Поглощая смерть

Эрнест Жвиридовский

Поглощая смерть

Глава 1

СТОУН-ХЕЙВЕН, ШТАТ МИЧИГАН

НОЯБРЬ 15, 2025

23:35

Это была самая холодная ночь в его жизни. Ледяной ветер порывами бросал в лицо капли дождя, а промокшая насквозь одежда тянула вниз всё сильнее, намекая, что уже пора сделать шаг. Адам стоял на краю крыши и качался от ветра, словно одинокий листок на дереве. Он вот-вот сорвётся и начнёт своё последнее путешествие вниз, где лежат остальные листья, – смотря на которые никто уже и не скажет, что и в них когда-то текла жизнь.

Всё тело дрожало, но не столько от холода, сколько от того, что он собирался сделать. Руки немели, и он крепче сжал почти опустошённую бутылку «Джеймесона». Выпитый по пути на крышу виски разливал ложное тепло по организму, но ледяной ветер с дождём делали своё дело безжалостно.

Адам посмотрел вниз. Из-за стены дождя можно было рассмотреть блёклый свет фонарей и горящие фары редко проезжающих машин. В окнах домов напротив где-то ещё горел свет, и можно было даже рассмотреть фигуры, мелькающие в них. Интересно, если бы кто-то решил посмотреть в его сторону, он увидел бы одетого не по погоде, промокшего насквозь и дрожащего парня на краю крыши? Однозначно нет. Ночью, при такой погоде, никто не увидел бы его и на расстоянии вытянутой руки. Да и никто не стал бы смотреть, тем более изредка проходившие люди внизу. Они быстрым шагом идут по лужам и, укрывшись под зонтами, смотрят себе под ноги, желая быстрее оказаться дома в тёплой и удобной постели.

Тёплая постель… Эта мысль заставила неосознанно сделать шаг назад от края пропасти. В глубине души Адам хотел, чтобы его кто-то увидел, забрался к нему на крышу и, произнеся воодушевляющую чушь, которую говорят герои кинофильмов, переубедил бы его совершить задуманное.

«Может, спуститься домой, укутаться в плед и позволить ему согреть меня. Постараться уснуть, представляя, что всё это просто страшный сон», – подумал Адам. «А наутро из проблем останется лишь простуда, лёгкое похмелье и… предательство».

В голову невольно полезли воображаемые картинки, на которых его жена прекрасно проводит время с его лучшим другом, пока он на трёх работах пытается заработать на достойную жизнь для их семьи. Работал не покладая рук, чтобы их сын имел всё то, чего не имел сам в детстве. Сын, которого он любит больше всего на свете. Малыш, который при виде его тянет свои маленькие ручки и уже говорит: «Папа». Ребёнок, который совсем не похож на своего отца. Сын его жены и его лучшего друга.

От этих мыслей злость и обида полностью охватили его разум. Адам разжал руку, и бутылка упала на мокрую бетонную поверхность и глухо отскочила, расплескав остатки спиртного на его ботинки. Он сделал шаг вперёд, развёл руки в стороны, расслабил тело и позволил ветру толкнуть его.

*******

От внезапного толчка по всему телу Адам проснулся. По лбу бежал пот. Катившиеся капли щипали глаза, и было нелегко продолжать держать их открытыми. Но он больше не хотел закрывать глаза, чтобы снова не окунуться в этот кошмар.

Адам протёр пот с лица одеялом и встал с кровати. Вся постель промокла, а на месте, где он лежал, был виден мокрый отпечаток его тела, как будто кто-то сделал меловой контур вокруг него, пока он спал. Парень, с трудом переступая с ноги на ногу от усталости, направился в ванную комнату, чтобы умыть липкое от пота лицо. Такие ночи отбирали все его силы.

Он подошёл к умывальнику и, открыв кран с холодной водой, стал промывать глаза с таким усердием, как будто пытался стереть не только пот, но и тот кошмар, который он увидел. Закончив умываться, Адам вытер лицо полотенцем и посмотрел на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Сейчас он выглядел не как 32-летний молодой мужчина, а больше походил на старика, из которого высосали все соки. Уставшее худощавое лицо, покрасневшие белки и почти чёрного цвета мешки под глазами. Тёмные мокрые волосы на голове блестели от света лампы над головой.

«Никогда к этому не привыкну», – подумал Адам.

Он подошёл к столику на кухне, на котором стояли несколько бутылок, и, открыв уже наполовину пустой «Гленливет», налил почти целый рокс. Опустошив двумя большими глотками стакан, Адам поставил его обратно и посмотрел на висевшие на стене часы. Он глубоко вздохнул.

«Ещё только 3:25, а уснуть у меня уже не получится. Придётся как-то пережить этот день», – отчаянно подумал Адам, сжав пальцами переносицу и закрыв глаза.

Уже несколько дней ему снятся последние мгновения этого парня. Множество раз Адам зарекался, что не будет иметь дел с самоубийцами, так как переживать их последние минуты сложнее всего. Каждый раз проходить через их мысли, наполненные горем, обидой, опустошённостью и безысходностью, не только плохо влияло на его качество сна, но и разрушало его изнутри. Хуже всего то, что Адам видел и моменты их будущей жизни, которая могла бы у них быть. И практически всегда покончившие с собой проживают хорошую жизнь, не выбери они другой путь. Жаль, что во снах приходят не эти мгновения. Их он видит только тогда, когда забирает будущую жизнь, а потом несколько ночей подряд расплачивается за то, что взял.

У каждого должен быть кто-то рядом в трудные моменты, чтобы поддержать, направить, спасти и помочь взять направление на ту хорошую жизнь, которая обязательно настанет, а не обрывать её в одиночестве, так и не узнав, что всё могло быть иначе.

Но у Адама не было выбора. Он должен был забрать будущую жизнь этого бедняги, хоть и знал о последствиях для себя. Должен был. Ради Макса.

*******

Уже в 8 утра Адам стоял у здания, в котором проводил своё рабочее время, а в голове всё ещё проносились флешбеки с прошлой ночи. Снег с дождём противно били в лицо, и хотелось быстрее покинуть улицу. Перед дорожкой, ведущей к входу, стояла пошарпанная с выцветшей краской табличка:

«Судебно-медицинский центр округа Айрон-Шорс 17, Блэк-Спрус-роуд, Стоун-Хейвен».

Здание было одноэтажным, из коричневого кирпича, с плоской крышей и широкими, наглухо запертыми воротами, за которыми когда-то ночевали машины с мигалками. Теперь за этими воротами стоял серый фургон с надписью «CORONER». Рядом, за низким забором, начиналось кладбище Пайн-Рест – море одинаковых гранитных плит, уплывающее к лесу. Адам часто думал, что это самое логичное место для морга – на полпути между городом и вечностью, в здании, которое уже отслужило свою первую, шумную жизнь. Все называли его «Старая скорая» – это было очень символично. Раньше это был порт между жизнью и смертью, а теперь стал конечной станцией для каждого.

Адам открыл дверь и вошёл.

– Доброе утро! – приветливо улыбнулся Ник. Но, присмотревшись, он ужаснулся, и улыбка тут же слетела с его лица. – Боже, выглядишь так, будто тебя переехал наш фургон, – уже забеспокоился Ник.

– И чувствую себя я именно так, – Адам с трудом натянул улыбку на уставшее и припухшее от недосыпа, разбавленного алкоголем, лицо.

Ник Брукс был очень полным и довольно высоким парнем 35 лет. Лицо круглое и всегда красное, как будто он только что после марафона. Медицинская пижама на нём сидела так плотно, словно в любой момент могла разойтись по швам. На груди – небольшие тёмные пятна от фастфуда, который он уплетал постоянно, не выходя из-за регистрационной стойки, не удосужившись даже дойти до комнаты для приёма пищи. На вид Ник более чем неопрятный и далеко не самый привлекательный мужчина, но у него самая добрая и искренняя улыбка, которую Адам когда-либо встречал. Если говорить о его профессиональных качествах, то он вполне трудолюбивый, исполнительный и не привык жаловаться на переработку. В принципе Адам никогда не слышал, чтобы Ник хоть на что-то жаловался. Да и в целом он вызывает ощущение «своего парня» в любой компании.

– Ты и правда неважно выглядишь. Что с тобой? Ты здоров? – искренне переживал Ник.

– Я плохо сплю в последнее время, только и всего. Всё нормально, не бери в голову, – ответил Адам. – Что у нас сегодня?

– Майкл Саммерс, 25 лет, найден за мусорными ящиками пару кварталов отсюда. Привезли пару часов назад. Предположительно, смерть наступила от передозировки наркотиками. Секционный стол я для тебя уже приготовил.

Адам закатил глаза и глубоко вздохнул. Хуже самоубийц были только наркоманы, умершие от передоза. Мало того, что от них можно было взять максимум пару лет, так ещё и расплачиваться несколько ночей подряд, видя сны с ужасными галлюцинациями и чувствуя невыносимые предсмертные агонии. Помимо того, в голове у них в последние мгновения – такой бред, что рискуешь сам сойти с ума.

– Спасибо, – отчаянно протянул Адам. – Ладно, за работу.

Он открыл дверь с табличкой «Секционный зал» и вошёл.

*******

Холодный белый свет люминесцентных ламп падал, не оставляя теней. Воздух гудел от вентиляции и пах тремя слоями запаха: сверху – едкая нота дезинфектанта, под ней – сладковатый, тяжёлый формалин, а в самой основе, едва уловимо, – запах плоти, с которой только что сняли холст.

Адам стоял у раковины, скрипяще вытирая руки бумажным полотенцем. Его собственное отражение в тёмном окне было размытым пятном – белый халат, тёмные волосы. Он уже был внутри рабочей пустоты, той тишины в голове, где нет места ничему, кроме фактов.

Он натянул поверх халата прорезиненный фартук цвета грозовой тучи. Он знал, что через час на нём будут бурые брызги, но сейчас он был идеально чёрным и холодным. Потом – толстые резиновые сапоги, глухо стучащие по кафелю.

Он взял со стола перчатки. Сначала тонкие, латексные, вторящие каждой линии руки. Они шуршали, как змеиная кожа. Поверх – вторые, грубые, анатомические, жёлтого цвета. Между ними он, по привычке, вложил чёрный маркер. Рука стала тяжёлой, чужой, инструментом в квадратных пальцах. Защитные очки слегка запотели от дыхания. Последний аккорд – прозрачный щиток, опустившийся, как забрало, отделяющий его лицо от мира по ту сторону стола.

Теперь он был готов. Не человек, а функция. Функция «вскрытие».

На мобильном столике лежали его инструменты, разложенные с хирургической точностью. Большой секционный нож с широким, туповатым лезвием – для грубой работы. Маленький, острый как бритва, листовой – для тонких разрезов. Реброрез, похожий на садовый секатор-переросток, с замком-капканом. Черепная пила – зловещий, зубчатый полукруг. Шприцы, скальпели, пинцеты. И ряд чистых стеклянных банок с завинчивающимися крышками, уже подписанные его рукой в перчатке: «Кровь, бедр.», «Моча», «Желчь», «Содерж. желудка». Это были сосуды для улова, для невидимых свидетельств, которые предстояло поймать.

Он подошёл к столу. Под простынёй угадывался контур. Мужчина, 25 лет. «Саммерс М.», – прочитал Адам с бирки на лодыжке. Слишком молод. Всегда слишком молоды.

Первым делом – внешний осмотр. Его голос, приглушённый маской, зазвучал ровно, диктуя в микрофон диктофона:

– Труп мужчины… правильного телосложения… Рост примерно сто восемьдесят… Трупные пятна фиолетовые, в области спины, при надавливании бледнеют, частично перемещаются… Окоченение выражено во всех группах…

Его пальцы в перчатках скользили по коже, изучая, как карту. Холодную, восковую. Он наклонился, приблизив щиток к сгибу левой руки. И увидел не просто следы – ландшафт саморазрушения. Старые, поблёкшие в синеву точки вдоль вены, как забытые станции на заброшенной дороге. И пара свежих, алых, с крошечным синяком-ореолом.

– На левом локтевом сгибе множественные следы инъекций, старые и свежие… – монотонно констатировал он. Потом проверил пах, поднял язык. Там было чисто. Путь введения ясен. Опиаты, скорее всего. Героин.

Он взял большой нож. Лезвие блеснуло под светом. Момент тишины. Потом – первый, решающий разрез.

Лёгкое давление, и кожа расступилась по белой линии от яремной вырезки вниз. Не кровь, а тёмная, густая влага. Разрез шёл ровно, огибая пупок слева, до самого лобка. «От кадыка до лобка», – мысленно проговорил Адам школьную формулу. Открылась желтоватая подкожная клетчатка, красные мышечные волокна.

Потом он взял секатор. Металлический щелчок, хруст рассекаемых рёберных хрящей – звук сухой и костный. Он рассек их со второго по пятое с обеих сторон, перекусил ключицы. И снял переднюю грудную стенку единым щитом, как открывают тяжёлую дверь в запретную комнату.

Перед ним предстала картина, которую он видел уже не впервые, но от которой каждый раз сжималось что-то внутри него.

– Плевральные полости свободны… Лёгкие… – он сделал паузу, – увеличены, отёчны. Розовая пенистая жидкость. Выраженный отёк.

Он погрузил руки в полость, чтобы извлечь комплекс органов. Сердце было переполнено тёмной, вишнёвой кровью. Печень – дряблая, с тусклым, сальным отливом на разрезе. «Печень наркомана», – беззвучно заключил он.

Но самый важный улов был впереди. Он взял шприц с широкой иглой и бережно, стараясь не взболтать, пунктировал бедренную вену в паху. Шприц медленно наполнялся густой, почти чёрной кровью. Кровь на токсикологию. Потом – мочу из мочевого пузыря, желчь из перетянутого ниткой желчного пузыря. Каждая банка закупоривалась с тихим щелчком. Вещественные доказательства.

Перевернув тело, он сделал разрез от уха до уха через макушку, отслоил кожу с волосами, обнажив белый, как яичная скорлупа, череп. Звук пилы заполнил комнату – высокий, пронзительный звук, от которого даже сквозь защиту хотелось вздрогнуть. Костная пыль висела в воздухе. Сняв крышку черепа, он увидел мозг – серый, извилистый, опутанный сосудами, как красными нитями. Он был отёчен, борозды сглажены, как усталое лицо. Ещё одна деталь мозаики.

Работа была сделана. Органы взвешены, сфотографированы, образцы для гистологии помещены в формалин. Тело было ушито грубым, но аккуратным обвивным швом – «на выход», как шутят между собой патологоанатомы.

Адам отвернулся к раковине, отщёлкнул замок щитка и снял очки. Потом – перчатки, вывернув их наизнанку с противным шлёпком. Фартук. Сапоги.

Он снова стал просто человеком у раковины. Вода была ледяной. Он намыливал руки снова и снова, глядя, как стекает пена. Запахи всё ещё цеплялись за одежду. Но главное теперь было не здесь. Главное было в тех самых стеклянных банках, которые уже везли в лабораторию. В них плавало молчаливое признание – молекулы яда, рассказавшие всю историю за Майкла Саммерса. Историю длиной в один укол.

Адаму оставалось лишь оформить эту историю в протокол. Словами. Без метафор, без эмоций. Только факты, разрезы и химические формулы. Он вытер руки, взял ручку и открыл чистый бланк. Тишина в комнате теперь была совсем другой. Не рабочей, а усталой. Процесс был завершён.

Покончив с основной работой, Адам уже спешил на ночную смену в другое место. Сегодня он спешил больше, чем обычно, так как времени у Макса почти не оставалось.

*******

Адам остановился, чтобы перевести дух после быстрого шага, почти бега.

Он посмотрел на здание перед ним и, собравшись с мыслями, вошёл туда, где все надежды тихо и неумолимо увядают.

Хоспис «Тихая гавань» стоял в сосновой роще на окраине Стоун-Хейвена, в двух шагах от «Старой Скорой». Низкое, кирпичное здание с огромными окнами и тёплым светом в сумерках. Иногда Адам, засидевшись допоздна, видел, как этот свет смешивается с холодным отблеском уличных фонарей на Блэк-Спрус-роуд. Два соседних здания, два разных портала между мирами. Один – для тихого, подготовленного ухода. Другой – для внезапного и жестокого вторжения смерти, которое он разбирал по косточкам. Эта близость мучила его и в то же время казалась какой-то жуткой, высшей логикой.

Адам быстро прошёл мимо регистрационной стойки, не забыв второпях поприветствовать Маргарет Уилсон, пожилую медсестру, так и не нашедшую покой на пенсии и вернувшуюся продолжать выполнять свой долг, который она считала святым. «Любое дело, что связано с помощью детям, сопровождается Богом», – часто говорила Маргарет.

Адам подрабатывал в «Тихой гавани» врачом-педиатром паллиативной помощи три ночи в неделю. Здесь он работал не ради денег – ему хватало и того, что он зарабатывал на основном месте работы. Сюда он приходил, чтобы применить свой дар, так как верил, что именно для этого он ему и был дан.

Он шёл по коридору в полной тишине и, дойдя до палаты номер 7, остановился на несколько секунд и открыл дверь.

*******

Эмили Брайт сидела на деревянном стульчике спиной к выходу из палаты рядом с койкой. На её чёрных и немного растрёпанных волосах уже виднелась седина, хотя ей было только чуть за 30. Рядом, на соседнем стульчике спиной к стене, сидел, опустив голову, Филипп Брайт, её муж. Он спал, так как после работы всегда направлялся сюда, и времени на отдых совсем не оставалось. На его лице были очки, которые понемногу сползали с глаз, и казалось, что они вот-вот упадут и с треском разобьются о мраморный пол, рассекая тишину. Внешне он выглядел как типичный офисный работник и одевался точно так же, но при всём этом был в довольно хорошей физической форме. Резкий контраст.

Адам вошёл и тихо закрыл за собой дверь. Эмили обернулась, и он увидел в тусклом свете от ночной лампы её почти безжизненное и мокрое от слёз лицо. Худощавое, уставшее, с пересохшими губами, но всё ещё красивое. Она резко встала со стула, и Филипп, дёрнувшись, проснулся, поднял голову и резким движением руки поймал падающие очки.

Эмили подошла к Адаму и, заплакав, крепко его обняла с таким отчаянием, как будто весь мир её был разрушен и больше ничего в этой жизни не сможет утешить её.

Немного успокоившись, она разжала объятия и сделала шаг назад. Вытерев слёзы рукавом вязаного свитера, сказала:

– Доктор Кларк сказал, что времени у нас больше нет. Я нахожусь здесь уже третьи сутки, боясь, что упущу его последний вздох. – Она всхлипнула и продолжила: – Спасибо вам огромное за то, что последние три недели он был таким счастливым, всё время говорил о вас. Говорил, как много вы разговаривали, играли в настольные игры, и говорил нам, что вы его лучший друг. Это для нас бесценно. – Закончила Эмили и снова заплакала.

Филипп вышел из-за спины жены и протянул руку.

– Большое вам спасибо, – он был краток, но в этой краткости была слышна огромная благодарность.

Адам крепко пожал ему руку, и ещё какое-то время Филипп не отпускал её, будто пожимал руку своему старому доброму знакомому.

– Вам нужно немного отдохнуть. Сходите к автомату и возьмите себе кофе, а я пока побуду здесь, – Адам перевёл взгляд с Филиппа на Эмили.

Она кивнула, взяла под руку мужа, и они вышли, закрыв за собой дверь.

Адам слушал, пока шаги не отдалились, и подошёл к койке.

Макс Брайт открыл глаза и улыбнулся.

– Здравствуйте, доктор Морс, – тихим болезненным голосом произнёс Макс.

– Здравствуй, Макс. Я тебе говорил, что ты можешь называть меня Адамом. Мы ведь друзья, – доктор присел на стульчик рядом и улыбнулся.

– Да, но мама сказала, что это некультурно. Она сказала, что ты старше и ты мой доктор, а поэтому я должен разговаривать с тобой уважительно.

Адам сдержанно посмеялся.

– Твоя мама совершенно права, но в нашем случае всё немного по-другому. Я не против, чтобы мой друг называл меня просто по имени.

Макс широко улыбнулся, и через несколько мгновений улыбка сошла с его лица так же быстро, как и появилась.

– Адам, скажи, я умираю?

Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Адам замер, не ожидая такой прямоты.

У Макса была лейкемия. Сначала врачи давали хороший прогноз и даже началась ремиссия, но спустя несколько месяцев болезнь вернулась с новой силой, и теперь он лежит под капельницами, весь в синяках, без единого волоска на теле. И теперь в свои 9 лет он лежит без возможности даже подняться самостоятельно и спрашивает, умирает ли он, полностью понимая безысходность своего положения.

Да, он умирал.

– Нет, ты не умираешь, – успокаивал мальчика Адам. – Тебе нужно просто закрыть глаза и уснуть. А когда проснёшься, то рядом будут твои родители, и они смогут скоро забрать тебя домой.

– И я снова буду ходить? Мне больше не будет больно? – надежда всё ещё блестела в его глазах

– Да, всё так и будет, я тебе обещаю.

За несколько недель Адам очень привязался к мальчику, а он к нему. Он напоминал ему его самого в детстве. Они проводили много времени вместе, пока Максу не стало слишком плохо. Адам не мог ему помочь до сегодняшнего дня, так как в последнее время не было подходящих трупов, чтобы поглотить жизнь. Одни наркоманы и старики, умершие естественным путём. Но теперь он ему сможет помочь.

«Наверное, для этого я и был рождён», – подумал Адам.

– Закрой глаза, – сказал он мальчику.

Макс послушно опустил веки, и Адам положил ладонь на его голову.

Мальчик почувствовал резкий прилив тепла от руки доктора к его голове. На руке Адама вены стали светиться золотым цветом, и свечение стало растекаться вверх по всем остальным венам к голове. Когда оно дошло до лица, его глаза ярко засветились, как два маленьких солнца, и через несколько мгновений он убрал руку. Мальчик уже спал и проспит до самого утра, а когда проснётся, будет чувствовать себя полностью здоровым, а врачи назовут это чудом. Адам передал Максу почти 40 лет жизни, которые самоубийца не успел прожить. Все эти годы мальчик не будет знать никаких болезней и сможет жить полноценной жизнью. Это и правда было чудом.

Эмили и Филипп вернулись.

– Вот, возьмите, доктор, – Эмили протянула стаканчик с кофе Адаму. – У вас тоже будет долгая ночь.

– Это мне точно не помешает, спасибо, Эмили, – улыбнулся Адам. – Я, пожалуй, продолжу обход. Ваш сын крепко спит, и вы постарайтесь хоть немного поспать. Доброй ночи.

– Спасибо вам за всё, Адам. Доброй ночи, – поблагодарила его Эмили и пошла к своему стульчику поближе к сыну.

*******

Несколько недель в Стоун-Хейвен только и было что слышно из каждого утюга о чудесном выздоровлении нескольких детей в «Тихой гавани». Адам решил взять недельный отгул в хосписе, чтобы не привлекать лишнего внимания и сосредоточиться на основной работе.

Он подрабатывал в «Тихой гавани» полгода, и уже шестеро безнадёжно больных детей необъяснимо излечились во время его ночных смен. Адам не хотел, чтобы кто-то начал что-то подозревать.

«Лучше, чтобы никто не узнал его тайну и не сообщил куда нужно, так как тогда приедут военные, захватят его и повезут на свои базы для экспериментов, где будет куча безумных учёных, которые будут ставить на нём свои безумные опыты. Как в самых типичных фантастических фильмах», – ухмыльнулся Адам.

Адам чувствовал себя очень неплохо. Флешбеки самоубийцы уже прошли, и за эти две недели он поглотил лишь супружескую пару пенсионеров, погибших в пожаре на другом конце города. После них сны не особо отличались от самых обычных снов. Они задохнулись от углекислого газа во сне ещё до того, как сгорели. Ещё немного – и от них остались бы одни лишь кости, и Адам не смог бы поглотить с них ещё порядка 30 лет с обоих. Эти годы он и передал ещё одному ребёнку в «Тихой гавани».

Если физически Адам чувствовал себя неплохо, то морально он просто сиял и был полон сил. Он давно не ощущал себя настолько хорошо. Должно быть, чувство выполненного долга так хорошо влияет на него. Адам не употреблял алкоголь эти две недели и спал как младенец. Всё было замечательно.

Адам собирался на работу раньше обычного, так как Ник позвонил ещё ночью и сообщил, что у него на столе парочка студентов из соседнего города, погибших в автомобильной аварии. Шериф сказал, что родители погибших хотят быстрее забрать тела, чтобы попрощаться и проводить их в последний путь. Адам не спорил ни секунды, и уже через час он был на месте.

*******

– Доброе утро, Адам, – с улыбкой сказал Ник, дожевывая кусок чизбургера и кладя вторую половину на свой письменный стол, спрятанный сразу за стойкой регистрации.

– Доброе, – ответил ему Адам. – Что там у нас?

– Кейси Миллиган, 20 лет, и Брайан Хетфилд, 21 год, – Ник проглотил остатки фастфуда и протянул папки доктору. – Ехали домой с вечеринки и на огромной скорости врезались в дерево.

– Да уж… жаль их, – тихо произнёс Адам. – Когда приедет шериф? Он сказал?

– Да, он будет здесь через несколько часов, – Ник протёр губы от крошек и капель соуса тыльной стороной ладони. – Вместе с родителями студентов. Они приедут на опознание, хотя и так уже знают, что это их дети. При них были документы и студенческие пропуска. Поэтому приедут уже морально подготовленными, и не будет сильных драматических сцен.

– К этому нельзя подготовиться, Ник, – сделал серьезное лицо Адам. – Ладно, я в холодную. Предупреди, когда шериф будет на месте.

– Да, сэр, – здоровяк приложил ладонь ко лбу и второй рукой поднёс половину оставшегося чизбургера ко рту.

*******

Адам закрыл за собой дверь секционной и уже видел на столах два тела, накрытых покрывалами.