Двойная петля

Ядрожала. Мелкой, противной дрожью,которую не мог унять даже алкоголь.

— Аврора,ты вся дрожишь... — он подошел ближе,накрывая мои ледяные ладони своими. —Боишься?

Япосмотрела на него через пелену полумрака.Он не знал, что эта дрожь — отголосоктяжелого взгляда Дани, который, казалось,всё еще прожигает мне лопатки.

— Просто...согрей меня, — прошептала я.

Впамяти всё еще стоял запах дорогоготабака Адама и та ослепительная нежностьномера в отеле. Тот первый раз... я ведьшла на это сама. Я верила каждому егослову в переписке, верила в «слова,которые честнее пикселей». Я сама выбралаэто изумрудное платье, чтобы он нашелменя в толпе. Я сама решила, что он тотсамый, единственный, кому я хочу доверитьсебя. А потом были сто долларов натумбочке, прижатые папиными часами.

Сейчас,в полумраке эллинга, я хотела вытравитьне саму близость, она была прекрасной,и в этом была главная боль. Я хотелавытравить это послевкусие «сделки».Я хотела, чтобы на этот раз изумрудныйматериал упал на пол не для того, ктооценит меня в сотню баксов и исчезнет,а для того, кто видит во мне человека.Денис должен был стать моим исцелением,моим «после», которое сотрет предательствоАдама и наглую самоуверенность Дани.

Япотянулась к нему первой. Мои пальцыкоснулись его шеи.

— Яхочу этого, Дэн. Пожалуйста, — выдохнулая ему в губы.

Моипальцы, всё еще ледяные, нырнули под еговоротник, ища спасения в его тепле. Денисответил не сразу. Он замер, словно неверя в свою удачу, а затем его руки,горячие и чуть дрожащие, легли мне налопатки. Изумрудная ткань послушнососкользнула вниз. Шелк ласкал кожу впоследний раз, прежде чем упасть напыльные доски эллинга бесформеннымтемным пятном.

Внос ударил запах его кожи — смесь дождя,мятной жвачки и чего-то очень простого,человеческого. В его поцелуях не былотого горячего, выжигающего огня, которыйбыл у Адама, или той подавляющей, тяжелойвласти, которой дышал Даня. Денис былробким, искренним. Его губы касалисьмоих осторожно, почти боязливо.

Когдаон подхватил меня под бедра, усаживаяна край старого дивана, я на мгновениезажмурилась. «Теперь я не твоя куколка,Адам. И не твоя семейная ценность,Даниил», — билось в голове в такт пульсу.— «Я принадлежу только себе. И я отдаюсебя ему».

Еголадони медленно поднимались выше,обжигая внутреннюю сторону бедер. Яподалась навстречу, выгибаясь, когдаего губы нашли чувствительную точку нашее. Это было как очищение. Я чувствовалакаждый его вдох, каждую секунднуюзаминку, когда его пальцы запутывалисьв моих рыжих волосах.

Когдаон вошел в меня, я впилась ногтями в егоплечи, сдерживая вскрик. Это была не таострая, ослепляющая боль первого раза,была боль преодоления. Тягучая, наполняющаяменя до краев. Я открыла глаза и встретиласьс ним взглядом. В полумраке его зрачкибыли огромными, полными не фальшивоговосхищения, а настоящей, живой жажды. Вних я видела просто желанную, красивуюдевушку.

Мыдвигались под рокот шторма, бьющего вхрупкие стены сарая. С каждым толчком,с каждым прерывистым вздохом я выстраиваласвою стену. Я возводила её из запахасухой древесины, из его горячего дыханияу моего уха, из того, как его сердцетрепетно стучало о мои ребра. Я впитывалаэту нежность, как иссохшая земля.

Когдавсё закончилось, я услышала тишину,нарушаемую лишь гулом ветра за окном инашим общим дыханием. Денис заботливоукутал меня в свой пиджак и крепкопритянул меня к себе.

— Тыбудешь моей? — прошептал он, целуя меняв висок.

Якивнула, зажмурившись до боли. Но внутриуже ворочалось ледяное предчувствие.

Янатянула платье. Оно больше не жгло мнекожу, теперь оно было пропитано запахомнашего интима и морской соли. Моя победа.

Глава 4.

Даниил.

Яждал её в темноте холла. Злился на самогосебя: когда я вышел за этой парочкой наулицу, их след уже простыл. Рыжая егозасбежала. Я даже не знал куда, но прекраснодогадывался зачем.

Едвадождавшись конца вечеринки, я высадилКристину у её дома. Пустая болтовня моейдевушки только разжигала во мне желаниечто-нибудь сломать. Я рванул домой, чтобыуспеть занять позицию.

Яждал возвращения рыжей, неподвижно сидяв кресле. Часы на стене размеренноотсчитывали секунды моего бешенства.Когда входная дверь тихо скрипнула, ядаже не пошевелился.

Авроравошла, стараясь быть незаметной. Но явидел всё. То, как она поправляетрастрепанные рыжие пряди. То, какизумрудная ткань платья помята. И этотзапах... запах дождя и чужой близости.Он ударил мне в нос, выжигая остаткисамообладания.

Яподнялся с кресла, когда она была ужена середине холла. Свет от уличногофонаря через окно разрезал темноту,падая на её лицо.

— Красивоеплатье, — мой голос разрезал тишину,как бритва. — Но, кажется, оно повидалосегодня слишком много для одного вечера.Где ты была, сестрёнка?

Оназамерла. В её глазах не было привычногоиспуга. Там было тихое, горькое торжество.Она стояла передо мной, и я видел, как вполумраке на её бледной шее темнееткрошечное пятно. Засос.

Внутрименя что-то рухнуло, освобождая местодля ледяной, расчетливой ярости. Я водин шаг преодолел расстояние междунами и схватил её за плечо, разворачиваяк свету.

— Тыэто сделала, — прошептал я. — Назло мне.С этим щенком.

— Ясделала это, потому что хотела, — онавскинула подбородок. — Я его девушка,Даниил.

Я тихорассмеялся.

— Девушка?— прижал её к перилам лестницы, втискиваясьвсем телом в её пространство. — Тыдумаешь, это слово твоя броня? Ты думала,что «испортила» себя для меня?

Я коснулсягубами того самого пятна на её шее,чувствуя, как она невольно вздрагивает.Мои руки заскользили по ткани платья,безжалостносминая его.

— Тысовершила огромную ошибку, Аврора.Теперь мне не нужно играть в благородство.Теперь я не боюсь быть первым, потомучто ты сама открыла эту дверь. Тебепонравилось, рыжулька? Его «нежность»?

Я приникк её уху, вдыхая этот гребаный коктейльиз запаха дождя, её кожи и чужого пота.Внутри меня всё выжигало каленым железом.

— Идив душ, — выдохнул я, едва сдерживаясь,чтобы не сжать её горло. — Мой тебесовет: три кожу сильнее. Потому что когдая зайду к тебе через десять минут, я нехочу чувствовать на тебе ни капли егозапаха...

Онадернулась так резко, словно её ударилотоком. Её ладони с силой уперлись мне вгрудь, отталкивая. В её глазах, обычнополных пришибленного страха, сейчасполыхало что-то дикое. Алкоголь, которыйона хлестала из фляжки этого придурка,наконец-то развязал ей язык.

— Дачто ты хочешь от меня, Даниил?! — её криксорвался на хрип и эхом ударился омраморные своды холла. Она задыхаласьот собственной дерзости. — Что тебенужно?! У тебя есть Кристина! Ты целуешьеё на глазах у всех, ты спишь с ней, тыживешь своей жизнью! Так почему ты неможешь оставить в покое мою?!

Онасделала шаг вперед, сокращая дистанцию,которую я сам обычно диктовал. Её палецткнулся мне в грудь, прямо над сердцем,которое сейчас колотилось медленными,тяжелыми ударами.

— Отстаньот меня! Я тебе не вещь, не твоя собачонкаи не твоя чертова «сестренка»! У меняесть парень. Я сама выбрала, с кем мнебыть и кому отдаваться. Слышишь? Сама!

Я медленноопустил взгляд на её маленькую, дрожащуюруку, которая только что была в распоряжениидругого. Фраза «кому отдаваться»полоснула по мозгам. Она выплевывалаэти слова мне в лицо, словно яд.

— А тыдля меня просто пустое место! — продолжалаона, захлебываясь истерикой.

Авроразамерла, тяжело дыша и глядя на меняснизу вверх. Она, видимо, ждала, что явзорвусь, начну орать, сорвусь на еёдевичьи истерики. Но я только медленнонаклонил голову вбок.

Ячувствовал, как моё лицо превращаетсяв неподвижную маску. Гнев никуда неушел, он просто кристаллизовался,превращаясь в чистую, ледяную волю. Еёкрик был для меня не более чем шумомветра. Она думала, что этот бунт делаетеё независимой, но она не понималаглавного: чем сильнее она брыкается,тем глубже я вгоняю крюк под ребра.

Я нешевелился. Я просто смотрел на неё, покаеё храбрость, подогретая алкоголем, неначала медленно стекать в пятки подтяжестью моего взгляда. В этой тишинемой взгляд стал осязаемым. Я видел, какона начала сглатывать, как задрожалаеё нижняя губа.

— Тызакончила? — мой голос прозвучал почтишепотом.

Яперехватил её палец, всё еще упирающийсяв мою рубашку, и медленно, с усилием,отвел её руку вниз.

— Тыназвала меня «пустым местом», Аврора?— я наклонился к её лицу так близко, чтонаши дыхания смешались. — Ошибаешься.Пустое место — это то, что осталось оттвоей прежней жизни. А я — это всё, чтоу тебя есть теперь. Стены этого дома,еда, которую ты ешь, и воздух, которымты дышишь. Всё это принадлежит мне имоему отцу. И ты в том числе.

Ясделал шаг к ней, окончательно лишая еёличного пространства.

— Твое«сама» закончилось в ту секунду, когдаты переступила порог этого дома. Можешьсчитать себя чьей угодно «девушкой»...но прямо сейчас ты пойдешь наверх.

Яскользнул взглядом по её припухшимгубам и помятому изумрудному шелку.

— Утебя есть десять минут, чтобы вытравитьиз себя этот вечер. Если, когда я зайду,от тебя всё еще будет пахнуть этимничтожеством... я выжгу его запах с твоейкожи сам. Беги. Пока я еще даю тебе фору.

***

Аврора.

Я нестала ничего отвечать. Развернулась ибросилась вверх по лестнице, чувствуя,как его глаза буквально жгут мне лопатки.В комнате я не зажигала свет. Дрожащимируками сорвала с себя изумрудное платье.Оно теперь казалось мне грязным,запятнанным его словами.

Я залезлав душ, включив ледяную воду, надеясь,что она приведет меня в чувство. Я терлашею мочалкой до тех пор, пока кожа неначала гореть.

Но вдругпослышался тихий щелчок замка. Я замерла,прижавшись спиной к кафелю. Сквозь шумводы и матовое стекло кабины я увиделатемный силуэт. Даня не стал ждать. Онвошел в мою ванную с тем же спокойствием,с каким заходит в свою спальню.

Яперестала дышать, когда дверь душевойкабины с тихим скрежетом отъехала всторону. В первую секунду мозг отказалсяверить, что он действительно здесь, вмоей ванной. Даниил зашёл в комнатучерез дверь, которую я заперла на ключ.

— Убирайся!— мой голос сорвался на визг.

Яинстинктивно прижала руки к груди,пытаясь сжаться, стать меньше, скрытьсяот его невыносимого, тяжелого взгляда.Вода продолжала шуметь, заливая лицо,но я видела его черный, неподвижный какскала, силуэт.

— Уйди!Ты не имеешь права! — я попыталасьзадвинуть стеклянную дверь обратно, ноДаня просто перехватил её край. Однимдвижением, без видимых усилий, он заставилеё остаться открытой.

— Право?Ты всё еще хочешь поговорить о своихправах, Аврора?

Язамахнулась, чтобы плеснуть ему водойв лицо или ударить, я сама не знала, чтоделаю. Но он перехватил мою мокрую рукуза запястье. Его ладонь была горячей,сухой и твердой, как капкан.

— Пусти!— я начала брыкаться, пытаясь вырваться,скользя босыми ногами по мокрому поддону.— Ты сумасшедший! Уходи к своей Кристине!Не смей на меня смотреть!

— Перестань,— его голос был тихим, но в нем прозвучалтакой металл, что я невольно замерла.

Он некричал. Он просто смотрел на меня, и вэтом взгляде я не видела похоти. Тамбыла холодная ярость собственника,обнаружившего на своей вещи чужую грязь.Даниил протянул свободную руку и,проигнорировав мои попытки оттолкнутьего, выключил воду.

Тишинаударила по ушам. Слышно было только моёпрерывистое дыхание.

— Брыкатьсянадо было там, — процедил он, кивнув всторону окна, за которым скрылась ночь.— В том паршивом месте, где ты решилапоиграть во взрослую жизнь. Что же тытогда не кричала «не смей»? Что же тытогда не вспоминала о приличиях?

— Этоне твоё дело! — я всхлипнула, всё ещепытаясь прикрыться свободной рукой. —Я его люблю! Слышишь? А тебя я ненавижу!

Данярезко притянул меня к себе за захваченнуюруку, заставляя прижаться к его груди.Холод моих мокрых волос и сухая тканьего рубашки столкнулись.

— Любишь?— он усмехнулся мне прямо в губы. Егоглаза были совсем темными. — Завтра тызабудешь, как его зовут. А сегодня тывыйдешь отсюда, наденешь то платье,которое я выбрал, и спустишься ко мне.

Он взялвисевшее рядом полотенце и накинул мнена плечи, резко дернув на себя, словнозатягивая петлю.

— И еслиты еще раз заикнешься о любви к этомуничтожеству... я сделаю так, что он самот тебя откажется. Поверь, у каждого«героя» есть цена. И я её заплачу, просточтобы посмотреть на твоё лицо.

***

Даниил.

Онапыталась драться. Маленькая, мокрая, срыжими волосами, облепившими плечи, какспутанные нити шелка. Её крики о «любви»к этому мальчику должны были меня задеть,но вызвали лишь кривую усмешку. Любовь?После трех дней знакомства? Глупаядевочка начиталась романов и решила,что пара поцелуев это судьба. Она простоотчаянно искала повод сбежать, непонимая, что сама прыгнула в пасть клисе, пытаясь спрятаться от волка.

Я смотрелна неё, и внутри меня всё напряглось,как струна. Когда яотодвинул этот стеклянный барьер иувидел её … обнаженную, беззащитную,с кожей, покрытой каплями воды, мерцающимив свете ламп… у меня буквально пересохлов горле. Черт, она была идеальна. Каждаялиния, каждый изгиб: всё в ней взывалок тому, чтобы я перестал прикидыватьсяеё «сводным братом» и взял то, чтопричитается мне по праву владения этимдомом.

В головена секунду вспыхнула мысль: «Зачемждать?». Она здесь, она напугана, еёволя раздавлена. Я мог бы закончить этотвечер прямо здесь, на холодном кафеле,и выжечь память о Денисе самым первобытнымспособом. Но я подавил этот импульс.Слишком просто. Слишком быстро.

Мненравилось это состояние — этадревняя игра в кошки-мышки, где охотникупивается каждым судорожным движениемсвоей жертвы. Мне хотелось подогреватьеё страх, смешивать его с её же пробудившимсяужасом, заставлять её саму сомневатьсяв своей «любви». Я хотел, чтобы она знала:я вижу её насквозь. Вижу, как она дрожитне только от холода, но и от моегоприсутствия, и как эта дрожь против еёволи превращается во что-то другое.

— Любишь?— повторил я, глядя, как её зрачкирасширяются, заполняя всю радужку. —Ты даже не знаешь значения этого слова,Аврора.

Янамеренно грубо обернул её полотенцем,чувствуя под пальцами жар её тела. Мнедоставляло почти физическое удовольствиевидеть, как она пытается прикрыться,как она бессильна против моей силы.

— У тебяесть пять минут, Аврора, — я отпустилеё, чувствуя, как на ладонях осталосьощущение её влажной кожи. — Наденьчерное. Оно больше подходит для траурапо твоей «свободе».

Я вышелиз ванной, плотно закрыв дверь.

***

Я сиделв массивном кожаном кресле отца. Вкабинете пахло дорогим табаком иконьяком: запахами власти, к которой япривыкал с детства. Отец любил говорить,что Громовы не просят, они берут. Исегодня я собирался следовать этомуправилу до конца.

Когдадверь открылась, я невольно задержалдыхание.

Онавошла. Моя маленькая, колючая Аврора.Она надела то самое черное платье, окотором я говорил. Тонкоечерное кружево облепляло её плечии талию так вызывающе, что у меня потемнелов глазах. Она выглядела как падший ангел:влажные волосы, покрасневшие глаза иэта гордая, почти сломленная осанка.Она пришла, потому что знала — в этомдоме нет места, где я бы её не достал.

Я медленноподнялся. На столе лежал бархатныйфутляр.

— Подойдиближе, — мой голос был тихим, но я видел,как она вздрогнула.

Аврорасделала несколько шагов, остановившисьу самого края стола. Между нами быловсего полметра, но я чувствовал исходящийот неё жар.

— Сегоднятебе исполнилось девятнадцать, — яоткрыл футляр. На черном ложе сверкалазолотая змея. — Теперь ты не просто«воспитанница» моего отца, ты частьэтой семьи. А семья носит знаки отличия.

Я взялчокер-змею и обошел стол. Аврора попыталасьотступить, но я положил руку ей на талию,притягивая к себе. Она была такой мягкой,такой цельной.Никаких торчащих ключиц или острыхлоктей, только плавные, манящие линии,которые хотелось обводить пальцами добесконечности. Она не была худой, но вкаждом её изгибе сквозило совершенство.Она была... правильной. Рядом с ней всеэти угловатые красотки казались простодешевыми набросками.

— Недергайся, — прошептал я ей в самое ухо.— Это мой личный подарок. Золото замолчание и за покорность.

Язастегнул холодный замок на её шее. Змеяплотно обхватила её горло, прямо надтем самым пятном, которое оставил еёщегол. Мои пальцы задержались на еёпульсирующей вене.

— Атеперь про главного гостя нашегопраздника, — я взял со стола её телефон.Я прихватил его из спальни ещё тогда,когда оставил её одну в ванной приходитьв себя, развернул его экраном к ней. —Твой Денис...

Я сделалпаузу, наслаждаясь тем, как она замерла,почти перестав дышать.

— Тыведь не думала, что я оставлю без вниманияего сегодняшнюю храбрость? Парнишкарешил, что он герой романа, спасающийпринцессу из замка людоеда. Но он забыл,что в реальном мире герои ломаютсяпервыми.

Яразблокировал экран её телефона. Пятьпропущенных от контакта «Денис». Онбеспокоился. Он ждал подтверждениясвоей маленькой победы.

— Смотрина него, Аврора, — я поднес телефон ближек её лицу, заставляя её вглядываться всветящийся экран. Там, на карточкеконтакта, светилось его фото: типичное,яркое, сделанное где-то на солнце. —Обычный парень. Хорошие оценки, планына будущее, любящие родители, которыев лепешку расшибаются, чтобы оплатитьему этот Лицей. Его жизнь — это карточныйдомик. И угадай, у кого в руках вентилятор?

Япочувствовал, как её пальцы впились вкрай стола. Она начала понимать, к чемуя клоню.

— Чтоты хочешь сделать? — её голос был едваслышным шелестом.

— Я?Ничего, — усмехнулся, касаясь губамиеё виска, вдыхая аромат её чистой кожи,которую она так усердно оттирала в душе.— Всё сделаешь ты. Сейчас ты напишешьему, что вечер был ошибкой. Что алкогольударил в голову, и ты перепутала жалостьк нему с чем-то другим. Напиши, что тебепротивно вспоминать его прикосновения.

— Нет...— она попыталась вырваться, но я толькокрепче сжал её талию, вжимаясь своимтелом в её спину. Золотая змея на её шееблеснула в свете лампы, словнопредостерегая.

— Выбирай,Аврора. Один твой текст и он продолжитжить своей скучной, безопасной жизнью.Откажешься, и завтра его отец вылетитс работы с таким волчьим билетом, чтоне устроится даже дворником. А самогоДениса найдут за гаражами с паройсломанных ребер и пакетиком чего-тонезаконного в кармане. Ты ведь знаешь,я не шучу.

Я вложилтелефон в её дрожащую руку и обхватилеё ладонь своей, направляя пальцы.

— Пиши.Сделай ему больно сейчас, чтобы спастиего завтра. Это и есть твоя взрослаяжизнь, рыжулька. Жертвуй малым, чтобыне потерять всё.

Ячувствовал, как её бьет крупная дрожь.Одна горячая слеза упала на мой палец.Она медленно, буква за буквой, началанабирать приговор их «любви». Я стоялза её спиной, как тень, как судья, чувствуядикое, первобытное удовлетворение.

Когдаона нажала «отправить», я забрал у неётелефон и бросил его на стол. Он глухостукнул о дерево, поставив точку в еёмаленьком восстании.

— Умница,— прошептал я, разворачивая её к себе.Её лицо было белым, как мел, а глазаогромными и полными тихой ненависти. —Теперь ты чиста. Никаких привязанностей,никаких героев. Только этот дом и я.

Я подцепилпальцем золотой чокер, чуть натягиваяего вверх, заставляя её встать на цыпочкии смотреть мне прямо в глаза.

— С днемрождения, Аврора. Теперь ты по-настоящемуодна из нас.

Я медленнонаклонился, вдыхая её запах. Теперь,когда она написала то сообщение, онабыла чиста. Свободна от того щенка, нозаперта в моей клетке. Я коснулся её губсвоими. Сначала почти невесомо, пробуяна вкус её отчаяние. Она не ответила. Неоттолкнула, но и не поддалась. Аврорапросто замерла, глядя в пустотуостекленевшими глазами. Эта еёбезжизненность ударила по моемусамолюбию.

— Нехочешь играть по-хорошему? — прошепталя ей в губы, чувствуя, как внутри закипаеттемная, густая ярость.

Я схватилеё за плечи и одним резким движениемвпечатал в стену рядом с книжным шкафом.Картины в тяжелых рамах вздрогнули.Аврора охнула, когда её затылоксоприкоснулся с твердой поверхностью,но взгляд остался таким же пустым.

— Смотрина меня, — процедил я.

Я положилладонь ей на горло. Мои пальцы леглипрямо поверх золотой змеи. Металл былхолодным, а кожа под ним пылающей. Я несжимал до боли, но давил ровно настолько,чтобы она почувствовала: её дыханиетеперь тоже принадлежит мне. Чтобы онапоняла, что я могу перекрыть ей кислородтак же легко, как могу перекрыть жизньеё ненаглядному Денису.

— Тыдумаешь, если ты превратишься в лед, яотступлю? — я надавил чуть сильнее,заставляя её поднять подбородок выше.Золотой чокер впился в её кожу. —Ошибаешься. Я заставлю тебя чувствовать.Ненависть, боль, страх — мне плевать.Но ты не будешь стоять в моем присутствиис таким лицом, будто ты уже мертва.

Я видел,как в её глазах, наконец, промелькнулаискра того самого первобытного ужаса.Её грудь часто вздымалась, высокоподнимаясь при каждом вдохе, словно онапыталась дотянуться до моей руки иумолять о пощаде.

— Тымоя, Аврора, — я придвинулся вплотную,вдавливая её в стену всем своим весом,чтобы она чувствовала каждую мышцумоего тела. — С сегодняшней ночи и дотех пор, пока я не решу иначе. Твое тело,твои вдохи и даже твои гребаные слезы— это моя собственность.

Я снованакрыл её губы поцелуем, но на этот разв нем не было и тени нежности. Это былоклеймо. Я кусал её, требуя реакции,требуя, чтобы она признала мою власть.И когда она, наконец, издала тихий,надломленный стон, я отстранился,чувствуя вкус победы на языке.

— Воттак-то лучше, — я отпустил её шею, оставляяна бледной коже красные следы от своихпальцев рядом с золотым блеском змеи.— Иди к себе. Дверь не закрывай. И помни:я слышу каждое твое движение черезстену. Не заставляй меня приходить ипроверять, спишь ты или думаешь оглупостях.

Глава 5.

Аврора.

Я стояла,прижатая к стене, чувствуя, как пульсируетгорло там, где только что была его рука.Воздуха не хватало, а перед глазамиплыли темные пятна. Золотая змея на шееказалась теперь частью моего тела,чем-то, что вросло в кожу навсегда.

Данясмотрел на меня сверху вниз — холодный,торжествующий, абсолютно уверенный всвоей безнаказанности. В его взглядене было и капли раскаяния за то, что онтолько что сделал.

— Убирайся,— прошептала я, когда он отступил нашаг.

Онтолько усмехнулся, спокойнопоправляя тяжелые часы на запястье,словно мы только что закончилисветскую беседу, а не акт психологическойказни.

Я вышлаиз кабинета. Каждый шаг отдавался больюв затылке, которым я ударилась о стену.В коридоре было темно, и эта темнотатеперь казалась мне единственнымубежищем. Но я знала, что даже в своейкомнате, даже под одеялом, я не будуодна. Его голос, его запах и холод этойзолотой змеи будут преследовать менядо самого рассвета.

Я зашлав спальню и, как он и приказал, не сталазакрывать дверь. Я просто не могла. Силбороться больше не осталось. Я упала накровать прямо в черном платье, глядя впотолок.

«Мнедевятнадцать, — подумала я, ощущая,как по щеке катится последняя на сегодняслеза. — И я официально в аду».

***

Солнечныйсвет безжалостно резал глаза, когда яспустилась в столовую. Суббота. Тишинаогромного дома казалась зловещей. Янадела платье с самым высоким воротом,который только смогла найти, и подней я чувствовала холод золотой змеи.Она душила меня.

ВикторГромов уже сидел во главе стола,просматривая утренние новости напланшете. Даня сидел напротив моегопустого места.Тёмно-синяяфутболка из тонкого хлопка сиделана нем идеально, безупречная укладка —ничто в его облике не напоминало о ночномхищнике в моей ванной.

— С днемрождения, Аврора, — Виктор поднял наменя взгляд и тепло, по-отечески улыбнулся.— Ты поздно вчера вернулась, я не успелпоздравить тебя лично. Как прошлавечеринка?

Япочувствовала, как горло перехватилоспазмом.

— Спасибо,Виктор Викторович. Всё было... хорошо.

Я села,стараясь не смотреть на Даню, но еговзгляд буквально приклеился к моей шее.

— Доброеутро, сестренка, — голос Дани былпатологически вежливым. — Ты выглядишьбледной. Видимо, вчерашние танцы тебясовсем измотали.

Онмедленно потянулся к кофейнику, и яувидела, как его глаза потемнели, когдаон заметил, что я поправляю воротник.Он знал, что под ним: багровые следы егопальцев и его подарок.

— Даниилсказал, он подарил тебе украшение? —Виктор отпил кофе. — Покажешь?

Я замерла.Вилка в моей руке дрогнула.

— Я...оно не совсем подходит к этому платью,— выдавила я, чувствуя, как Даниилухмыляется.

— О, нескромничай, — Даня наклонился чутьвперед, его голос вибрировал от скрытогоиздевательства. — Оно тебе очень идет.Подчеркивает твою... новую зрелость.Кстати, папа, Аврора вчера приняла оченьвзрослое решение: рассталась с Денисом.Кажется, она поняла, что он ей не ровня.

Виктородобрительно хмыкнул, а я впилась ногтямив ладони под столом. Внутри меня закипалане просто ненависть, а ледяная жаждарасплаты. Я посмотрела Дане прямо вглаза.