Забытая жена

Мысли снова понеслись вскачь, но теперь их течение прервал стук в дверь. Аста вернулась не одна. С ней вошли две девушки в строгих тёмных платьях и белых накрахмаленных передниках. Одна несла поднос с едой, другая – кувшин с чем-то горячим, от которого вкусно пахло пряным чаем.

– Фру Линда, позвольте помочь вам раздеться, – почтительно сказала одна из них, старшая по виду, с гладко зачёсанными волосами и умными, внимательными глазами.

Я кивнула, вставая. Пока они с Астой возились со шнуровкой корсета, я наблюдала за ними. За те несколько дней, что я провела в этой комнате, женщины постоянно заходили – приносили еду, убирали, приносили горячую воду для умывания. Но я, погружённая в собственный шок и отчаяние, просто не обращала на них внимания, цепляясь за единственное знакомое лицо – Асты. Теперь же я смотрела на них иначе. Они были не безликими тенями, а профессионалами. Их движения были точными, слаженными, без лишней суеты. Они были «моими» слугами.

Когда наконец корсет сняли, и я смогла вдохнуть полной грудью, меня осенило. Конечно! Со мной из родного дома должен был прибыть целый штат. Дочь Ларса Стормера не могла путешествовать без свиты. Значит, помимо Асты, у меня есть личные слуги, которые приехали со мной в дом Арвида.

– Вы… вы все приехали со мной из дома отца? – спросила я, обращаясь к старшей горничной.

Та чуть вздрогнула от того, что я с ней заговорила, но тут же собралась.

– Конечно, фру Линда. Я – Ингер, ваша камеристка. Это – Марта, горничная. С нами также прибыли кухарка фру Ханна, кучер Йенс и два грума.

Я мысленно присвистнула. Ого. Да я, оказывается, тоже не лаптем щи хлебала. Целый маленький двор при одной особе. Значит, у меня есть собственные люди, своя «команда». И, что самое главное, должны быть средства. Как единственная наследница богатого промышленника, пусть и с проблемным бизнесом, я наверняка располагала какими-то деньгами, акциями, драгоценностями.

Это в корне меняло дело. Мысленно я поблагодарила того самого «Благословенного», которого так часто упоминала Аста. Попасть в тело богатой дамы – это на порядок лучше, чем оказаться в шкуре бедной девушки, живущей в лачуге на берегу холодного Северного моря. Ссылка ссылкой, но с деньгами и слугами она переносится куда как легче.

Я подошла к столу, куда уже поставили поднос. Там было то же тушёное мясо, что и раньше, но на этот раз более душистое, с травами, грубый хлеб с маслом и какой-то густой ягодный кисель. Я принялась есть с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Тело Линды требовало энергии.

– Аста, – сказала я с набитым ртом, затем спохватилась и проглотила. – Извини. Скажи, у меня же есть… ну, личные вещи? Драгоценности, деньги? Всё, что отец дал мне с собой?

Аста, сидевшая напротив и пившая чай, с гордостью выпрямилась.

– Конечно, Линда! У тебя есть целый сундук с драгоценностями, украшениями, дорогими тканями! И даже несколько предметов искусства и мебели передал тебе отец, всё это должно было украсить новый дом, в который вы должны были переехать после свадьбы. – Она понизила голос, хотя кроме нас и слушавших вполуха горничных в комнате никого не было. – У тебя большое приданое. Очень большое. Это была важная часть брачного договора. И у тебя есть твоя собственная банковская книжка на предъявителя в «Морском торговом банке».

Я перестала жевать. Банковская книжка на предъявителя. Это был ключ. Золотой ключ от всех дверей. Это означало, что я могу распоряжаться своими деньгами сама, без разрешения мужа или опекуна. Отец, видимо, был настолько уверен в прочности брака и в своей договорённости с Арвидом, что обеспечил дочери финансовую независимость, Ирония судьбы заключалась в том, что теперь эта независимость должна была помочь мне спастись от этого самого брака. Получив развод, я могла бы жить самостоятельно и не возвращаться к родителям.

Я отложила ложку, аппетит вдруг куда-то ушёл, сменившись холодной, сосредоточенной решимостью.

– Ингер, – обратилась я к камеристке. – Все вещи, что принадлежат лично мне, упакованы и готовы к отъезду?

Ингер обменялась быстрым взглядом с Мартой.

– В основном, да, фру Линда. Часть уже упакована в сундуки с тех пор, как… – она запнулась, – с тех пор как вы прибыли. Мы ждали распоряжений о переезде в новый дом.

– Распоряжения изменились, – сказала я твёрдо. – Мы едем не в новый дом. Нас… меня отправляют в поселение Рёнсвальген. И еду я туда не на неделю.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Ингер и Марта опустили глаза. Они всё понимали. Слухи в таком доме расползаются быстрее чумы.

– Я не буду никого заставлять ехать со мной против воли, – продолжила я, глядя на каждую из них по очереди. – Рёнсвальген – это далеко от города. Это другая жизнь. Возможно, более суровая. Я даю вам выбор. Тот, кто не захочет ехать, может вернуться в дом моего отца. Я напишу ему записку и гарантирую, что вас не накажут и предоставят другое место. Но те, кто поедет со мной… – я сделала паузу, – будут моими самыми верными спутниками. И я позабочусь о том, чтобы их верность и тяготы пути были щедро вознаграждены.

Я посмотрела на Асту. Она тут же кивнула, её глаза горели.

– Я всегда с тобой, Линда. Куда угодно.

Ингер выпрямилась, её лицо стало непроницаемым и профессиональным.

– Я ваша камеристка, фру Линда. Моё место – рядом с вами. Где бы вы ни были.

Марта, чуть помолчав, тоже кивнула.

– И я. Бросить вас сейчас… это было бы неправильно.

Облегчение волной прокатилось по мне. Первый рубеж был взят.

– Прекрасно. Ингер, сегодня же вечером составьте, пожалуйста, подробную опись всех моих личных вещей и драгоценностей Всё должно быть упаковано и готово к отправке. Марта, узнайте, пожалуйста, у кучера Йенса о состоянии экипажей и о том, что нам потребуется для долгой дороги. И… – я опустила голос до шёпота, – где хранится моя банковская книжка и наличные деньги?

Ингер наклонилась ко мне.

– Ваша шкатулка с драгоценностями и банковские бумаги находятся в потайном отделении вашего большого свадебного сундука, фру. Ключ от него, я полагаю, у вас.

Я машинально потянулась к шее. Под платьем на тонкой цепочке висел маленький ключик. Я о нём даже не подумала.

– Хорошо, – выдохнула я. – Спасибо вам. Теперь вы можете идти и заняться делами.

Они поклонились и вышли, оставив меня наедине с Астой и с тарелкой еды, которая окончательно остыла. Но теперь меня уже не тошнило. Теперь внутри всё горело.

У меня были деньги, надёжные люди и чёткий план. Пусть этот заносчивый Арвид думает, что отправляет покорную овечку на перевоспитание в глушь. Он даже не догадывается, что на самом деле снаряжает в путь совсем другую женщину.

Глава 7

Три дня пролетели в сумасшедшем вихре сборов. Моя комната превратилась в штаб по подготовке к великому переселению. Ингер и Марта оказались не просто служанками, а настоящими стратегами логистики. Они составляли списки, упаковывали, маркировали сундуки, без суеты и лишних движений. Я же, окончательно сбросив оковы корсета в стенах своих покоев, разбирала свои «сокровища».

Сняв с шеи маленький ключик, я открыла потайное отделение в огромном свадебном сундуке. Внутри лежала кожаная шкатулка, туго набитая золотыми и серебряными монетами, и несколько стопок аккуратно перевязанных банкнот с суровыми портретами незнакомых мне королей. Рядом – изящный футляр с драгоценностями: изумрудный комплект, жемчужное ожерелье, несколько брошей и колец. Богатство, которое могло обеспечить безбедную жизнь на годы вперёд. Но самым ценным оказалась та самая банковская книжка на предъявителя «Морского торгового банка». Это я поняла по расширяющимся глазам Асты, когда я показала ей книжку, сумма на счету была впечатляющей. Я бережно переложила её, часть наличных и самые скромные украшения в небольшую дорожную сумку, которую решила не выпускать из рук.

Настал день отъезда. Три экипажа – мой личный, более комфортабельный, и два грузовых – выстроились у подъезда. Процесс погрузки напоминал хорошо отрепетированный балет. Мужчины из моей свиты – кучер Йенс, какой-то молчаливый детина с огромными бицепсами, и два молодых грума – ловко управлялись с тяжёлыми сундуками. Они использовали длинные, прочные деревянные трапы с поперечными планками, чтобы не скользить. Сундуки поднимали на верёвках, пропущенных под днищем, и закатывали в повозки, где Марта и Ингер без промедления принялись укладывать и крепить их ремнями, чтобы ничего не билось в дороге. Ханна, моя дородная кухарка, лично проследила за погрузкой своих поваренных принадлежностей и нескольких запасённых ящиков с провизией. В воздухе пахло кожей, деревом и лёгким волнением.

На пороге возникла фру Ингрид. Холодная, непроницаемая, как всегда. Она наблюдала за суетой с выражением глубочайшего презрения.

– Наконец-то в доме воцарится чистота и порядок, – произнесла она, и её голос, тихий и ядовитый, легко перекрыл шум погрузки. – Надеюсь, в Рёнсвальгене ты наконец-то найдёшь своё истинное предназначение, Линда. И научишься смирению. Хотя, глядя на этот… цирк, – она кивнула в сторону экипажей, – в это верится с трудом. Видимо, дурная кровь твоего отца-торгаша берёт верх.

Я закончила давать последние указания Йенсу и медленно обернулась. Внутри всё закипело, но снаружи я была холодна и спокойна. Я сделала шаг навстречу свекрови, и её глаза чуть расширились – она не привыкла, чтобы на неё шли.

– Милая фру Ингрид, – сказала я сладким, почти дружеским тоном, глядя ей прямо в глаза. – Вы так трогательно заботитесь о чистоте. Позвольте же и мне проявить участие. Пока я буду учиться «смирению» среди суровой природы, вам, я уверена, предстоит нелёгкая борьба с куда более стойкой грязью – с пылью в ваших собственных покоях, куда, видимо, очень давно не ступала мужская нога. И с застоем в мыслях. Пыль вы, конечно, сотрёте. А вот со вторым… желаю вам удачи. Вам её понадобится куда больше, чем мне.

Я увидела, как по её идеально бледным щекам проползает краснота. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Она была ошеломлена. От меня ждали слёз, молчаливой покорности, а не отточенной колкости.

– Как ты смеешь! – выдохнула она, но было поздно.

– Йенс! В путь! – крикнула я, не удостоив её больше взглядом, и грациозно, насколько это было возможно в дорожном платье, позволила помочь себе подняться в экипаж.

Аста, бледная как полотно, вскочила следом. Дверца захлопнулась. Свистнул кнут, и экипажи тронулись. В последнее мгновение я мельком увидела в окошке лицо фру Ингрид – искажённое бешенством и неподдельным изумлением. Сладкое чувство победы согревало меня всю дорогу до гавани.

Погрузка на пароход была не менее организованной. Капитан, заранее предупреждённый, предоставил людей в помощь. Мои сундуки ловко перекочевали с повозок в трюм. При помощи какого-то устройства вроде лебёдки, по пандусам подняли экипажи. Сам пароход, носящий гордое имя «Морская нимфа», был небольшим, но крепким судном. Из трубы валил густой дым, а по палубе бегали матросы, готовясь к отплытию. Мы с Астой и служанками разместились в просторной, по меркам судна, каюте. Когда винты заработали, и мы стали медленно отходить от причала, я вышла на палубу.

Ветер трепал волосы, пахло углём, солёной водой и свободой. Бергенхольм, этот город-тюрьма, оставался позади. Мы шли вдоль фьорда, и я замерла, заворожённая открывающейся красотой. Величественные, покрытые тёмно-зелёными елями скалы вздымались к небу прямо из изумрудной воды. Она была настолько спокойной и прозрачной, что в ней, как в зеркале, отражались каждое облачко и каждый утёс. Время от времени слышался грохот – это где-то высоко в горах срывались камни. Воздух был таким чистым и холодным, что даже немного щипало в носу. Это была дикая, нетронутая, подавляющая своей мощью красота. Совсем не то, что я видела из окна дома Корсмо.

Путешествие заняло несколько часов. Мы миновали несколько маленьких деревень, прилепившихся к скалам, пока капитан не указал вперёд: «Рёнсвальген!»

Поселение оказалось вовсе не убогой рыбацкой деревушкой, как я себе представляла. Оно раскинулось на относительно пологом берегу фьорда. Дома были добротными, деревянными, многие выкрашены в традиционный красный, жёлтый или белый цвет, с аккуратными палисадниками. На центральной улице, которую я могла разглядеть с причала, стояли милые, ухоженные магазинчики и лавки с расписными вывесками. А над всем этим возвышалась небольшая, но очень изящная белая церковь с аккуратной колокольней. Дымок из труб говорил о том, что дома живые, обитаемые. От посёлка веяло спокойствием и уютом, а не нищетой и заброшенностью.

К причалу уже сходились люди – видимо, приход парохода был здесь событием. Среди них были и сурового вида мужчины в прочной рабочей одежде. Когда началась выгрузка, они без лишних слов, деловито и умело, подошли помочь моим людям. Ни один не позволил себе похабного взгляда или глупой шутки в мой адрес. Напротив, когда я сошла на берег, один из них, седой как лунь, с лицом, испещрённым морщинами, снял кепку и коротко кивнул:

– Фру Корсмо. Дом хозяина – вон там, на центральной. Спросите любого.

Его тон был уважительным, почтительным, но без подобострастия. Здесь чувствовалась иная иерархия – не городская, основанная на деньгах и спеси, а какая-то более прочная, на уважении к труду и силе.

Йенс щёлкнул кнутом, и экипаж тронулся по главной улице. Я высунулась из окна экипажа, с любопытством разглядывая новое место своей «ссылки». Мимо проплывали лавка с тёплой одеждой и снастями, аптека, пекарня, от которой пахло свежим хлебом, и даже что-то вроде чайной. Люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нас, но в их взглядах было лишь обычное для провинции любопытство, а не враждебность или что-то ещё.

Я откинулась на спинку сиденья и, поймав взгляд перепуганной, но уже немного успокоившейся Асты, подмигнула ей.

– Ну что, моя дорогая, – сказала я, и по моим губам расплылась самая искренняя улыбка за все эти дни. – Похоже, наша прекрасная жизнь только начинается.

И впервые за всё время я почувствовала, что это не бравада, не попытка себя обнадёжить. Это было чистое, неподдельное предвкушение. Здесь, в этом суровом краю, у кромки холодного моря, под взглядами честных и строгих людей, я была свободна. И у меня были все возможности построить ту жизнь, которую я хочу.

Глава 8

Наш маленький караван из трёх экипажей медленно продвигался по центральной улице, вызывая живой, но не навязчивый интерес местных жителей. Йенс, мой кучер, следуя указаниям седого старожила, вскоре свернул к одному из домов, стоявшему чуть в стороне, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на весь фьорд.

Дом был именно таким, каким и должен был быть дом зажиточного норвежского рода – двухэтажный, сложенный из толстых брёвен, почерневших от времени и непогоды, но выглядевший невероятно прочным и основательным. Резные наличники на окнах, хоть и потускнели, но ещё хранили следы былого изящества. Крыша была покрыта дёрном, из которого кое-где пробивалась упрямая зелёная трава. Дом выглядел не броско, но с большим достоинством, как старый воин, вышедший в отставку.

Едва экипажи остановились, дверь скрипнув открылась, и на пороге появилась женщина. Лет семидесяти, не меньше. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в тугой узел, и лицом, испещрённым морщинами, которые говорили не столько о возрасте, сколько о ветрах и солёных брызгах моря. Она вытерла руки о холщовый передник и смотрела на нас с безмятежным, спокойным любопытством.

Я вышла из экипажа, чувствуя, как подкашиваются ноги после долгой дороги, но стараясь держаться прямо.

– Добрый вечер, – сказала я, первая нарушив тишину. – Меня зовут Линда Корсмо. Я… жена Арвида Корсмо. Мне сказали, что это его дом.

Женщина не выразила ни малейшего удивления. Её голубые, выцветшие от времени глаза внимательно меня оглядели, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Так и есть, фру Корсмо, – ответила она, и голос её был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. – Нас оповестили о вашем прибытии. Меня зовут Хельга, а это мой муж, Улаф. – Она кивнула в сторону дверного проёма, где возникла ещё более древняя, коренастая фигура мужчины с окладистой седой бородой и добрыми глазами. – Мы присматриваем за этим домом ещё со времён бабушки Арвида, фру Маргрет. Проходите, проходите, вы же продрогли в пути.

Тёплый, почти родной приём стал неожиданным и очень приятным облегчением для моей измученной души. В отличие от ледяного великолепия особняка в Бергенхольме, здесь пахло не воском и деньгами, а тёплым деревом, хлебной закваской и сушёными травами.

– Спасибо вам, – искренне сказала я. – Мы вас не сильно стесним?

– Да что вы, дорогая, – фыркнула Хельга. – Дом большой, места хватит всем. Мы с Улафом живём в пристройке сбоку, так что вы тут полные хозяева. Улаф, помоги с вещами!

Началась привычная суета по разгрузке. Мои слуги, уже слаженные и понимающие друг друга с полувзгляда, быстро внесли сундуки. Хельга, недолго думая, определила нас с Астой в самую большую комнату на втором этаже – просторное помещение с двумя кроватями, огромным дубовым шкафом и окном, из которого открывался тот самый потрясающий вид на фьорд.

Пока служанки распаковывали самое необходимое, я с Астой пошла осматривать наши новые владения. Первый этаж был отдан под общее пространство: большая комната с огромным камином, который сейчас был холоден, кухня с колоссальной печкой, где уже что-то томилось в котле, источая аппетитный аромат, и небольшая кладовая. Отопление явно было печным, и Хельга сразу предупредила, что дров нужно много, Улаф уже заготавливает. Во дворе я мельком увидела несколько добротных, но пустующих построек – видимо, раньше они использовались как склады.

Поднявшись на второй этаж, я обнаружила несколько небольших комнат, очевидно, бывших детских или комнат для гостей. В одной из них стоял старый, рассохшийся книжный шкаф. Любопытство, присущее мне как учителю, взяло верх. Я открыла дверцы. Пахло пылью, старой бумагой и временем. На полках лежали стопки старых газет, какие-то конторские книги с потускневшими золотыми надписями «Расход» и «Приход», и несколько потрёпанных томов без обложек.

И в самом дальнем углу, за стопкой пожелтевших бумаг, я нащупала что-то мягкое, кожаное. Это была книга. Вернее, толстая тетрадь в потёртом кожаном переплёте, без каких-либо опознавательных знаков. Я вытащила её. Страницы были исписаны ровным, изящным, явно женским почерком. Чернила поблёкли, но текст всё ещё можно было разобрать. Сердце моё учащённо забилось. Дневник.

Не говоря ни слова Асте, я вернулась с находкой в нашу комнату. Служанки уже почти всё обустроили. Воздух пах свежим бельём и нашим собственным, привезённым мылом. Снизу доносился аппетитный запах тушёной баранины с можжевельником.

Спустившись вниз, я застала картину, которая меня одновременно тронула и рассмешила. Мои слуги и старики Хельга с Улафом стояли по разные стороны огромного кухонного стола, поглядывая друг на друга с вежливым непониманием. Проблема была очевидна: где и кому есть?

– Всё просто, – объявила я, привлекая всеобщее внимание. – С сегодняшнего дня мы все – одна большая семья, застрявшая в этом прекрасном месте. И будем питаться все вместе, за этим большим столом. Это логично – готовить один раз на всех и есть, пока еда горячая.

Ингер и Марта переглянулись, явно шокированные таким демократичным подходом. Хельга же хмыкнула и одобрительно кивнула:

– Здравая мысль, фру. Так и веселее, и кухарке проще.

Ужин прошёл шумно и непринуждённо. Мои городские слуги постепенно оттаивали под воздействием простой, вкусной еды и таких же простых и честных рассказов Улафа о здешних краях, о рыбалке, о штормах. Я чувствовала, как ледяная скорлупа страха и неуверенности, сковавшая всех нас с момента отъезда из Бергенхольма, начинала потихоньку таять.

Позже, уставшие, но, как ни странно, умиротворённые, мы с Астой поднялись в свою комнату. Служанки уже постелили бельё, и на кроватях лежали медные грелки с горячей водой. Я погасила лампу, оставив только свечу на прикроватном столике. Аста почти сразу же уснула, дыша ровно и спокойно.

А я взяла в руки найденную тетрадь. Сердце снова застучало чаще. Кто ты, хозяйка этих строк? Я осторожно открыла потёртый переплёт. На первой странице, выведенным изящными, но уверенными чернилами, был текст. Я начала читать, и мир вокруг меня перестал существовать.

* * *

Запись первая.

Сегодня я решила начать вести эти записи. Не для потомков, ибо вряд ли они вызовут у кого-то интерес, а для себя. Чтобы память моя, уставшая от постоянной дрожи и страха, наконец обрела опору в этих строчках. Чтобы я могла вновь и вновь перечитывать и помнить. Помнить, кто я и откуда. И как я оказалась здесь, в этой пёстрой, душной, ослепительной и жестокой земле, под властью Великих Моголов.

Меня зовут Аннели. Аннели Хансен. И мне было семнадцать лет, когда моё будущее было продано за горсть золотых монет и пару мушкетов.

Мы плыли на отцовском корабле «Морская чайка» из Бергенхольма с грузом сушёной трески и леса. Я упросила отца взять меня с собой – мне так хотелось увидеть мир за пределами наших фьордов. Но мы не доплыли. У Ортнейских островов на нас напали алжирские корсары. Я до сих пор слышу их дикие крики, запах пороха и крови, смешанный с солёным ветром. Вижу лицо отца, искажённое ужасом и яростью, в последний миг, прежде чем его сразила пуля.

Нас, выживших, загнали в трюм, в смрад и темноту. Долгие недели плавания, а потом – караваны, пыль, палящее солнце, которого я никогда прежде не видела. Меня, молодую и, как говорили торговцы, невероятно прекрасную «нордическую дикарку», продавали несколько раз, каждый раз дороже и дороже. Пока я не оказалась в Агре, в самом сердце империи Великих Моголов.

Меня купили не для какого-то раджи, а приобрели для самого Падишаха Акбара, Повелителя мира. Привезли в его гарем, в этот райский сад, обнесённый высокими стенами, где пахнет розовой водой, шафраном и тайнами. Здесь сотни женщин – персиянки, турчанки, индианки с глазами, как у газелей. Но моя белизна, мои волосы цвета спелой пшеницы и глаза, как летнее небо Норвегии, сделали меня диковинкой. Они называют меня «Хуршид-Джахан» – «Солнечный мир». Ирония судьбы – привезённая с самого края света, из страны холода и льда, я стала у них олицетворением солнца.

Сначала я думала, что умру от страха, горя и унижений. Я была всего лишь вещью, игрушкой, купленной для услады могущественного правителя. Но что-то внутри меня отказалось ломаться. Вероятно, тот самый норвежский характер, холодный и упрямый, как скалы моей родины. Я выжила. Я молча наблюдала, учила язык, перенимала обычаи, скрывая ненависть и тоску по дому за покорной и загадочной маской.

И случилось невероятное. Падишах заметил меня и приблизил к себе, дав имя Индира, оно значит «великолепие, сияние». Но заметил не просто как диковинку, а как личность. Он, великий Акбар, мудрый и могущественный, стал выделять меня среди других. Он спрашивал меня о моей далёкой родине, о снегах и фьордах, о кораблях моих предков. Он слушал, и в его глазах я видела не только вожделение, но и интерес, и любопытство. Я стала его любимой наложницей. Мне даровали отдельные покои, слуг, драгоценности и шёлковые одежды.

Но даже в этой роскоши, в этом, казалось бы, райском саду, я остаюсь пленницей. Моё тело принадлежит ему, но мой дух – всё ещё там, среди холодных волн и скалистых берегов. Я научилась улыбаться и развлекать его, но по ночам я плачу в подушку, вспоминая крики чаек и запах сосны.

Я буду записывать всё. Каждый день этой странной, невероятной жизни. Всё, что я вижу, слышу и чувствую в этом золотом дворце. Чтобы не забыть, кто я. Чтобы помнить. Чтобы однажды, возможно, это знание помогло мне обрести свободу. Или, по крайней мере, сохранить себя.

Аннели Хансен. Агра, империя Великих Моголов. Год от Рождества Благословенного 17… (последние цифры были неразборчивы, чернила расплылись).

Я сидела, заворожённая, не в силах оторваться от пожелтевшей страницы. Аннели Хансен. Кто эта женщина? Почему эти записи находятся в доме. Может быть, это прапрабабушка Арвида? Его предок. Женщина, пережившая нападение пиратов, рабство, плен в Индии… и выжившая. Нашедшая в себе силы не сломаться и вести этот дневник.

Я смотрела на ровные строчки, выведенные рукой, которая, должно быть, дрожала не только от страха, но и от решимости. И чувствовала странную, прочную связь с этой женщиной, жившей бог знает сколько лет назад. Мы были разными, нас разделяли эпохи и обстоятельства, но нас объединяло одно: мы обе были выброшены в чужие миры против своей воли. И мы обе решили бороться.

Я осторожно закрыла дневник, прижала его к груди и посмотрела на спящую Асту, на тёплые стены этого старого, гостеприимного дома.