Песнь Мирра. Темница Хора

Внизу, под мрамором, ударило ещё раз.

На этот раз отчётливее.

Где‑то в глубине мира тяжело вздохнуло Сердце. И в этом вздохе, помимо привычного «живём», был другой аккорд: «трещим».

Мирия прижала ладонь к стене.

Холодный камень Обители не мог передать ей всего – но уже не скрывал.

Совсем глубоко, под залами, под храмами, под городами, под лесами, грохотала и шевелилась машина, собранная богами. И какой‑то голос – не Терона, не Мары, не Хора – негромко, но настойчиво шептал:

«Кто ‑ то должен сюда спуститься.

Кто ‑ то, кто не боится не вернуться прежним».

Она ещё не знала, что это шёпот Писцов.

Пока для неё это был просто сон наяву.

Но в эту ночь, если она опять увидит в темноте купол и лежащую под ним мать, у неё уже не останется иллюзий: Малый Круг – не просто круглый узор на полу зала. Это живая, трескающаяся Темница, где заключён не только Хор, но и слишком много чужих жизней.

И её собственная Песнь уже тянется к этому

Глава III. Зал Новорождённых

«Глядя на звёзды, удобно думать о вечности.

Глядя на очередь душ,

начинаешь думать о чьей‑то бухгалтерии».

– Терон

***

В Обители было немало мест, о которых Мирии говорили так:

– В него ты ещё успеешь войти, когда станешь старше.

– В него ходят по особому зову.

– В него… не ходят без надобности.

Зал Новорождённых стоял первым в этом негласном списке.

Официально – зал Форм. Неформально – место, где Мара «принимает» новых, а старых исправляет. Ей показывали его только на витражах и схемах. Сами двери всегда были запечатаны словом «позже».

После сна о Малом Круге и разговора с Тероном слово «позже» перестало её устраивать.

Коридор к залу не отличался от других.

Тот же белый мрамор, те же прожилки света, те же нишы со светильниками. Только чем ближе она подходила, тем плотнее становился воздух. Свет в стенах здесь был тусклее, будто не хотел отвлекать от главного.

Двери Зала были не резными, не украшенными. Гладкий каменный проём, в который вставлены две створки из серого камня, потемневшего от времени. На высоте человеческого роста – круглое углубление, в нём – плоский диск с тремя пересекающимися кругами.

– Сюда приходят только по зову, – говорил ей когда‑то один из Певцов. – Или по приказу Совета.

Сейчас ни зова, ни приказа не было.

Была руна, которую Терон показал ей мельком, будто случайно, в один из прошлых уроков.

«Это – нота доступа, – сказал он тогда. – Запомни. Не спрашивай пока куда именно».

Она запомнила.

Пальцы дрогнули над диском, выстраивая в воздухе невидимый узор. В Обители ноты накладывали не столько руками, сколько намерением. Именно правильно оформленная мысль была ключом ко всему.

Руна легла на камень.

Дверь не распахнулась с гулом – просто внутри что‑то щёлкнуло. Тяжесть ушла. Одна створка медленно отъехала в сторону.

Холодный, сухой воздух Зала коснулся лица.

***

Внутри было почти темно.

Никаких окон, никаких видимых источников света. Лишь из середины зала струилось мягкое, ровное сияние – не жёлтое, не белое, а слегка голубоватое, как свет зимней луны в морозном воздухе.

Мирия переступила порог.

Пол под ногами был из мрамора, как и почти всё здесь, но не гладкий, а чуть шероховатый. Стены поднимались вверх без украшений, терялись во тьме. Никаких колонн, никаких изображений. Всё внимание – вверх.

Воздух был плотный, как в церкви после службы. Только вместо запаха ладана – лёгкий, еле уловимый запах дождя. И ещё – того, что в Обители привыкли называть «озоном Песни»: когда слишком много Силы концентрируется в одном месте.

Над центром зала висели сферы.

Не две и не три. Десятки. Сотни. Тысячи.

Каждая – с человеческий кулак или чуть меньше. Полупрозрачные, словно выточенные из тончайшего стекла. Внутри каждой – свет. У одних – яркий, ровный, тёплый; у других – тусклый, с серым оттенком; у третьих – еле заметный, как уголёк под пеплом.

Они не висели в хаосе.

У сфер был свой порядок.

Ближе к центру – самые яркие, новые. По кругам к краям – тусклее, слабее. Гдe‑то у самой стены висели почти погасшие – как старые лампы перед последним мигом.

Мирия стояла, запрокинув голову.

– Это… души? – прошептала сама себе.

В детских сказках о Зале Новорождённых говорили так:

«Там, под куполом Обители, висят будущие жизни, как капельки воды перед первым дождем. Мара берёт их по очереди, вкладывает в тела, которые сейчас ещё спят в утробах, там, за пределами Обители, в Мирре».

Сейчас это выглядело не как сказка.

Это была очередь.

Сферы мерно дрожали, как дыхание. Иногда одна из них чуть вспыхивала сильнее, словно кто‑то к ней прикоснулся невидимой рукой.

Она сделала шаг вперёд.

На самом краю взгляда мелькнуло движение.

В тени возле стены, там, где сферы почти не светились, показался силуэт – кто‑то в белой тунике, с платком на голове. Фигура замерла, увидев её, затем бесшумно, почти слившись с тьмой, отступила в сторону и исчезла за колонкой, которой, как ей казалось, раньше не было.

Здесь есть кто ‑ то ещё.

Эта мысль пронзила её, как игла. Но ноги всё равно пошли вперёд.

***

Она не знала, можно ли трогать сферы.

Ей всегда говорили:

– Не вмешивайся в Песнь.

– Души – не игрушки.

– Одно неверное прикосновение – и нить порвётся.

Но после ночи, в которую она уже «упала» в сам Малый Круг во сне, разница между «можно» и «нельзя» стала размытой.

Она подняла руку.

Одна из сфер висела чуть ниже остальных. Свет в ней был ровный, но не ослепительный. Она тянулась к ней, как младенец тянется к ладони матери.

Пальцы коснулись.

Стекло не было ни холодным, ни тёплым. Оно было «как кожа»: в меру упругое, чуть влажное.

В тот же миг зал исчез.

Не было ни Обители, ни мрамора под ногами, ни сфер над головой. Она стояла в другом месте – высоко, почти там, где в сне она видела Малый Круг.

Перед ней – опять тот самый купол.

Теперь ближе.

Чёрная поверхность с рунами, частью знакомыми, частью – нет. Изнутри доносился глухой, тяжёлый ритм: дун… дун… дун. При каждом ударе руны поблёскивали тусклым, болезненным светом.

Над куполом – Мара.

Та же, что во сне. Только теперь она видела детали: как рядом с её виском проходит тончайшая нить, тянущаяся к верхнему Куполу; как по её груди тонкой, почти невидимой линией идёт трещинка, похожая на высохший шрам.

Она… трескается, – подумала Мирия с ужасом.

Но её внимание отвлекло другое.

Мирр. «Сверху.»

Как если бы её подняли на большую высоту и дали увидеть Мирр целиком.

Леса, горы, реки – всё вписано в сферу. Но взгляд неизбежно тянулся к одному месту: там, в середине материка, в землю был вбит чёрный «осколок».

Не башня, не гора – кусок чего‑то чужого. Его края были рваными, поверхность – местами гладкой, местами покрытой трещинами, как стекло после удара.

От него вверх тянулась тонкая, почти невидимая нить – к самому центру купола Темницы.

По этой нити шло движение.

Часть Силы, которая должна была идти через Малый Круг «наверх», уходила в сторону, к этому Осколку. Часть – обратно.

Словно кто‑то пробил дополнительную дырку в своде и теперь качал через неё сколько хотел.

– Это… сейчас? – прошептала она. Голос её растворился в пустоте. – Терон никогда не говорил об этом…

Её мысль прервала «тень».

Где‑то между Осколком и Малым Кругом, в тёмных слоях подземных залов, она увидела фермы.

Не отчётливо. Как если бы смотрела через толщу воды.

Комнаты, набитые телами, похожими на людей… Но не правильные. искаженные. Все они были помещены в какие-то сосуды висящие рядами как грозди. И над всем этим – одна и та же Сила, дёргающая нити: направляя, отбирая, гася лишнее.

Хор.

«Всё не так как выглядит», – прозвучал в ней чужой голос. – Я держу, но мои Силы на исходе. Мне нужно питаться, иначе купол треснет.

Не грубый, не злой. Скорее – уставший. Как у стражника, который видит очередного ребёнка возле колодца.

«Ты можешь присоединиться, девочка Мары. Пока ещё есть время».

Она хотела ответить – крикнуть, спросить, обвинить, – но не успела.

Кто‑то дёрнул за нить.

Она упала обратно – в зал сфер.

***

Первое, что она почувствовала, – холод.

Пол под ней был каменным, жёстким. Щека, лоб, ладонь – всё болело, как после удара. Кожа в месте, где она касалась сферы, пекла, будто туда приложили лёд, а потом – огонь.

Сферы над ней всё ещё висели.

Но одна – та, к которой она тянулась, – «почернела».

Не сразу, не целиком – изнутри, как если бы пламя, наоборот, пошло внутрь и сжигало свет по крупицам. Через несколько вдохов от прежнего сияния не осталось и следа. Осталась пустая, мутная оболочка.

Мирия села, мотнув головой.

Мир поплыл.

Во рту был вкус ржавчины. В ушах – гул: не Песнь, не шёпот, а тупой, глухой звон, как после удара по колоколу слишком близко.

Где‑то на краю зрения мелькнула тень.

Тот самый человек в белой тунике, прятавшийся в стороне, теперь стоял в проёме двери. Он посмотрел на неё серьёзно, без испуга и без участия. На мгновение их взгляды встретились.

Он слегка поклонился – не ей, а… «Залу». Как будто удовлетворён: «она увидела». Потом вышел, бесшумно прикрыв створку.

Он… знал, – мелькнула пустая мысль.

Она поднялась, держась за ближайшую колонну, и впервые за всё время почувствовала, что стены Обители «не рады» ей.

Не враждебны – насторожены, как дом, в который притащили чужую грязь.

Сферы над головой мерцали. Те, что висели ближе к центру, светились ровно. Те, что на краях, слабо тряслись. Одна, в дальнем ряду, мигнула и погасла, даже без её участия.

***

Мирия вышла из Зала Новорождённых шаткой походкой.

Коридор казался длиннее, чем обычно. Свет в стенах – тусклее. Служители, попадавшиеся навстречу, отворачивались слишком быстро, будто не видели её. Или делали вид, что не видят.

У одного из поворотов она заметила то, чего раньше не было.

Тонкая, словно начерченная ножом, трещина в мраморной облицовке. Не большая – чуть длиннее ладони. От неё вверх и вниз шли едва заметные, как паутинка, отростки.

Она остановилась, провела по ней пальцем.

Камень под подушечками был прохладным. И под этим холодом, очень глубоко, шла лёгкая дрожь.

«Сердце», – подумала она.

Пульс Малого Круга, который она видела во сне, теперь отдавался буквально в стенах Обители. Не громко, не так, чтобы падали люстры, – но «постоянно».

– Ты не должна была туда ходить одна, – сказал за спиной голос.

Она обернулась.

Терон стоял на несколько шагов дальше, прислонясь к колонне. Он выглядел ещё более усталым, чем утром. На платке, обмотанном вокруг запястья, проступило новое тёмное пятно – чернила или кровь, не поймёшь.

– Но ты же… – вырвалось у неё, – …ничего не сказал.

Он усмехнулся.

– Если бы я тебе сказал «иди», – ответил, – это была бы моя вина. – Он указал подбородком на трещину в стене. – Но я хотел сходить туда вместе с тобой. Но теперь есть трещины – и они твои.

В этом была жестокая честность.

– Что… – она сглотнула, – …значит, что одна сфера… потухла?

– То, что одна жизнь пойдёт иначе, чем была записана, – сказал он тихо. – Иногда – не хуже. Иногда – хуже. Мы не всегда можем узнать. – Он посмотрел на неё. – Но теперь ты знаешь: любое прикосновение – меняет. Ты хотела правды. Вот она.

Она прижалась спиной к камню.

В груди снова ударило «второе» сердце – то самое, из сна. Её собственный пульс смешивался с глухим биением мира.

– Я не хочу… – выдохнула она.

– Я тоже, – понял ее без лишних слов Терон. – Но Сердцу, увы, всё равно, чего мы хотим. Его интересует, кто «может».

Он снова положил ей руку на плечо.

– Ты просила правды, Мирия, – напомнил он. – Правда – это не только красивые легенды о Троих и Кругах. Это ещё и пустые сферы, трещины в стекле и мальчики, которые бегут из тёмных дыр, бормоча «что-то про не таких, как мы». – Он посмотрел ей в глаза. – Ты готова к этой правде?

Она не стала отвечать.

Внизу, под мрамором, ударило опять.

И где‑то далеко, в горах, варился в кошмарах Аллай, единственный выживший. Его «там не люди» уже подбиралось к уху Андрогаста. А в Обители, под витражами, одна девочка впервые поняла, что «сама» стала трещиной в чужом камне.

Глава IV. Покои Мары, Совет, Побег

«Иногда легче молиться за умирающий мир,

чем пустить туда ребёнка с руками по локоть в правде».

Терон

***

Дорога в покои матери всегда казалась Мирии длиннее, чем было положено.

Не потому, что путь был особенно запутан. Просто каждый шаг к этим дверям тянул за собой то, что она ещё «не сказала» – и то, что уже «знала» и не могла развидеть.

Коридор, ведущий к покоям богини, отличался от остальных мало.

Те же стены, тот же мрамор, тот же свет. Только здесь он был мягче. Прожилки в камне светились не ровным белым, а чуть золотистым – как свет, проходящий через тонкие осенние листья. Светильников в комнате не было – весь свет излучали сами стены.

Перед дверью стояли двое стражей.

Не люди с копьями – Певцы, усиленные рунами. На их туниках поверх обычного знака Обители был вышит ещё один: круг, перечёркнутый тремя линиями, и маленький завиток сверху – знак, что они «при назначении».

Они видели её с детства.

И всё равно, когда Мирия подошла ближе, один из них автоматически поднял руку, как будто хотел, что‑то сказать по уставу.

– Леди Мирия, – начал он, – Совет…

– Совет может подождать, – перебила она. – Мама…нет.

Тон у неё был не дерзким. Просто «усталым».

Стражи переглянулись. По голосу Мирии было понятно, что за её интонацией скрываются глубокие чувства, и останавливать дочь на пороге матери они не хотели.

У того, что стоял справа, на лбу выступила тонкая полоска пота. Левый чуть опустил взгляд – не в знак покорности, в знак «нежелания спорить».

– Войдите, – сказал он.

Дверь была тяжёлой.

Мирия толкнула створку обеими руками, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость. За столько лет она запомнила каждую царапину на этом дереве – это было едва ли не единственное «живое» дерево в Обители, не обращённое в камень.

Внутри пахло тишиной.

Не травами, не лекарствами, не благовониями – их здесь почти не было. Пахло тем самым, что остаётся в комнате, где давно «никто не говорит вслух».

Комната была простой.

Высокий свод, несколько узких окон под самым потолком, завешенных тонкой тканью, чтобы не пугать светом. Стены – без картин и украшений. Только в нишах – по одному сферическому светильнику, внутри которых тлел мягкий, ровный огонь.

В центре – ложа.

Не трон, не алтарь. Просто низкое, широкое ложе из камня, покрытое тонким слоем ткани поверх не очень толстого упругого матраса. На нём – Мара.

Сейчас она не была богиней витражей.

Лицо бледное. Не мертвенно – прозрачно. Скулы тонкие, губы чуть сжаты. Веки опущены. По вискам, шее, рукам шли те самые «нити», которые Мирия видела во сне: тончайшие, почти невидимые световые волоски, тянущиеся сквозь свод палаты «выше», к Куполу, и «ниже», к Сердцу.

Грудь её под тканью едва заметно поднималась и опускалась. Движение было не её – Песни.

Мирия подошла.

Села на край ложа. Так, как делала, когда‑то в детстве, только тогда ей разрешали. Тогда мать ещё улыбалась и гладила её по голове. Сейчас – не пошевелилась.

– Мама, – сказала она негромко.

Слово прозвучало чуждо в этом зале. Здесь чаще срывалось «Владычица», «Мара», «Матерь Душ». «Мама» здесь было слишком личным.

Ответа не было.

Она неловко рассмеялась – без смеха.

– Знаешь… – начала, чувствуя, как в горле собирается что‑то острое, – …мне тут рассказывали, как вы красиво всё сделали. Круги, Купол, Песнь. Как ты души… отбираешь, чистишь, отправляешь куда надо.

– Только никто не сказал, – продолжила, – что в этом зале есть такие, как я. – Она ухмыльнулась криво. – Неправильные. Ноты между строк.

Она стиснула пальцы на покрывале.

– Я видела, как Хор сидит в Темнице. – Голос становился резче, чем она хотела. – Я видела Формы, что трескаются. Я экспериментировала с одной… – она задержала дыхание, – …и одна сфера в Зале потухла.

– Скажи, когда вы с Валом полезли в Сердце, – шёпотом сказала она, – ты уже носила меня?

Слова повисли в тишине.

– Ты… – она судорожно вдохнула, – …лежишь здесь, кормишь своим Светом эту яму. Я вижу тебя в видениях лежащей над самим куполом – ты с ним связана слишком тесно. А наверху Писцы уже пишут, что твой мир «слабый свиток». – Она сжала зубы. – А мне они оставили роль… чего? «Моста»? Расходника? Очередной трещины? Интересного нового опыта?

Глаза защипало.

– Я не просила, – сорвалось. – Я не хотела быть… этим. Я не хотела, чтобы через меня кто‑то правил твои же ошибки. Или ошибки Хора. Или Писцов.

Она почувствовала, как внутри поднимается злость.

– Почему ты мне ничего не сказала? – спросила она уже громче. – Почему ты тогда, когда ещё «говорила», – не рассказала, что под тобой Темница, что под ней Формы, что есть Фермы, где людей выращивают как… как каких-то личинок?

Последнее слово вырвалось само, с привкусом увиденного в чужой голове Аллая, хотя она его не видела ещё глазами.

– Я… дочь, – выдохнула она. – Я должна была знать. Или хоть… иметь право выбора.

Рука Мары лежала на покрывале – открытая, пальцы чуть согнуты.

В детстве эта рука казалась ей неуязвимой: тёплой, сильной, способной одним движением унять любой страх. Сейчас ладонь была лёгкой, как у больной.

Мирия протянула свою.

Дотронулась.

Кожа была тёплой. Не горячей, не холодной – «ровной». Как у человека, которого держат в одном состоянии, не давая ни умереть, ни проснуться.

В тот миг, когда её пальцы легли на пальцы Мары, что‑то дрогнуло.

Не рука.

Песнь.

Едва заметный «отклик» по нитям, тянущимся из Мары к Сердцу. Как если бы, где‑то далеко внизу на миг перестала срабатывать одна из заслонок, и в систему попало постороннее дрожание.

Мирии показалось – или ей дали почувствовать – крошечную, почти невесомую мысль:

«Вижу».

Она прижала ладони сильнее.

– Я боюсь, – сказала она тихо. – Боюсь, что буду просто смотреть, как наш мир ломается. Боюсь, что стану такой же, как Терон: знающим и… бессильным.

На слово «бессильным» Песнь вокруг чуть дрогнула. Возможно, совпадение. Возможно – само Сердце «обиделось».

– Я не хочу лежать тут, как ты, – добавила она. – И не хочу сидеть в Темнице, как он. Но я… хочу хотя бы попытаться что-то исправить.

Она отпустила руку.

– Так что… – выдохнула, – …если ты всё ещё слышишь, не держи меня здесь. Лучше пусть мир убьёт меня сразу, чем я буду умирать по капле, как ты. Прости меня за мои жестокие слова. Я люблю тебя, мама. Но я должна что-то сделать.

Это не была молитва.

Решение.

Она поднялась.

Перед тем как выйти, обернулась ещё раз.

Ничего не изменилось.

Мара лежала так же. Нити шли так же. Светильник в нише чуть дрожал. Но Мирии казалось, что где‑то глубоко, под слоями чужой Песни, «что‑то» всё‑таки сдвинулось.

Она не знала, что в этот момент по своду над Обителью прошла тончайшая трещина – ещё одна, к уже имеющимся. Писцы наверху сделали пометку: «Мост двинулся».

***

Совет Обители собирался в зале, который больше напоминал не священное место, а хорошую шахматную доску.

Квадратный, высокий, без витражей. Стены – голый мрамор. В центре – круглый стол из тёмного камня, вокруг – кресла. На стене напротив входа – старый, потускневший от времени символ: тот же круг с тремя линиями, что на знаке Обители, только без блеска. Без подсветки.

Мирии в этот зал входить не положено.

Но сегодня её вызвали.

– Леди Мирия, – сухо произнёс один из Певцов, встречая её у двери. – Совет желает поговорить с тобой о твоих… поступках.

Слово «поступках» прозвучало с явным привкусом «выходок».

Внутри за столом сидели семь человек.

Троих из них она знала по именам: Миран, настоятель Обители, пожилой мужчина с белыми, как снег, волосами и взглядом, в котором усталость давно победила большинство эмоций; Леди Синна, отвечающая за Зал Душ; и Терон – не рядом с ней, а «в кругу».

Это было непривычно – и немного неприятно.

Он всегда казался ей чем‑то вроде «связующего звена» между ней и Советом. Сейчас он был по ту сторону стола.

– Подойди, – сказал Настоятель.

Она подошла, остановилась на расстоянии пары шагов. Не кланялась – здесь так не требовалось, но и голову не задирала.

– Нам сообщили, – начал один из Певцов, чей голос она раньше слышала только за витражами, – что ты «самовольно» входила в Зал Новорождённых.

«Сообщили» – значит, тот человек в белой тунике не просто выглядывал. Он «наблюдал».

– Да, – ответила она. – Я входила.

– И прикасалась к Формам, – добавила Леди Синна. В её голосе не было ни гнева, ни сострадания. Только усталое раздражение человека, которому испортили сложную работу.

– Прикасалась, – кивнула Мирия.

– Одна из сфер… – Настоятель поморщился, будто говорил о трещине в алтаре, – …погасла.

В зале на миг стало тише.

Не потому, что это была невосполнимая утрата – такие вещи случались. Но потому, что тот, кто это сделал, сейчас стоял перед ними.

– Что ты чувствовала, когда… – начал один из Певцов, но Леди Синна перебила:

– В Зал Душ ходят по чьему‑то зову. Тебя не звали. Почему ты решила, что можешь вмешиваться?

Мирия подняла глаза.

– Потому что каждый день вижу, как Песнь ломается, – сказала она. – И не могу не спрашивать: никакого ли вмешательства до этого не было? – Она посмотрела по кругу. – Хор сидит в Темнице и делает с Сердцем, что хочет. Мара лежит в Обители, пока её Сила уходит по капле. Писцы наверху уже пишут, что мир «слабый свиток». Но меня от всех этих дверей «держат подальше». – Она сжала кулаки. – Я… хотела хотя бы посмотреть, как всё это выглядит с начала. Откуда вы берёте тех, кого потом отправляете в мир умирать за чужие ошибки.

Тишина стала плотнее.

Настоятель закрыл глаза на миг.

– Откуда ты знаешь про Темницу, дитя? – настороженно спросила леди Синна.

– Она – не ребёнок, – спокойно вставил Терон. – И не «простая душа». Она – «та, через чью Песнь мы ещё можем достучаться до Сердца».

Леди Синна сверкнула глазами:

– Ты оправдываешь её? После того, как она погасила одну из сфер?

– Я объясняю, – поправил он. – Погасла не Форма. Погасла запись. Душа пойдёт другим путём. – Он посмотрел на Мирию. – Вопрос – каким.

– И это ты называешь «объяснить»? – рявкнул другой Певец. – Девочка лезет в самые хрупкие узлы без подготовки и без спроса.

– А вы… – внезапно перебила Мирия, удивляясь собственной наглости, – …лезли в Сердце просто потому, что Трое вам позволяли? – Она посмотрела на них. – Вы ставите руны, закрываете ходы, выравниваете Формы. Кто‑нибудь из вас, когда‑нибудь спрашивал разрешение у Писцов? У самого Сердца?

Несколько человек поморщились, словно она ударила по ноющему зубу.

– Мы действуем по уставу, – холодно сказал один.

– Устав писали боги, – парировала она. – И где они?

Настоятель поднял руку, осаживая спор.

– Хватит, – сказал он. – Мы здесь не для того, чтобы переливать вину друг на друга. – Его взгляд стал тяжёлым. – Мирия. Обитель не справляется. Это мы знаем. Ты хочешь помочь. Это… – он чуть усмехнулся, – …честнее, чем закрывать глаза.

Она ждала «но».

Оно не заставило себя ждать.

– Но, – продолжил он, – ты не понимаешь пока, «чем» платишь. Любое твоё движение – меняет узлы, которые мы годами держали как могли. – Он кивнул Леди Синне. – Мы не можем позволить тебе и дальше ходить туда, куда мы и сами ни разу не спускались.

– И что вы сделаете? – спросила она. – Запрёте меня в келье? Прикажете не думать?

– Запретим тебе спускаться ниже этой галереи, – отрезала Синна. – Пока мы не будем уверены, что ты не разломаешь всё одним жестом.

– Вы уже «не уверены ни в чём», – тихо сказала Мирия. – И в себе – тоже.

Это было, пожалуй, самое дерзкое, что она когда‑либо говорила.

Совет не стал выкрикивать приговор.

Они смотрели на неё долго. Кто‑то – с укором. Кто‑то – с усталостью. Кто‑то – с плохо скрываемой надеждой: «может, у неё получится то, на что мы сами не решились».