Мхом поросшие

Ольга Лесник

Мхом поросшие

Глава 1

Кованый стоял в конце больничного коридора, у пожарного выхода, и смотрел вперёд, туда, где тьма сгущалась настолько, что даже его глаза с трудом различали стены. Обычный человек увидел бы просто отсутствие света. Кованый видел нечто иное.

— Ну что там? — голос Берёзова прозвучал приглушённо. Старик стоял у двери, рядом с двумя фигурами в тёмных куртках.

— Растянулась, — бросил ему Кованый, не оборачиваясь. — Метров на триста. При должных пятидесяти.

— Фантастика, — протянула один из фигур — мужчина лет тридцати, с небольшим планшетом и брезгливым выражением на лице. — Очередная зона. Вы можете просто... ну, побыстрее? Мне на совещание успеть нужно.

— Я не таксопарк, Дроздов, — спокойно ответил Кованый. — Если хочешь побыстрее — могу уступить место.

Дроздов побледнел и сделал шаг назад, словно его пригласили прыгнуть в пропасть.

— Наша задача — сбор данных, — вмешалась вторая фигура, женщина постарше, с короткой стрижкой и усталыми глазами. — А ликвидация — ваша. Мы просто ждём. И фиксируем.

— Вот и ждите, Полина Николаевна. Фиксируйте. И желательно молча, а лучше, ступайте на свои совещания и не мешайте работать.

Кованый повернулся к коридору, давая понять, что разговор окончен. Но Дроздов не унимался — тихо, почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы Кованый услышал проговорил:

— Вот же тварь... Никто с ним работать не хочет. Старик ещё терпит, но мы-то зачем?

— Заткнись, — одёрнула его Полина Викторовна. — Ещё услышит.

— А мне плевать. Всё равно он меня не тронет. Да и с начальством связываться не будет.

Кованый на это лишь усмехнулся. Такие разговоры он слышал постоянно. На каждом объекте. От каждого «аналитика», который сидел в тёплой машине, пока такие как он, лезли в пекло.

— У нас семь пропавших, — напомнил старик. — Санитарка, пациент из триста второй, потом фельдшер из скорой и вся трёхсотая палата. — что ты чувствуешь от дыры?

— Забвение. И будто их нет, но они есть. Предполагаю они... забыли, как выходить.

Берёзов подошёл ближе. В руке его поблёскивал старый потёртый амулет — серебряный круг с едва различимыми рунами.

— Сколько людей внутри сейчас? — спросил старик.

— Чувствую троих, вроде живы — Кованый прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то, что находилось за гранью обычных чувств.

— Думаешь тебя она впустит?

— Да — Он открыл глаза. — Это не горе. Не злоба. Это... правило. Игра, у которой есть условия. Чтобы войти, нужно что-то выполнить. Или, наоборот, не выполнить.

Они двинулись вперёд медленно, держась стен. Свет от фонариков упирался в темноту и гас, не достигая даже середины коридора. Казалось, тьма впитывает его как промокашка.

Кованый сделал жест рукой, и Берёзов поднёс к глазам старый, закопчённый осколок стекла. Сквозь него мир выглядел иначе: стены — серыми, пол — чёрным, и впереди, метрах в двадцати, колыхалась плёнка. Мерцающая, переливчатая, похожая на мыльный пузырь, только огромная — от пола до потолка. Берёзов опустил осколок.

— Нужно будет дойти до конца. До настоящего и оборвать связь.

— Я пойду первым, — сказал Кованый. — Ты страхуешь.

— Возраст не позволяет быть героем? — усмехнулся Берёзов.

— Ты нужен мне живым. Чтобы рассказал остальным, если что-то пойдёт не так. Этим планктонам доверия никакого.

Старик хотел возразить, но Кованый уже шагнул в темноту. Она пропустила его беззвучно, лишь на секунду полыхнула бледным, болезненным светом. И сомкнулась за спиной, отрезая от внешнего мира. Дроздов проводил его взглядом, полным смеси страха и отвращения.

— Как вы с ним работаете, Михаил Иванович? — спросил он у Берёзова. — Это же... это уже не человек. Сущность в человеческой оболочке. Никогда не знаешь, когда сорвётся.

— Этот не сорвётся, — спокойно ответил Берёзов, не отрывая глаз от тёмного провала коридора. — Я знаю.

— Мне рассказали старшие, что слушок один за ним есть, мол он...

— Слухами земля полнится. — Берёзов оборвал тему. — Лучше скажите, что у вас по приборам.

Полина Николаевна склонилась над подсвеченным бледно-зелёным экраном ноутбука. — Аномальное поле расширяется. Сейчас... шестьдесят метров в глубину. Он уже внутри?

— Да

В коридоре, в темноте, Кованый шёл вперёд. Фонарик был ни к чему — его глаза видели достаточно. Стены обычные, казённые, с выцветшей краской и редкими плакатами «Мойте руки». Но чем дальше он уходил от входа, тем сильнее менялось пространство. Потолок поднимался. Пол становился мягче, будто резиновый. Лампы под потолком тускло мерцали, но не разгоняли тьму, а только подчёркивали её.

Впереди, двигались фигуры. Трое. Те самые пропавшие, он запомнил их лица. Кованый ускорил шаг, но не бежал — бег здесь был бы ошибкой.

Фигуры приближались. Санитарка, пациент, фельдшер. Их лица были пусты, глаза открыты, но не видящие. Губы шевелятся, будто повторяют одну и ту же молитву.

— Эй, — позвал Кованый.

Он коснулся плеча фельдшера — тот не остановился. Проходил сквозь руку, как сквозь дым, хотя тело было тёплым, живым.

— Параллель, — пробормотал Кованый. — Не здесь, но и не там. Посередине.

Он пошёл дальше, оставляя «блуждающих» позади.

Коридор тянулся. Стены покрылись трещинами, из которых сочился слабый, молочный свет. В этом свете Кованый увидел тени. Они скользили по стенам, обгоняли его, забегали вперёд, но ни одна не приближалась. Он остановился, пригляделся. Сквозь штукатурку проступали очертания будто кто-то пытался вырваться наружу из стены и застыл на полпути.

Те четверо... Поглощённые.

— Вы уже не люди, — сказал им Кованый тихо. — Я запомню вас.

Лица в стенах не ответили. Только глаза — пустые, белые — проводили его дальше.

В конце коридора оказалась дверь. Она стояла отдельно, ни к чему не прислонённая, висела в воздухе, чуть приоткрытая, и из щели сочился тот же молочный, больной свет. Пространство вокруг дышало. Не равномерно, как живое существо, а сбивчиво, с долгими паузами — будто кто-то забывал вдохнуть, а потом судорожно навёрстывал.

Здесь, в этой аномалии, были свои законы. Кованый уже сталкивался с подобным — места, где реальность не просто рвалась, а начинала жить по чужим правилам. Осталось найти того кто послужил точкой начала игры.

Он сделал шаг вперёд — и пол под ногой издал звук, которого быть не могло. Не скрип, не хруст, а тихий, протяжный шепот. Чей-то голос, искажённый до неузнаваемости, но всё ещё человеческий.

— не помню... как зовут... мама...

Кованый замер. Второй шаг — другой голос, женский, срывающийся на плач:

— зачем я сюда пришла? где моя... где моя рука?

Третий шаг — тишина. Но под подошвой что-то хрустнуло, и он опустил взгляд.

На полу, прямо на линолеуме, лежала фотография. Старая, выцветшая, с неровными краями. На ней — женщина средних лет, улыбается, прижимая к себе пушистого кота. Обычный снимок.

Кованый поднял его. На обороте — подпись шариковой ручкой: «Ирина Петровна, 2012. Мой Рыжик».

Он оглянулся. Стены, покрытые трещинами, теперь казались ему не просто повреждённой штукатуркой — они были исписаны. Мелкие, едва различимые буквы складывались в слова, имена, даты, обрывки фраз. Чей-то почерк, детский, старательный: «меня зовут Катя». Чуть ниже, другим, размашистым: «я обещал вернуться». И снова, и снова, слоями, будто здесь годами записывали то, что боялись забыть.

Кованый провёл рукой по стене, и буквы под его пальцами зашевелились, перетекая в новые слова:

«я не хочу исчезнуть»

«пожалуйста, вспомните меня»

«моё имя — Валерий Павлович Соколов, я жил на Ленина 15, у меня была собака Джессика, я люблю гречневую кашу»

Парень достал из внутреннего кармана куртки наушник и вставил в ухо.

— Берёзов, — позвал он негромко. — Приём.

В динамике захрустело, потом прорезался знакомый, спокойный голос:

— Слышу тебя. Что видишь?

— Стены пишут. Имена, даты, обрывки. Люди записывают то, что боятся забыть. — Кованый провёл пальцем по ближайшей трещине, и буквы под рукой зашевелились, складываясь в новую фразу: «я Валя, мне семь лет, у меня был велосипед». — Здесь не просто теряют ориентацию. Здесь теряют память.

— Звучит знакомо... — Берёзов замялся, и в его голосе прорезалась озабоченность. — Есть одна гипотеза. Я встречал описание похожего дела в старых протоколах. Еще как услышал про больницу и поглощающий коридор, всплыло в памяти. Двадцатые годы, детский санаторий под Ленинградом. Дети жаловались, что забывают имена, пропадали их соседи, а на стенах появлялись надписи. Местные граничники решили не разбираться и просто сожгли здание в пепел... — Старик тяжело вздохнул. — Дай мне пару минут. — С той стороны послышались стуки по клавиатуре.

Кованый толкнул дверь. За ней оказалась не палата — серая пустота, а в центре, на единственном стуле, сидела девочка в больничной пижаме. В руках — потрёпанная временем кукла.

— Тут ребёнок, девочка. — Прошептал он, ожидая старика — я не могу понять, жива она или нет.

В наушнике щёлкнуло — голос Берёзова вещал:

— Нашёл. Дело санатория. Та же симптоматика. Похоже и таже сущность... Вот лентяи. — Старик ругнулся. — В деле написано что аномалию уничтожили, но тут всё кричит что такое только запечатывать и ждать пока не рассосëтся... Да, девочка... Она уже не жива, просто память тех людей мешает тебе увидеть её личину.

— Понял, — ответил Кованый, не отводя взгляда от ребёнка.

Он шагнул ближе, к порогу. Кукла в руках девочки дёрнулась. — Я не отдам! Они мои. Я собрала их по кусочкам. Кто ты такой, чтобы забирать?

Руки его начали чернеть. Глаза — сотни глаз — открылись на коже, на одежде, в воздухе вокруг. Все они смотрели на девочку. И сквозь неё, на то, что сидело внутри.

— Я запру тебя здесь. В этой комнате. За этой дверью.

Тьма с его пальцев сорвалась — не в девочку, а в дверь. В косяки, в щели, в пространство между. Плёнка аномалии вздрогнула, замерцала — и начала сжиматься. Стены коридора за спиной затрещали, осыпаясь штукатуркой, и сквозь трещины пробился настоящий свет — тусклый, больничный, но живой.

Девочка закричала тысячей голосов. Тех, кого она поглотила. Тех, кто был в стенах. Тех, кто забыл себя.

— Ты не можешь! Я — память! Я — то, что остаётся, когда всё уходит!

Но, Кованого, до слов очередной твари из теневого мира, небыло никакого дела. Он сжал кулак. Дверь — та самая, что висела в пустоте, — с грохотом захлопнулась. Серебряный нож блеснул в темноте и вывел на двери роспись символов. Руны вспыхнули, проступая сквозь вековую пыль, и вплавились в дерево, оставляя глубокие, обугленные борозды. Кованый шагнул к ней, прижал ладонь и его собственная тьма потекла по щелям, запечатывая, превращая дверь в монолит. Не взломать.

Пространство выдохнуло. Пустота схлопнулась, оставив Кованого посреди обычного больничного коридора.

***

Утро понедельника вползло в комнату серым, скудным светом. Будильник надрывался где-то на прикроватной тумбе – настойчиво, но Алиса ещё с минуту лежала неподвижно, глядя в потолок, по которому скользили тени проезжающих за окном машин.

Сон утекал стремительно, оставляя после себя липкий, тягучий осадок. Там, в глубине, она что-то потеряла. Или у неё отняли. Очень ценное. И чувство было такое, будто это уже никогда не вернуть.

Детали растворились, едва она моргнула. Остался только озноб, ползущий вдоль позвоночника, и сосущая пустота под рёбрами.

– Сон – сном, – сказала она вслух, и собственный голос прозвучал сипло, чуждо. – Чёрт с ним.

Нужно было спешить.

Вода в душе обожгла холодом, приводя в чувство. Алиса терла кожу мочалкой, словно пыталась содрать с себя остатки ночного кошмара, и лишь когда пальцы коснулись плеча – резкая, саднящая боль заставила её вздрогнуть.

Она глянула в зеркало. На плече, чуть выше ключицы, темнел странный след. Не синяк, не царапина – скорее, раздражение, будто по коже долго возили наждачной бумагой. Или веткой. Шершавой.

Дерево шевельнулось.

Алиса зажмурилась, мотнула головой. Дурь. Приснится же такое.

В отвёт, из зеркала, на неё глянула бледная, взъерошенная девчонка с короткими, чуть рыжеватыми волосами до плеч – хна, которой она красилась под цвет брата, уже начинала смываться у корней, открывая пепельно-русую поросль.

В ясную погоду её глаза отливали янтарём, почти жёлтым, но в пасмурные, как сегодня, дни в них проступала холодная, болотная зелень – странная, неспокойная игра, которую она сама замечала, только если подолгу всматривалась в своё отражение. Но сейчас времени на это небыло.

Она вылетела на остановку, наскоро уложила влажные волосы, и только когда автобус тронулся, заметила, что забыла зонт. Впрочем, дождь – хорошее оправдание. И мокрой голове, и рассеянному взгляду.

Привычное место вдали салона, запотевшее окно. Алиса прижалась лбом к стеклу, наблюдая, как мимо плывут знакомые очертания: детская площадка, длинная, цветущая осенними цветами, улица, а вот и еë цветочная лавка, приютившаяся у парка, пекарня справа, кофейня слева.

Здесь, в этом маленьком мирке, всё было просто и понятно. Люди приходили за букетами: для свиданий, для юбилеев, для извинений. А она делала эти букеты, вплетая в стебли чужие надежды, и чувствовала себя причастной к чьему-то счастью. Это удерживало. Давало почувствовать, что она – на своём месте.

В цветочном, едва переступив порог, Алиса с досадой поняла: ленточки остались дома. Новый набор, тот самый, с лесными орнаментами – она ведь специально заказывала его для дедушки.

– Чёрт.

Девушка замерла посреди магазина, прижимая пальцы к вискам. Мысли разбегались, как мокрые мухи по стеклу. Сон, эта дурацкая боль в плече, чувство, будто она что-то упускает…

– Поди сюда. Тебе не стоит бояться.

Она вздрогнула и обернулась. Никого. Только влажные следы на полу от её собственных ботинок.

– Тренируемся на кошках, – пробормотала она, вытаскивая телефон.

Брат ответил после третьего гудка.

– Привет, – голос у него был сонный, но, услышав про «стаканчик кофе», оживился мгновенно. – Чудно-то как, я в деле!

Алиса улыбнулась, сбрасывая вызов. Артём. Единственный, кто умудрялся называть «чудно» любую, даже самую дурацкую просьбу.

Она открыла магазин. Перевернула табличку с надписью «открыто/закрыто». Зажгла свет. Поправила цветы в витрине. Всё как обычно.

Только руки слегка дрожали.

***

Артём проснулся от телефонного звонка, и первые несколько секунд лежал, тупо глядя в потолок, пытаясь понять, кто и зачем посмел нарушить его законный выходной.

— Привет, — голос сонный, с хрипотцой. — Ты чего в такую рань?

— Ленточки забыла, — голос сестры звучал виновато. — Те, с папоротником. А у меня покупатель скоро... Ты не мог бы...

— Ленточки, — понимающе протянул Артём. — Ну конечно. А говорила, что я безответственный. — Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. — Ладно, пойду за твоими ленточками. С тебя кофе, а то я сегодня ещё не завтракал.

— С удовольствием, — в голосе сестры прорезалась улыбка.

— И пирожное! — спохватился он. — С фундуком. Чтобы жизнь мёдом не казалась.

Она рассмеялась и сбросила вызов.

Сестру он любил. Это было незыблемо, как гранит. И то, что сегодня удастся её повидать – пусть и по такому дурацкому поводу – грело где-то в груди.

Мать встретила его на пороге кухни с тем самым выражением лица, которое он называл про себя «инквизиторским». Взгляд, полный немого укора и многозначительного молчания. Артём привычно пропустил мимо ушей лекцию о том, что «сидишь на месте, штаны протираешь», взял ключи и вышел.

Да, ему двадцать шесть, да, он, в отличии от младшей сестры, живёт с ними, и да, работает удалённо.

Она не знала. И не нужно ей знать, что «протирание штанов» приносит денег больше, чем её работа в поликлинике. Пусть думает что хочет.

В подъезде сестры лифт, как назло, сдох. Артём глянул на табло «8» и тяжело вздохнул.

– Физкульт-привет, – выдохнул Артём и полез наверх.

Квартира встретила его тишиной и запахом сухих цветов. Прихожая – скромная, опрятная, «показушная», как он про себя называл. Всё для гостей: милый коврик, тумбочка, зеркало. Алиса всегда умела создавать видимость порядка. Настоящее начиналось за дверью её комнаты.

Туда он вошёл медленно, стараясь ничего не задеть.

Светло-фиолетовые стены, такой же потолок. Белый пол, усыпанный ковриками в виде котиков. На двери – пижама с пионами, на кровати – горы недочитанных книг, недоплетённых браслетов, каких-то фантиков. Гирлянды, лианы, мягкие грибочки. И везде, абсолютно везде – её картины.

Артём остановился посреди этого уютного хаоса и почувствовал, как привычно сжимается сердце.

Артём постоял посреди этого уютного хаоса, помотал головой и полез искать ленточки.

— Да где ж вы... — бормотал он, перебирая мотки, рулоны, обрезки. — Ага, пошли, милые.

Нужные орнаменты — с папоротником и грибами — лежали сверху, будто ждали его. Артём сунул их в карман и уже собрался уходить, но взгляд упал на трёхъярусную когтеточку возле кровати.

Кот, которого не стало пять лет назад. Алиса тогда рыдала неделю. А он был в учебке и даже не мог её обнять.

— Эх, Мряка, — вздохнул Артём. — Надеюсь хоть ты присматриваешь за ней в моё отсутствие.

***

В цветочный он влетел запыхавшийся.

— Такс, доставка! — гаркнул он с порога. — Один рыжий курьер в придачу!

— Артём! — Алиса вынырнула из-за стеллажа с цветами, сияя. — Как же хорошо, что есть такой отзывчивый брат!

— А кто бы ещё согласился? — хмыкнул он, протягивая ленточки. — Ты своих попроси — они сразу в кусты. А я, весь из себя героический, на восьмой этаж без лифта... — Он развёл руками. — Герой нашего времени, между прочим.

— Герой, герой, — засмеялась Алиса. — Садись, присмотри за всем, я за кофе!

— Да ладно, я пошутил, не надо...

Но она уже летела к двери, накидывая плащ на плечи.

— Я быстро! И пирожное с фундуком захвачу!

Оставшись один, Артём оглядел магазин. Стерильная чистота, свежие цветы в вазах, аккуратные ряды горшков. Его сестра устроила здесь свой маленький рай. Он сел на стул у витрины, положил ногу на ногу и принялся ждать.

Интересно, ей здесь правда нравится?

Он не успел додумать – Алиса вернулась с двумя стаканами и коробочкой пирожных.

— Американо с молоком, как ты любишь. — Она поставила стакан перед ним.

— Ай да сестра, ай да молодец, — одобрил Артём, с хрустом откусывая половину. — Ты меня балуешь.

— Не то чтобы, — Алиса села напротив, отпила свой чай. — Просто... ты единственный, кого я могу попросить и кто не задаёт лишних вопросов.

— Вопросы — это скучно, — отмахнулся Артём. — Я человек конкретный: ленточки принёс? Принёс. Кофе дали? Дали. Пирожное? Вот оно. Жизнь удалась.

Алиса улыбнулась.

— Слушай, — сказал он, накрывая её ладонь своей. — Ты если что — звони. В любое время. Я прилечу, поняла?

— Ты с чего это? — сестра оторопела, а в голове пронеслось: Неужели он заметил мою тревогу? Во даёт. — И будет история как в тот раз? Когда ты приехал в два ночи с пакетом лимонов, потому что я чихала?

— А что? — Артём пожал плечами. — Лимон — отличное средство. И вообще, я забочусь о твоём здоровье. Кто, кроме меня?

Она рассмеялась — на этот раз искренне.

Они поболтали с полчаса. О пустяках, о родителях, о том, что у неё скоро диплом, а она даже не начинала. Артём слушал, кивал, пил кофе, и почти поверил, что всё нормально.

Он шёл, насвистывая привычный мотив, и вдруг почувствовал — что-то не так. Какое-то смутное беспокойство зацепилось крючком где-то под рёбрами.

— Да брось, — сказал он себе. — Ленточки, цветочки. У неё всё пучком.

Но всю дорогу домой его не покидало странное чувство. Будто он забыл что-то важное.

***

«Хороший у меня брат. Дурачок, конечно, но... душевный».

Алиса провела его взглядом до угла, потом закрыла дверь и прислонилась к косяку лбом.

После ухода брата в магазине стало тихо. Слишком тихо. Алиса привыкла к этому сонному, послеобеденному безмолвию, но сегодня оно давило на уши, перетекало в голову густым, вязким шумом.

Она отпрянула от двери, достала ленточки. Разложила на столе, перебирая орнаменты: лисички, грибы, дубовые листья. Дедушка любил лесную тематику. Говорил, в этом есть что-то исконное, правильное.

«При выборе цветов, – учил он, – прислушивайся душой к заказчику. Смотри в глаза. Чутьё подскажет».

Она прислушалась.

И вздрогнула.

Пустота в груди сжалась, обхватила лёгкие ледяными пальцами. Звуки с улицы схлынули, будто кто-то выкрутил регулятор громкости. Стало холодно – могильно, не по-осеннему холодно.

А потом за спиной, в густой, маслянистой тишине, шёпот.

– Используй мох…

Это был её собственный голос. И не её.

– Что? – выдохнула Алиса.

– Используй мох. Ты знаешь, как.

Резкая боль в спине – та же, что утром, только в десять раз сильнее – заставила её вскрикнуть и вцепиться в край стола. Ленточки посыпались на пол. Инструменты звякнули.

Алиса рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух. Руки не слушались, скользя по гладкой бумаге, по холодной грязи…

Грязи?

Она замерла.

Пол в цветочной лавке был безупречно чистым. Она сама мыла его сегодня утром. Откуда здесь грязь?

Из-под стола, медленно, тягуче, выползла чёрная, склизкая лапа. Мокрая, вязкая, она скользнула по запястью Алисы, сжала.

– Не трожь меня! – закричала она, отдёргивая руку.

И морок схлынул.

Снова стало слышно улицу. Мимо витрины пробежали дети, у которых из рук вырвался большой черный пёс. Будто ничего только что и не происходило.

Алиса сидела на полу, тяжело дыша, и смотрела на свои чистые, сухие ладони.

– Это всё стресс, – прошептала она. – Просто… просто стресс.

Она поднялась, заставила себя взять в руки секатор, ножницы. Привычные движения успокаивали, возвращали в реальность. Горшки протёрты, пол блестит, ленты рассортированы, мусор вынесен.

— Кра-со-та! — сказала она вслух, и голос прозвучал почти уверенно.

Дедушка не пришёл. Алиса прождала час. Потом ещё полтора. На часах давно перевалило за два, и тревога, которую она пыталась затолкать поглубже, вырвалась наружу колючим, царапающим комом в горле.

Этот старик ходил к ней даже с температурой под сорок. Даже когда у него была сломана нога – хромал, опираясь на трость, но приходил. Понедельник был священным.

Значит, случилось что-то серьёзное. Будь у неё номер, можно было позвонить, узнать. Но по какой-то причине, раньше она не задумывалась о надобности поинтересоваться.

Алиса накинула плащ, заперла магазин и почти побежала к старенькой хрущёвке, на ходу набирая сообщение начальнице.

***

Двери были распахнуты и подпёрты осколком кирпича – удача. Подъезд встретил её запахом сырости и застарелой пыли. Алиса, пролёт за пролётом, поднялась на пятый этаж и замерла перед пятнадцатой квартирой.

Внутри всё кричало: здесь.

Дверь была приоткрыта.

Пометавшись в нерешимости, сделала шаг и постучалась для приличия, открыла дверь и вошла.

– Добрый день, – позвала она, переступая порог. – Извините за беспокойство, у вас дверь…

Тишина.

– открыта...

Тишина была неправильной. Не той, когда дома никого нет. Нутро сжалось и маленький монстрик в нём, бешено взвыл о неправильности происходящего. В руке был телефон, на случай вызова неотложки... Либо к ней еще и полиции.

« - та-ак. всë в порядке, бояться нечего. Давай тело: шаг один, шаг другой...»

Алиса двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шаги. Шторы затянуты, свет едва сочится из-за плотной ткани, и комната утопала в густом полумраке.

Спереди – шорох. Потом стон. Болезненный, сдавленный.

Она рванула туда, споткнулась о край ковра, удержалась. Дедушка сидел на полу, привалившись к тумбе, и медленно сползал вниз. Лицо белое, губы синие.

– Дедушка! – Алиса бросилась к нему, присела на корточки. – Что с вами? Сейчас, сейчас я вызову…

В углу, за занавеской, кто-то сидел.

«- О-о-неет... Нет. Нет. Нет. Нет всë - глюки. Глюки и никак иначе. Такого не бывает.»

Тощее, неестественно вытянутое. Оно тянуло к ней свои руки – иссохшие, чёрные, с длинными, словно оплавленными пальцами. Лица у него не было. Только две чёрные дыры там, где должны быть глаза.