Двойная петля

Яподошла к небольшому запыленномузеркалу, висевшему на стене кладовки.В полумраке на меня смотрело привидение.Волосы спутаны, губы искусаны в кровь,а глаза… в них больше не было той наивнойярости.

Ядрожащими пальцами застегнулаворотник-стойку, скрывая золото ибагровые отметины. Даня не просто взялменя. Он переехал меня катком, превративмою попытку мести в унизительноепоражение. Он доказал, что моя ненависть— это лишь топливо для его желания.

Явышла в коридор, стараясь дышать ровно.Музыка в зале всё еще играла. Это быллегкий джаз. Слышался звон бокалов,чей-то беззаботный смех. Мир Громовыхпродолжал вращаться, пока мой толькочто разлетелся на куски.

Я несобиралась возвращаться к гостям. Мненужно было только одно: доползти досвоей комнаты и запереться. Но у самойлестницы, в тени массивных колонн, меняперехватила Кристина. Она стояла,скрестив руки на груди, и всё её идеальноелицо было искажено гримасой подозрения.Все эти пятнадцать минут она, должнобыть, сверлила взглядом коридор, вкоторый мы ушли.

— Отошла?— процедила она, преграждая мне путь.— Даня вернулся в зал пять минут назад.Сказал, что отвел тебя в комнату, потомучто ты едва не упала в обморок.

Онасделала шаг ко мне, почти нарушая личноепространство, и её взгляд хищно прошелсяпо моему лицу.

— Ноты не похожа на человека, который толькочто отдыхал в постели, Аврора.

Онаосеклась, явно заметив мои припухшие,искусанные губы. Я и сама чувствовалалихорадочныйжар, опаляющий лицо,и понимала, что мой взгляд сейчас слишкомтемный и живой, чтобы его можно былосписать на обычную усталость.

— Тывыглядишь так, будто... — она запнулась,и в её глазах вспыхнуло осознание. —Что ты сделала, дрянь? О чем вы там«говорили»?

Япосмотрела ей прямо в глаза. Я всё ещечувствовала вкус Даниила на языке,чувствовала, как под синим платьем гориткожа от его недавних прикосновений.Больше не было смысла притворяться.

— Емустало скучно, Крис, — мой голос прозвучалудивительно твердо. — Ты ведь знаешьДаниила. Он не любит однообразия. Онрешил, что мне не стоит засиживаться вкомнате в одиночестве. Оказалось, чтодаже в «мрачном» синем платье можнонайти что-то интересное, если знать,куда смотреть.

Кристиназамахнулась, чтобы ударить меня, но ядаже не моргнула.

— Ударь,— прошептала я. — Сделай это на глазаху Виктора. Покажи всем, какая ты «достойная»пара для его сына. Или просто иди к нему.Он сейчас, наверное, пытается смытьвиски вкус моих губ. Иди и проверь,насколько хорошо у него это получается.

Онаотшатнулась, её губы задрожали отбессильной ярости. Она не ударила, страхперед Виктором и общественным мнениембыл сильнее. Она просто развернулась ипочти побежала в сторону зала.

Ая, едва переставляя ноги, началаподниматься по лестнице. Каждая ступенькадавалась с трудом. Платье теперь казалосьиспачканным, пропитанным его запахом.

Оказавшисьв своей комнате, я не зажгла свет. Мнехотелось, чтобы темнота поглотила меняцеликом, стерлаэтот вечер из памяти. Я упала на кровать,не имея сил даже расстегнуть воротник,который душил меня не хуже золотой змеи.

Дверьосталась незапертой. Я не посмела еёзакрыть. Страх перед его гневом былсильнее желания уединиться. Я уткнуласьлицом в подушку, и первый всхлип, сухойи болезненный, наконец вырвался наружу.Я была раздавлена.

Глава 7.

Даниил.

Я плеснулсебе двойную порцию виски, даже неразбавляя льдом. Руки всё еще слегкаподрагивали от того электричества,которое до сих пор гуляло под кожей.

Аврора.Моя маленькая, ядовитая Аврора. Онадумала, что сможет использовать Кристинупротив меня? Она не понимала, что каждоееё действие, каждый коварный взглядтолько сильнее затягивает петлю на еёсобственной шее.

Дверькабинета распахнулась. Влетела Кристина.Её глаза были на мокром месте, тушьслегка поплыла. Зрелище, которое невызвало у меня ничего, кроме глухогораздражения.

— Даня!О чем она говорит? Почему она вышла изтой комнаты в таком виде? Что между вамипроизошло?!

Я медленноповернулся к ней, прислонившись к краюмассивного дубового стола. Взгляд былхолодным и отстраненным. После дикостиАвроры, после её отчаянного, ломающегосопротивления, Кристина казалась преснойводой после глотка чистого спирта. Крисбыла слишком предсказуема.

— Онане в себе, Крис, — спокойно произнес я,делая глоток. Обжигающая жидкостьнемного притупила инстинкты. — У неёочередной срыв. Я просто объяснил ейправила поведения в этом доме. Нагляднои жестко. Так, как она понимает лучшевсего.

— Но еёворотник... она прячет шею! И ведет себятак, будто... — Кристина сделала шаг комне, пытаясь заглянуть в глаза, найти вних хоть каплю тепла. — Ты слишком многовремени тратишь на неё, Даня.

Япоставил стакан на стол. Звук ударастекла о дерево прозвучал в тишинекабинета как финальный аккорд. Я подошелк Кристине, беря её за подбородок изаставляя смотреть на меня.

— Онаобуза. Вещь, которую мне поручил отец.Если я решил приструнить эту вещь так,чтобы она знала свое место — это моёдело. Тебя это не касается. Никогда несмей ставить себя на одну ступень с ней.Ты будущая Громова, а она никто.

Явидел, как она сглотнула. Она бояласьменя и это было правильно. Только страхудерживал этот хрупкий порядок в нашемдоме.

— Идик гостям. Улыбайся. Не порть вечер своимислезами.

— Аты? — прошептала она, едва сдерживаяновый всхлип.

— Ая закончу свои дела. Иди, Кристина.

Когдаона вышла, я снова остался один. Я смотрелна свои руки. На ладонях всё еще горелоощущение тонкой кожи Авроры. Я знал, чтоона сейчас там, наверху. Знал, что онаненавидит меня больше всего на свете.И это возбуждало сильнее, чем любаяпокорность.

Явышел из кабинета и направился не в залк гостям, а вверх по лестнице, к еёкомнате. Я хотел увидеть её еще раз передтем, как эта ночь закончится. Хотелубедиться, что она окончательно усвоила:дверь в её жизнь теперь всегда должнаоставаться открытой для меня.

Ятолкнул дверь в её комнату. Внутри царилмрак, нарушаемый лишь бледным светомлуны, пробивавшимся сквозь щель в шторах.Я ожидал увидеть ярость. Ожидал, что онабросится на меня с кулаками или будетсмотреть на меня ледяным, полным презрениявзглядом.

Нов комнате было тихо. Только странный,рваный звук нарушал тишину. Всхлип.

Оналежала на кровати прямо в том самомсинем платье, свернувшись калачиком,спиной к двери. Её плечи мелко дрожали.Она не просто плакала, она рыдала, давясьслезами, пытаясь заглушить их подушкой,чтобы никто в этом проклятом доме неуслышал её слабости.

Я замерна пороге. Внутри что-то неприятнокольнуло. Это не было жалостью, Громовыне знают этого чувства. Это было ощущение…неправильности. Я хотел сломить её волю,но видеть её такой уничтоженной, такойбеззащитной после того, как я толькочто брал её в грязной кладовке…

Я медленноподошел к кровати. Матрас прогнулся подмоим весом, когда я сел на край. Авроразамерла. Она перестала дышать, словнонадеялась, что если она не будет двигаться,я исчезну.

— Уходи,— прошептала она в подушку. Голос былсорванным, осипшим. — Пожалуйста, простоуйди. Ты получил всё, что хотел.

Я неответил. Вместо этого я протянул рукуи коснулся её плеча. Она вздрогнула, какот удара током. Я силой, но медленно,развернул её к себе. Лицо Авроры быломокрым, тушь размазалась по бледнымщекам, нос покраснел. Она выглядела всвои девятнадцать напуганным ребенком,чей мир рухнул за одну ночь. Синее платьезадралось, воротник перекосился, открываяблеск золотой змеи, которая теперьказалась насмешкой над её состоянием.

— Перестаньвыть, — произнес я своим самым жесткимголосом, хотя рука сама собой скользнулак её волосам, откидывая мокрые пряди слица.

— Зачемты здесь? — она посмотрела на меня, и вних была такая безнадежность, что я насекунду забыл, что хотел сказать. — Малобыло того, что ты сделал внизу? Тебенужно, чтобы я окончательно сдохла?

Я смотрелна неё, и во мне снова проснулся тотсамый хищник-защитник. Она была моей.Моей вещью, моим трофеем, моей болью. Иникто, даже она сама, не имел права такеё истязать. Кроме меня.

— Яздесь, потому что ты теперь Громова, —я надавил большим пальцем на её нижнююгубу, стирая след от её собственныхзубов. — Пусть и только по факту проживанияв этом доме. А Громовы не плачут из-затого, что их поимели в кладовке. Онивытирают рожу, поднимают голову и идутдальше.

Яперехватил её за затылок, притягиваяближе к себе. Не для поцелуя. Для того,чтобы она чувствовала мою силу, моюнепоколебимость.

— Посмотрина меня, Аврора.

Она струдом сфокусировала взгляд на моемлице.

— Никтобольше не коснется тебя, — прорычал я,впиваясь пальцами в её плечо. — Слышишь?Никто. Я пометил тебя, Аврора. Ты моя. Отмакушки до кончиков пальцев. И если яеще раз увижу, что кто-то смотрит на тебятак, будто имеет право... я вырву емуглаза.

Я нехотел произносить имен. В этот моментдля меня был только я и этот кусокматериала, скрывающий мои следы. Яустановил границы. Я выжег клеймо. Онамоя территория, закрытая зона, куда входзапрещен любому другому ублюдку.

Авроравсхлипнула, вновь поднимая на меня своизаплаканные, полные ненависти глаза.На её губах заиграла горькая, почтиторжествующая усмешка.

— Твоя?— прошептала она, и её голос полоснулменя по нервам. — А как же Кристина,Даня? Твоя идеальная кукла, котораясейчас ждет тебя внизу? Ей ты тожескажешь, что теперь принадлежишь«сестренке»?

Внутрименя что-то перемкнуло.

— Кристинаэто фасад, — отрезал я, поднимаясь скровати и поправляя рубашку. — Красиваякартинка для отца и прессы. А ты… тынастоящая тьма, которую я буду прятатьза этим фасадом. Ты то, что будетпроисходить за закрытыми дверями, когдапогаснет свет. И так будет всегда. Смирисьс этим.

Я видел,как она сжалась от моих слов, как еёпальцы судорожно вцепились в простыню.Я не оставил ей выбора. Я не предлагалей быть «второй», я обрекал её быть моейтайной.

Я вышелиз комнаты, не оглядываясь. Кристинадействительно ждала в коридоре, чутьпоодаль от двери. Она была на взводе, еётрясло от ревности и подозрений. Мненужно было заткнуть её. И я зналединственный способ как сделать этобыстро.

Я подошелк ней, не давая вставить ни слова, и грубопритянул к себе за талию.

— Даня...— начала она, но я не слушал.

Я впилсяв её губы жестким, властным поцелуемпрямо здесь, в паре метров от приоткрытойдвери Авроры. Это был не поцелуй любви.Это была демонстрация контроля. Я хотел,чтобы Аврора слышала это. Хотел, чтобыона знала: я могу выйти от неё и тут жецеловать другую, не чувствуя ни граммавины.

Кристинаобмякла в моих руках. Уверен, её подозренияначали таять под напором моей фальшивойстрасти. Она думала, что отвоевала меня.Она не понимала, что я просто используюеё, чтобы заглушить тот пожар, которыйразожгла во мне девчонка за дверью.

***

Аврора.

Я слышала,как он ушел. Слышала короткий, резкийразговор в коридоре, а потом… потомдверь его комнаты, что находилась прямочерез стенку от моей, с грохотомзахлопнулась.

Данярешил наказать меня еще раз. Изощренно.Жестоко. Он оставил Кристину ночевать,и теперь тишина дома Громовых взорваласьзвуками, от которых мне хотелось содратьс себя кожу.

Кристинабыла шумной. Намеренно. Она кричала егоимя так, чтобы я слышала каждое словосквозь тонкую стену. Это была их общаяпобеда надо мной:его физическоепревосходство и её статус законнойженщины. Кровать билась о стену, и каждыйудар отдавался в моем затылке. Даня непросто спал с ней, он вбивал в меняосознание того, что я для него лишьгрязный секрет, в то время как Кристината, кого он готов демонстрировать миру.

Я сиделана полу, зажав уши ладонями и раскачиваясьиз стороны в сторону. Каждый стон Кристиныза стеной, каждый резкий удар спинкикровати о стену вонзался мне под кожураскаленной иглой. Золотая змея на шееказалась теперь не просто подарком, аудавкой, которая затягивалась всё тужес каждым звуком из его комнаты.

«Тымоя», — сказал он мне в кладовке, вбиваяэти слова в мои губы. «Ты моя», — прорычалон здесь, на этой самой кровати, заставляяповерить, что весь мир сузился до егохватки. Ложь. Гнусная, порочная ложьГромовых.

Там, затонкой стеной, он доказывал обратное.Он доказывал, что я лишь минутная вспышка,досадный сбой в его идеальном графике,который он так старательно исправляетсейчас с Кристиной. Он был шумным. Онбыл грубым. Он выжимал из Кристины такиезвуки, будто хотел, чтобы их услышалвесь дом. Но я знала, он хочет, чтобы ихслышала я. Это была его окончательнаяпобеда. Он не просто взял меня, он заставилменя слушать, как он берет другую, стираявсё, что произошло между нами час назад.

Язажмурилась так сильно, что перед глазамипоплыли кровавые пятна. Я ненавиделаего. Ненавидела Кристину. Но большевсего я ненавидела себя за то, что досих пор чувствовала на своих бедрах жарего рук.

— Ненавижу,— прошептала я в пустоту комнаты, и мойголос утонул в очередном вскрике застеной.

Яподнялась с пола. Колени дрожали, новнутри кристаллизовалось нечто твердоеи холодное. Если он думал, что я будусидеть здесь и слушать его триумф доутра, он ошибался.

Я подошлак шкафу, рывком распахнула дверцу ивыудила первую попавшуюся тяжелую вещь.Это была массивная стеклянная ваза. Онабыла уродливой, холодной и идеальноподходила для того, что я собираласьсделать.

Я подошлак стене, разделявшей наши спальни. К тойсамой стене, которая сейчас содрогаласьот их близости, замахнулась и со всейсилы швырнула вазу в стену.

Грохотразбитого стекла и тяжелый удар заглушилиочередной стон Кристины. В соседнейкомнате на мгновение воцарилась тишина.Скрип кровати смолк.

— Чтоэто было? — услышала я испуганный голосКристины.

Я нестала ждать ответа. Я подошла к двери ис силой хлопнула ею, выходя в коридор.Я не собиралась убегать. Я пошла прямикомк лестнице, ведущей вниз, на кухню. Мненужно было что-то, что перебьет вкус егогуб и горечь этого вечера.

***

Даниил.

Удар обстену был таким мощным, что на полпосыпалась штукатурка. Я замер, нависаянад Кристиной, которая вжалась в подушки,испуганно хлопая ресницами.

— Даня...что там происходит? — прошептала она,пытаясь притянуть одеяло к груди.

Я тяжелодышал, чувствуя, как адреналин мешаетсяс глухим бешенством. Я знал, что это она.Моя маленькая дрянь не выдержала. Онаподала голос. И этот звук разбитогостекла подействовал на меня.

— Сидиздесь, — бросил я, рывком поднимаясь инатягивая брюки.

— Кудаты? Даня!

Япроигнорировал её. Вышел в коридор,застегивая ремень на ходу. Дверь комнатыАвроры была распахнута настежь. Внутри— никого, только осколки вазы на ковре.

Я услышалшаги внизу. Она не заперлась в ванной,не забилась под одеяло. Она пошла вниз.

Яспустился по лестнице, перескакиваячерез ступеньку. На кухне горел тусклыйсвет над барной стойкой. Аврора стоялако мне спиной, она открыла бутылку вискии наливала его прямо в стакан для сока.Руки её тряслись, горлышко бутылкимелодично стучало о край стекла.

— Решиладопраздновать в одиночестве? — мойголос прозвучал в тишине кухни слишкомхлёстко.

Она необернулась, поднесла стакан к губам исделала огромный глоток, тут жезакашлявшись.

— Ты...— она наконец повернулась, вытирая роттыльной стороной ладони. — Ты закончил?Или Кристина взяла тайм-аут?

Онавыглядела жалко и величественноодновременно: в огромной футболке, срастрепанными волосами и этим золотымошейником, который я на неё надел. Еёглаза горели такой ненавистью, что япочувствовал почти физическоеудовольствие.

— Тебемешал шум? — я медленно пошел к ней,сокращая дистанцию. — Прости, Аврора.Я забыл, какая ты у нас чувствительная.

— Тыживотное, Даня, — выплюнула она, сноваприкладываясь к стакану. — Ты простомерзкое животное. Зачем ты здесь? Идиобратно. Она же еще не всё выкрикнула,что ты хотел услышать.

Я вырвалстакан из её руки и с грохотом поставилего на стойку. Схватил её за локти,притягивая к себе так близко, чтопочувствовал запах виски от её дыхания.

— Яздесь, потому что ты разбила вазу, —прошептал я ей в лицо. — Ты хотела моеговнимания? Ты его получила. Ты слушаланас, Аврора? Ты представляла на её местесебя?

— Япредставляла, как эта стена падает ихоронит вас обоих! — выкрикнула она,пытаясь ударить меня в грудь.

Яперехватил её запястья, сжимая их добелых пятен.

— Лжешь.Ты слушала и представляла мои руки. Тыдо сих пор чувствуешь их, правда? Иникакой виски это не зальет.

Я вжалеё в барную стойку, нависая сверху. Вдоме было тихо, Кристина наверняка ждаламеня наверху, но сейчас мне было наплевать.Весь мой «фасад» треснул.

— Хочешь,чтобы я прекратил? — мой голос сталопасно тихим. — Хочешь, чтобы я отправилеё домой прямо сейчас? Попроси меня,Аврора. Признай, что тебе больно слышатькак я с другой. Признай, что ты хочешь,чтобы здесь была только ты.

***

Аврора.

Я смотрелав его темные, торжествующие глаза, полныетой самой уверенности, которая позволялаему ломать чужие жизни между делом. Онждал моей мольбы. Ждал, что я сломаюсь,прижмусь к нему и признаю, что егоблизость с Кристиной разрывает меня начасти.

Но в тотмомент, когда он вжал меня в холодныймрамор стойки, во мне что-то окончательноожесточилось. Боль отступила, оставивпосле себя ледяную, звенящую ясность.

Я медленноподняла голову, глядя на него в упор.

— Признать?— я коротко, сухо рассмеялась, и этотзвук заставил его зрачки сузиться. —Ты правда думаешь, что мир вращаетсявокруг твоей ширинки, Даня?

Я подаласьвперед, почти касаясь своими губами егогуб, чтобы он почувствовал запах вискии моего презрения.

— Мнеплевать, — прошептала я, чеканя каждоеслово. — Спи с ней. Спи со всем Лицеем.Спи с каждой шлюхой, которую сможешькупить своим золотом. Мне всё равно,сколько баб будут орать твое имя застенкой. Единственное, чего я хочу, чтобыты просто меня не трогал.

Данясжал мои запястья так, чтопальцы мгновенно начали неметь от боли,но я даже не поморщилась.

— Тылжешь, — прорычал он, и в его голосевпервые прорезалась нотка неуверенности,которая доставила мне удовольствие. —Ты разбила вазу. Ты пришла сюда пить,потому что тебя трясет от ревности.

— Яразбила вазу, потому что этот дешевыйцирк мешал мне спать, — я выдернула однуруку из его захвата, он был слишкомошарашен моим тоном, чтобы удержать. —А пью я за то, что мне наконец исполнилосьдевятнадцать. И теперь каждый день вэтом доме будет приближать меня к томумоменту, когда я смогу уйти. А ты останешьсяздесь со своей Кристиной и со своейпустой, прогнившей душой.

Я взяластакан с виски и, прежде чем он успелсреагировать, выплеснула остатки прямоему в лицо. Янтарная жидкость потеклапо его щекам, капая на его идеальныйторс.

— С днемрождения меня, Даня, — бросила я,отталкивая его от себя.

Япрошла мимо него, чувствуя, как за спинойразгорается пожар. Я знала, что за такойвыпад мне придется заплатить. Знала,что Громовы не прощают унижений. Но вту секунду, когда я поднималась полестнице, оставляя его одного на кухне,впервые за эти сутки почувствовала себяпобедительницей.