – спросила она. – Тех, кто уже стал «блуждающим»?

Берёзов задумался, поглаживая подбородок. Его пальцы – сухие, с узловатыми суставами, испещрённые сеткой старческих морщин и старых шрамов – двигались медленно.

– Если это Собиратель… – Начал он, и в его голосе появилась та самая интонация, которую Алиса уже научилась распознавать: интонация учителя, объясняющего сложный урок. – То с вероятностью где-то в шестьдесят процентов – да. Эта тварь не поглощает эмоции сразу. Он их забирает. Как в банк кладёт. Хранит где-то в своём подвале. Если разорвать связь и вернуть «вклад» владельцам... – он щёлкнул пальцами, и звук получился сухой, но чёткий, как выстрел. – Люди приходят в себя. Иногда не сразу. Иногда с провалами в памяти. А иногда угасают, и всё, с концами.

– А если не Собиратель? – Артём нахмурился, неосознанно сводя брови на переносице.

– Тогда дело может затянется, – устало бросил Кованый. – Нам неизвестно, тварь ли – это вообще. Может фантом какой забрёл и просто навивает свои «забвенские» штучки.

Артём откинулся на спинку сиденья и с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него нарастающую тревогу.

– Ох, головушка моя... – протяжно застонал он. – Собиратели, фантомы, воющие-шмоющие, телесные-безтелесные. У вас есть какой-то курс молодого бойца, чтобы быстренько ввести незнающего человека в дело? Потому что я сейчас чувствую себя слепым котёнком, которого бросили в глубокую лужу.

Повисло молчание. Элиас следил за дорогой, и выражение его глаз в зеркале заднего вида было красноречивее любых слов: для него эта просьба была в тягость. Алиса, поймав вопросительный взгляд брата, лишь развела руками – мол, я и сама толком не шарю, хоть и готовилась к этому четыре года. Берёзов листал бумаги, периодически тяжело вздыхая, и отвлекать его не хотелось. Тогда взгляд Артёма неохотно, но с выразительным «– А ты что скажешь?» на лице, скользнул на Кованого.

Тот, почувствовав внимание, медленно, с ленцой, вынул один наушник.

– Хочешь экскурсию по теневому миру? – В его голосе зазвучала едва уловимая насмешка, и уголки губ дрогнули в подобии злобной улыбки. Глаза сощурились в ехидстве. – Хотя, лучше давай-ка рассмотрим на примере нашего с тобой общего прошлого.

Алиса навострила уши. Брат, у которого обычно не было никаких секретов от сестры, так старательно скрывал от неё этот инцидент, что и без того разыгравшееся любопытство достигло апогея. Она прикрыла рот Артёма рукой, не давая ему вставить и слова, и быстро закивала.

– Да, думаю, если сравнивать с практическим опытом, это лучше осознаётся.

Кованый на её бесцеремонное вмешательство слегка хмыкнул.

– История действительно хороша для сравнений, – продолжил он. – И для иллюстрации некоторых принципов.

Артём, который при желании мог бы легко вырваться из детского захвата сестры, не стал этого делать. Он знал: если уж она так хочет услышать эту историю, то рано или поздно услышит. Лучше уж сейчас, в его присутствии, чтобы он мог вставить нужные правки, чем потом этот «мутный тип» навешает ей на уши невесть чего.

– Давай только без особых подробностей, – пригрозил он, высвобождаясь от руки. – Останавливайся только на самом важном. Усёк?

– Разумеется, – Кованый изобразил понимающий кивок, но в глазах заплясали злые огоньки. – Думаю, про твои паникующие, неразумные действия, приведшие к усугублению ситуации, и про слёзы будет не слишком познавательно слушать.

– Что ж ты такой гадкий? – Артём подался вперёд, хватая Кованого за ворот. Его лицо оказалось в опасной близости от лица оппонента. «Не стоило давать этому змею возможность лишний раз открывать рот», решил Артём. – Всё норовишь, чтобы тебе личико кто подправил.

– Эх, – Кованый огорчённо вздохнул, с отвращением на лице перехватывая руку Артёма и отводя её в сторону. – А тебе только дай повод кулаками помахать.

– Алис, дай гитару, – неожиданно попросил Артём, откидываясь на спинку сиденья.

– Сейчас? – сестра потупилась. Она была готова останавливать брата от вырывающегося из его нутра желания рвать и метать, а такой поворот оказался для неё полной неожиданностью.

– Думаю, сыграть будет куда познавательнее, чем позволять бредням этого засранца засорять уши, – Артём уже настраивал инструмент, ловко подкручивая колки, и на его лице заиграла беззаботная улыбка. – Дорога длинная. Будем поднимать боевой дух. А то скоро все грибами порастём. Вон смотри, этот тип в странном плаще, – он ткнул пальцем в Кованого, – там уже парочка мухоморов сквозь патлы пробивается.

Алиса выдохнула с облегчением.

«– Да, бедняга брат, такой чувствительной натуре ужиться с мизантропным поведением Кованого будет тяжело. Но, кажется, он нашёл свой способ борьбы.»

– Только не «Владимирский централ», – простонал Элиас из-за руля. – Умоляю.

– А ты что, знаешь русский шансон? – удивился Артём.

– К сожалению, довелось, – Элиас передёрнул плечами так выразительно, что даже Берёзов отвлёкся. – Прошлая командировка в Самару... Три дня в машине с коллегой, который считал себя Михаилом Кругом. Я до сих пор вздрагиваю, когда слышу аккордеон.

Артём расхохотался – так искренне и заразительно, от чего Кованый дёрнул глазом, морщась от его голоса, а Алиса не смогла сдержать улыбку.

– Обещаю: никакого Круга. Только классика, – Артём взял несколько аккордов, и салон наполнился мягким, переливчатым звучанием. – Держитесь крепче, сейчас подует «Ветер перемен».

Артём запел – негромко, чуть хрипловато, но с душой. Его голос струился между сиденьями, обволакивая, согревая, разгоняя серую тоску за окном. Алиса завалилась на сидение, закрывая глаза. Берёзов одобрительно покачивал головой в такт. Элиас постукивал пальцами по рулю, его плечи, до этого напряжённые, расслабились. Такие моменты спокойствия, были редки, тем, кто решил посвятить свою жизнь вечной войне, и поэтому желанны. А вот Кованый, кажется, сделал звук в наушниках погромче.

***

Трава вздымалась выше колена, шуршала сухо, будто живая, и щекотала кожу – слишком настойчиво, словно пробовала на вкус. Ноги вновь оказались босы, а на ней было длинное платье из белого льна, по подолу и рукавам которого вился нитью красный узор – переплетения папоротниковых ветвей, сплетённых так тесно, что взгляд вязнул, не находя ни начала, ни конца.

С одной стороны простиралось поле, и края ему не было видно – только бескрайнее море травы, уходящее за горизонт, где оно сливалось с бледным небом в молочную дымку. С другой – чернела стена ельника, где кустарник сцепился с молодыми соснами в непролазную чащу, такую плотную, что, казалось, туда не могла проникнуть даже мысль. Воздух над полем был тяжёл, неподвижен, словно застыл в ожидании чего-то. От леса же тянуло сыростью и чем-то ещё – древним, забытым, тем, что уже может не иметь имени.

Что-то внутри неё, там, под рёбрами, недовольно пошевелилось. Затаилось, прислушиваясь. Оно знало этот запах.

Девушка шагнула в сторону леса. Не сама – ноги понесли, подчиняясь чужой, древней воле. Чаща приняла её беззвучно, сомкнулась за спиной, и ветви, словно длинные, костлявые пальцы, скользнули по плечам, затягивая во тьму. Воздух сделался густым, как мёд, и дышать стало тяжело – каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то вязким и липким. Где-то в глубине что-то дышало – тяжело, с присвистом, – но не приближалось.

Она шла на ощупь, ведомая не светом — его здесь не было, — а иным чутьём, тем, что жило в ней теперь и знало этот лес лучше, чем она знала собственную квартиру. Ладони встречали корявые стволы, пальцы тонули во мху, который был слишком тёплым для мха и влажным, как живая плоть. Мох дышал — она чувствовала это кончиками пальцев: медленный, тягучий ритм, не совпадающий с биением её сердца. Шаг. Другой. Третий. Каждый раз, когда она замирала, тишина сгущалась и начинала звенеть — тонко, почти за пределами слуха, но этот звук проникал в самую глубину сознания, заставляя зубы ныть от напряжения.

И вдруг тьма лопнула.

Она вышла на поляну, залитую светом, но свет этот был не солнечным — он лился откуда-то снизу, из самой земли, и трава на поляне была неестественно зелена, густа, будто не знала покоя. Каждая травинка стояла отдельно, не смешиваясь с соседками, и от каждой исходило слабое, едва заметное свечение. Посреди поляны возвышался холм, поросший мелкой, пушистой остью, и на том холме лежали ягоды морошки — алые, налитые, будто капли крови, и малые грибы, стоявшие тесным кругом, как стражи у входа в неведомое.

Она приблизилась, сама не зная зачем. Нога ступила на мягкую землю — и та поддалась, будто под ней была пустота. Холм шевельнулся.

Сначала поднялись уши — огромные, пушистые, похожие на лопухи, они медленно повернулись, ловя звуки, которых она не слышала. Затем — глаза. Жёлтые, текучие, они открылись без зрачков, и в них не было отражения, только глубокая, древняя ярь, та, что помнила времена, когда людей ещё не было и лес был единственным хозяином этих мест. Холм поднялся, разворачиваясь, и встал перед нею во весь рост — невиданное, неведомое создание. Шерсть на нём зеленела, переливалась, как листва на ветру, и сквозь неё проступали рёбра, идущие частой гребенкой. На голове, увенчанной рогами-корягами, не было морды — лишь два жёлтых огня и провал, откуда тянуло холодом, таким лютым, что воздух перед ним замерзал, превращаясь в иней.

Оно смотрело на неё не глазами — всей своей тяжестью, всем своим существом. И в этой тяжести не было злобы, но не было и пощады. Только счёт, древний, как сам этот лес, как сама земля под ногами.

Лапа взметнулась — неспешно, словно во сне, — и толкнула её в грудь. Толчок был мягок, но земля ушла из-под ног, и в тот же миг чаща выплюнула её на поле.

Она стояла у опушки, тяжело дыша, а там, где только что было сплетение ветвей, теперь чернела стена леса — непроницаемая, немая, такая же, какой была в начале. Сердце колотилось где-то в горле, но разум молчал, отказываясь принимать виденное.

Она перевела взгляд на тропу, едва заметную в высокой траве, — узкую, заросшую, что уходила прочь от леса, в сторону поля, уходящего за горизонт. Идти по ней не хотелось. Но и оставаться здесь было нельзя.

Ноги вновь двинулись сами.

Дворники ритмично шлёпали по лобовому стеклу, смахивая мелкую, противную изморось, которая то начиналась, то прекращалась, словно природа никак не могла решиться — то ли плакать, то ли просто сыростью давить, нагоняя тоску на путников. За окнами тянулись однообразные пейзажи: перелески, сменившиеся полями, поля, уступившие место редким деревенькам с покосившимися заборами и спящими петухами на жердях, длинные мосты через узкие речушки, где вода казалась чёрной и тяжёлой, как расплавленное стекло.

В салоне царила та особенная тишина, когда все уставшие в полудрёме, но и спать уже невозможно из-за неудобной позы и осознания долгой дороги. Пахло кофе из термоса, который Берёзов предусмотрительно захватил с собой, бензином и лёгкой затхлостью работающей печки — запахами, ставшими привычными спутниками любого дальнего путешествия.

Элиас вёл машину аккуратно, чуть склонив голову набок, словно прислушивался не только к мотору, но и к каким-то своим внутренним настройкам. Очки в тонкой оправе поблёскивали в свете встречных фар, и время от времени он поправлял их привычным жестом, которым, казалось, пользовался, даже когда очки не сползали.

Рядом с ним Берёзов задумчиво смотрел на убегающую под колёса трассу. Лицо его было спокойно, но в глубине глаз таилась та особая настороженность, которую годы вырабатывают у тех, кто привык ждать опасности из темноты. Изредка он поглядывал на карту в телефоне Элиаса, закреплённом на панели, и кивал каким-то своим мыслям.

Алиса прижималась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как серые, безликие пейзажи сменяют друг друга. Рядом с ней, навалившись на её плечо, спал Артём. Рот приоткрыт, рыжие кудри растрепались, лицо совершенно безмятежное, по-детски беззащитное. Его гитара в чехле лежала в ногах, пристёгнутая ремнём к сумке — на всякий случай. Кованый, сидевший, с другой стороны, максимально отодвинулся от спящего соседа, словно боялся, что беззащитность заразна. Глаза его были закрыты, но Алиса готова была поклясться, что он не спит — слишком ровно он дышал, слишком часто менял позу, слишком напряжённо держались его плечи.

Алиса заёрзала, пытаясь найти положение поудобнее, и случайно толкнула брата локтем.

— А? Что? Где мы? — Артём дёрнулся, спросонья пытаясь сфокусировать взгляд. Его зрачки метались по сторонам, не узнавая привычных очертаний салона. — Я не спал. Я... глаза грел.

— Глаза грел, — фыркнула Алиса. — Храпел так, что стёкла дрожали.

— Я не храплю! — возмутился он, но тут же зевнул, разрушая собственную убедительность. Зевок вышел таким громким и протяжным, что даже Кованый дёрнул щекой.

С переднего сиденья донёсся смешок Берёзова.

— Артём, голубчик, у тебя талант, — сказал старик, оборачиваясь. В его глазах плясали весёлые огоньки. — Я и не знал, что человек может издавать такие звуки во сне. Думал, только медведи так умеют.

— Вот видишь, — Артём ткнул сестру в бок, — дед подтверждает. Контроль присутствует.

— Контроль у тебя только над подушкой, — парировала Алиса, но в её голосе не было злости — только усталая нежность.

— А наш угрюмый товарищ, — Артём кивнул на Кованого, который делал вид, что не слышит разговора, — вообще терминатор. Режим энергосбережения включил. Сел, закрыл глаза и застыл. Ты как, живой там? Или уже подзаряжаешься от солнечной батареи? Хотя солнца нет, ты, наверное, от наших эмоций питаешься, как вампир какой.

Кованый, не открывая глаз, ответил. Голос его был спокоен, даже ленив, но каждое слово падало с весом камня:

— Я пытаюсь вспомнить, за какие грехи меня угораздило связаться с компанией, где рыжий балабол будит всех своими рассуждениями о контроле, а потом ещё и в вампиры меня записывает. К твоему сведению, неразумный ты болван, вампиры — это отдельный вид нежити, которая кровь сосёт. А то, что ты описал, — энергетический вампир. У них с вампирами только способы борьбы схожи. Могу провести лекцию, если интересно.

— Оу, — Артём театрально прижал руку к сердцу, и его лицо изобразило глубокую, почти шекспировскую обиду. — Он ещё и образованный! К твоему сведению, ты ранишь меня прямо в самое сердце своими познаниями. А я, между прочим, ради вашего общего дела прусь в неизвестность, бросая насиженное место.

— Насиженное место в компьютерном кресле? — уточнил Кованый, наконец открывая один глаз. Зрачок его был неестественно узким, почти вертикальным, и Алиса заметила это, хотя в следующий миг глаз снова закрылся. — Ужасная жертва. Прямо трагедия века. Надеюсь, твой стул не развалится от тоски по тебе.

— Между прочим, — Артём обиженно надулся, но в его голосе уже прорезались знакомые весёлые нотки, — моё кресло стоило дороже твоей куртки. Оно эргономичное, с поддержкой поясницы. А ты, я смотрю, в своём Окулусе вообще спинальное здоровье не отслеживаешь? С твоей-то вечной сутулостью...

— Я не сутулюсь, — Кованый выпрямился, и хруст его позвонков прозвучал в тишине салона отчётливо, как треск сухой ветки под ногой, в глухом лесу. — Я расслаблен.

Элиас, не оборачиваясь, вмешался. Голос его звучал примирительно, но в нём чувствовалась твёрдость человека, привыкшего разнимать споры в ограниченном пространстве.

— Друзья, предлагаю сохранять энергию для дела, — сказал он, плавно обходя фуру, которая тащилась по правой полосе со скоростью черепахи. — Впереди долгий путь. И, Кованый, Артём действительно может быть полезен. Его опыт...

— Его опыт, — перебил Кованый, садясь прямо и складывая руки на груди, — заключается в умении громко храпеть, провоцировать конфликты и оценивать стоимость моего пальто. Для боевой операции, возможно, маловато. Хотя, если нам понадобится заговорить противника до смерти светскими беседами о мебели — равных ему не будет.

— А ты, значит, у нас специалист по оценке кадров? — Артём подался вперёд, чуть не свалившись на Алису, которая предусмотрительно переместилась, устраиваясь между двумя огнями. — Я, между прочим, — Артём улыбнулся во все тридцать два, и в этой улыбке было что-то от хищника, выпускающего когти, — в рукопашке неплох. Хочешь, на привале спарринг устроим? Проверим, кто кого?

— Ты хочешь подраться с опытным граничником? — Кованый приподнял бровь, и на его лице появилось выражение, которое Алиса про себя назвала «превосходство с оттенком скуки». — Рыжий, ты либо боевой гений, раз так в себе уверен, либо идиот. Я пока не определился, но склоняюсь ко второму. И принимаю вызов. Зрелище будет ещё то.

Артём понизил голос до театрального шёпота, наклоняясь к сестре:

— А он бессмертный? Или у него инстинкт самосохранения атрофировался?

Берёзов, до этого мирно дремавший на переднем сиденье, негромко рассмеялся. Смех его был тихим, но в нём слышалась та глубокая, умудрённая годами теплота, которая способна растопить даже самый толстый лёд.

— Эх, молодость, — сказал он. В свете приборной панели его лицо казалось вырезанным из старого дерева — морщины глубоки, глаза мудры, но в уголках губ прячется улыбка. — Напоминаете мне моих старых товарищей. Мы вечно грызлись по дороге на задания. А в деле — прикрывали друг друга как родные. — Он перевёл взгляд на Кованого, и в его голосе появилась мягкая, но твёрдая нотка старшего, имеющего право наставлять. — Кованый, ты бы хоть сделал скидку на то, что Артём в этой теме новичок.

— Я понимаю, — кивнул Кованый, и в его голосе мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее извинение. — Поэтому и не послал его далеко и надолго ещё на первом часу поездки.

— О, спасибо, — Артём картинно поклонился, сидя на месте, выглядело одновременно и нелепо, и трогательно. — Прямо отлегло. Буду теперь спать спокойно, зная, что ты меня терпишь из чистой жалости.

— Не из жалости, — поправил Кованый. — Из практической необходимости. Ты можешь быть полезен. Пока можешь.

— Лесть — двигатель прогресса, — хмыкнул Артём. — Ладно, уговорил. Буду полезным. Но если ты ещё раз назовёшь меня рыжим...

— А как тебя называть? Артём? Слишком официально, да использовать имена в нашем деле - себе дороже. Пламенев? Слишком пафосно. Моряк? Помилуйте. Рыжий — самое оно. Описательно и точно.

— Описательно и точно, — передразнил Артём. — А тебя тогда будем звать... Змей? Угрюмый? Раздражающий? Грибник?

— Можно просто Кованый, — спокойно ответил тот, и в его голосе не было и тени обиды — только усталая констатация факта. — Или «товарищ старший по званию» для твоего удобства. Или не общайся со мной вовсе. Я буду очень признателен.

Элиас, не выдержав, фыркнул за рулём. Фыркнул так громко и так по-детски искренне, что даже Кованый не смог сдержать лёгкого движения губ — то ли усмешки, то ли улыбки.

— Господа, вы невероятны, — сказал канадец, поправляя очки. — Я записываю всё это в свой полевой дневник. «Наблюдение за взаимодействием граничника-окулуса и обычного человека в замкнутом пространстве. Объекты проявляют признаки адаптации и... своеобразного юмора».

— Своеобразного?! — возмутился Артём. — Элиас, у нас тонкий, интеллектуальный юмор. Подколоть граничника — святое дело. Особенно если этот граничник — ходячий распылитель яда и плохого настроения.

Кованый на это только закатил глаза. Буквально — несколько глаз на его виске синхронно моргнули и исчезли, оставив после себя лишь смутное ощущение, что тебе только что померещилось нечто необъяснимое.

Артём, впервые увидевший проявление лишних глаз – вздрогнул и в недоумении покосился на сестру. Та в свою очередь сухо улыбнулась и махнула рукой мол «это нормально».

— Рыжий, — сказал он устало, и в его голосе прорезалась нотка искренней, неподдельной усталости, — если ты не заткнёшься, я тебя отправлю в теневой мир без страховки. Без экскурсовода. Посмотрим, как твой тонкий юмор поможет тебе там.

— А вот это уже угроза, — нахмурился Артём, но в интонации не было испуга — только азарт. — Нечестно. Ты пользуешься своим положением.

— А ты — своим незнанием, — парировал Кованый. — Кстати, если хочешь, могу прямо сейчас устроить тебе мини-экскурсию. Закрывай глаза, расслабляйся, и...

— Нет-нет-нет! — Артём замахал руками, будто пытаясь отогнать страшный сон. — Я пас. Лучше тут посижу, подремлю. И вообще, — он зевнул, — что-то спать захотелось. Наверное, от твоего голоса.