Забытая жена

Сандра Барро

Забытая жена

Глава 1

Дрожащие пальцы декана, профессора Белова, сжимали чашку с остывшим кофе. Пар давно перестал виться над коричневой жидкостью, как и иллюзия тепла, за которую я так отчаянно цеплялась последние два года. Его взгляд, обычно такой уверенный и проницательный, сейчас метался по стенам моего скромного кабинета в университете, избегая встречи с моим. Я сидела напротив него, сложив руки на коленях, и чувствовала себя на удивление спокойно. Это была та самая странная тишина перед бурей, когда ты уже знаешь, что шторм пришел, но еще не ощутил всей его разрушительной силы.

– Эльвира Владимировна… – начал он, и в его голосе сквозило тошнотворное сострадание, смешанное с неловкостью.

Мне хотелось крикнуть ему: «Не называй меня так! Зови меня просто Элечкой, как ты делал это в те моменты, когда обещал мне рай на земле, который так и не наступил!» Но я промолчала. Мой внутренний голос был единственным собеседником, который не лгал мне.

– Эльвира Владимировна, ты же знаешь, как я к тебе отношусь… – продолжил он, и я едва заметно усмехнулась.

Я знала. Как к временному увлечению, как к удобному убежищу от рутины, как к очередной ступеньке в его лестнице самолюбования. Иллюзия, что я, сорокалетняя преподавательница английского и скандинавских языков, Эльвира Владимировна Лаврова, могла быть для него чем-то большим, чем очередная интрижка, теперь рассыпалась в прах. И я понимала это не умом, а каждой клеточкой своего тела.

– Моя жена… Она… Она узнала.

Это была знакомая пластинка, проигрываемая в тысячный раз. Разве я не слышала ее от женатого коллеги на пятом курсе? От женатого профессора, когда была аспиранткой? От женатого доцента, с которым встречалась три года до этого? Сколько еще раз мне предстояло слушать эту заезженную мелодию, прежде чем я окончательно потеряю слух или разум?

– Она поставила условие. Или я прекращаю эти… Эти отношения, или она подает на развод, и… И ты понимаешь, что это значит для моей карьеры. Для моей репутации в университете.

Он, кажется, даже не заметил, как в его словах прозвучал приговор не только для него самого, но и для меня. Я была всего лишь проблемой, которую нужно было решить, чтобы его идеальный мир не рухнул.

– Конечно, Глеб Михайлович. Я всё понимаю, – мой голос звучал спокойно, даже слишком, почти безразлично. – Ваша карьера, ваша репутация – это святое. А мои… Мои чувства, моя жизнь, они, конечно, не имеют значения.

Я позволила себе эту крохотную колкость, чтобы хоть как-то выпустить пар. Он вздрогнул, и его щеки порозовели. О, как он не любил, когда ему напоминали о его не самых благовидных поступках.

Он попытался протянуть ко мне руку, но я инстинктивно отстранилась.

– Эльвира, пожалуйста… Не говори так. Я… Я сожалею. Я действительно к тебе привязался. Ты такая умная, такая интересная…

Льстивый шёпот, который когда-то растопил мое одинокое сердце, теперь вызывал лишь отвращение. Умная, интересная, но недостаточно важная, чтобы ради меня рискнуть. Недостаточно любимая, чтобы стать единственной. Я встала. Скрип стула эхом разнёсся в тишине кабинета.

– Глеб, – я посмотрела ему прямо в глаза, и он наконец-то не выдержал моего взгляда, опустив свои. – Думаю, нам больше не о чем говорить. Искренне надеюсь, что ваша супруга простит вас, а ваша репутация останется незапятнанной.

Каждое слово было выверено, каждая интонация – безжалостна. Я старалась не позволить себе ни слезинки, ни дрожи в голосе. Гордость – вот что оставалось у меня, когда всё остальное уже было разрушено. Он поднялся, его лицо было бледным.

– Я… Я зайду к тебе завтра, поговорим. Может быть, вечером…

– Не нужно, – оборвала я его. – Больше не нужно. Удачи вам, Глеб Михайлович.

Он замер на мгновение, потом медленно кивнул. Его плечи опустились, и он вышел, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

* * *

Весна в городе всегда наступает неуверенно – словно бы извиняясь. Сначала бросает в лицо несколько жарких дней, а потом тут же обрушивает на тебя дождь, грязь под ногами и ветер, от которого даже интеллигентные люди начинают материться. Пока я ещё держалась. Интеллигентно.

Я стояла у окна своей старой городской квартиры с чашкой свежезаваренного улунского чая и смотрела, как капли стекают по стеклу. По радио лилась какая-то слезливая мелодия, которую предлагала станция «Милицейская волна». Её исполняла девушка из группы «Воровайки» и называлась она «Подруга» – случайный выбор, но в тот момент это показалось мне знаком.

На подоконнике лежал телефон. Я решилась. Пальцы сами нажали знакомый номер.

– Ну жива ты там, Людмила Викторовна? – произнесла я с лёгким акцентом на «Викторовна», зная, как она это не любит.

На том конце сразу раздалось:

– Наконец-то, Эля! Жива, конечно. Что со мной станется? Еду с объекта. Если бы ты позвонила час назад, пришлось бы звать тебя на опознание. Или меня, или бригады этих безруких. А ты там ещё не померла от скуки в своём городе?

Я улыбнулась. Люда всегда приносила в нашу жизнь что-то яркое и неожиданное. Её появление было похоже на удар ботинком по луже: громкое, внезапное, но отчего-то всегда согревающее.

– Помрёшь тут… Работы море! – ответила я, устраиваясь на диване. – Пары, зачёты. Одна магистрантка написала, что у Кнута Гамсуна был «скандинавский душевный холод». Звучит забавно, но их высказывания иногда ставят меня в тупик.

– А ты что хотела? Чтобы они цитировали Ибсена в оригинале? Сейчас молодёжь думает, что Скандинавия – это где продаётся IKEA. Ты сама-то как?

Я вздохнула. Тут без прелюдий.

– Рассталась с очередной любовью всей своей жизни. Окончательно.

– Неужели с Глебом? С этим приторным деканом, который обещает уйти от жены уже второй век?

– С ним самым, – ответила я, глядя в потолок. – Его жена вчера пришла на кафедру. Представляешь? С цветами. Благодарила меня, что я наконец оставила их в покое. Сказала, что я, цитирую, «очень культурная женщина, не то что прежняя».

На том конце раздался смех, потом кашель – Люська, вероятно, поперхнулась водой.

– Какой-то театр абсурда. И что, даже пощечины не было?

– Мы интеллигентные. Мы бьём словами.

– Подруга, ну сколько можно? Тебе бы в свои сорок давно уже пора выбрать кого-то нормального – с отдельной жилплощадью и отсутствием жены. А то ты влюбляешься исключительно в литературных типажей. Один у тебя был как Каренин, другой – как Рогожин. Что дальше? Обломов?

– Спасибо за поддержку, Людмила Викторовна. А сама-то? Или это другое? У тебя-то как дела с твоим?

– Обещал сегодня приехать с «вкусной рыбкой». В прошлый раз был с букетом и бутылкой бренди. Бренди! Как будто я старая вдова в романе Агаты Кристи.

Мы замолчали. Это было то молчание, в котором слышен каждый прожитый год дружбы. Мы знали друг друга с девяти лет. Каждое лето я гостила у бабушки в поселке. Там я встретила соседскую девочку, которая сидела на заборе и ловко плевалась косточками от вишни в бабушкиных кур.

Полные противоположности, словно день и ночь, мы быстро подружились и с тех пор не представляли жизни друг без друга. Жаль, что последнее время получалось в основном только созваниваться. Теперь, когда дом бабушки стал моим, с возрастом меня всё чаще стало тянуть туда летом на отдых. Я уходила в двухмесячный отпуск, и тогда мы отрывались в посиделках до утра, которые сопровождались безудержным смехом до икоты.

Учились мы в разных вузах – я в «Лингвистическом», она в «Аграрке». Люся стала мелиоратором и теперь командовала на стройках ирригационных систем так, что мужики краснели. Она часами могла говорить о дренажных системах и плодородии почвы с таким же пылом, с каким я объясняла студентам нюансы старонорвежской грамматики. Мой мир был сосредоточен в университете, где я сначала училась, а затем преподавала иностранные языки, включая скандинавские, читала Хейдеггера в оригинале и считала, что даже трагедию можно обернуть в точную метафору. Люся Катаева – единственный человек, с которым я могла быть по-настоящему собой.

– Люсь, я тебе зачем звоню-то, – нарушила я паузу. – Я уезжаю послезавтра. В Норвегию. Наследство, оставленное тёткой, оформлять. Всё это скучное.

– Какая ещё тётка из Норвегии?

– Вот ты никогда меня не слушаешь, я же говорила. Тётка по отцовской линии – Хельга Андерсен. Я о ней практически ничего не знаю. Ты же знаешь, что родители развелись, когда я была маленькой, и о родственниках отца мне почти ничего не рассказывали. Умерла полгода назад. А в прошлом месяце пришло письмо от норвежского адвоката, но я всё откладывала поездку. Сейчас вроде подошёл срок оформления. Надо продать дом, закрыть счёт в банке, что-то ещё. Ты бы видела этот дом. Судя по фотографиям, он находится в какой-то глуши, в одной из фьордовых деревень: полная декорация к фильму Бергмана. Пыль, старый хлам и угрюмые ангелы на обоях.

– Может, это знак? Полетишь туда, и тебя там встретит какой-нибудь потомок викингов. Высокий, бородатый, молчаливый и с кораблём.

– Главное, чтобы не с гаремом.

– А может, со своим фьордом, судами и заводами, – добавила она. – Ну и что, ты надолго?

– На неделю максимум. Оформлю всё, вернусь. Слушай, давай давай потом к морю махнём, а?

– С удовольствием. Надоело всё до чёртиков, – сразу согласилась подруга. – Куплю себя купальник в красный горох и шляпу.

– Замётано. Всё созвонимся.

Мы попрощались. Я выключила телефон, потом включила обратно и написала ей сообщение: «Если найдёшь в себе силы не догоняться бренди, оставь его у порога. Я приеду утром и заберу. А то совсем беда».

Она не ответила. Но я знала – смеялась.

Поздно вечером позвонила соседка и сообщила о трагедии. На дороге произошла авария: слепой поворот, грузовик КамАЗ, груженый щебнем, обходил лесовоз, выезжавший с просёлочной дороги, и столкнулся с «Нивой». Людмила Викторовна Катаева погибла на месте.

* * *

Кнут Гамсун – известный норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии.

Генрик Ибсен – выдающийся норвежский драматург XIX века.

Мартин Хайдеггер – немецкий философ, предложивший оригинальную концепцию человеческого существования.

Ингмар Бергман – знаменитый шведский режиссёр, создавал глубокие психологические фильмы, изучающие человеческие эмоции, внутренний мир, экзистенциальные темы и духовные поиски.

Глава 2

Я не заплакала сразу. Просто сидела в кресле и не могла дышать. Мир поплыл перед глазами, а потом сузился до одной невыносимой точки – пустоты. Люда. Моя Люсенька. Не стало. Я не помнила, как спрашивала что-то, как повесила трубку. Все было как в тумане, сквозь который пробивались лишь обрывки фраз и жгучая боль в груди. Невозможность поверить, что её больше нет, сменилась острым приступом отчаяния. Неужели это был наш последний разговор? Неужели я никогда больше не услышу её смеха?

На следующий день, было назначено отпевание. Потом – крематорий. Похороны остались размытым пятном в памяти. Присутствовали дальние родственники, соседи и сослуживцы. Глава посёлка выступил с длинной, хвалебной речью, часто утирая платком пот со лба. Илья Григорьевич прикрывал красные глаза, нервно мял носовой платок и поглядывал в сторону. Завершив выступление, он суетливо приглашал всех в поселковую столовую на поминки, что совсем не соответствовало его образу вальяжного чиновника.

Я держалась, как могла, но внутри всё вопило от боли. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, бить кулаками по земле, но я лишь стояла, окаменевшая, и смотрела на гроб, пытаясь понять, кто там внутри. Неужели это правда? Моя веселая, сильная, жизнелюбивая Люда? Сердце сжималось от мысли, что она так и не дождалась моего возвращения, так и не встретилась со мной. Я чувствовала себя опустошенной, преданной, будто её уход был несправедливым наказанием для меня. Но я должна была быть там. Должна была увидеть своими глазами, что действительно произошла эта глупая, нелепая смерть. Я стояла и ждала своей очереди, когда можно будет подойти и попрощаться навсегда. Держала себя в руках. Вежливо, молчаливо, интеллигентно.

До самого конца.

* * *

На следующий день, с опухшими от слез глазами и тяжелым сердцем, я села в самолет до Осло. Норвегия. Дом Хельги Андерсен. Наследство. Всё это казалось таким ничтожным и бессмысленным на фоне моей потери. Я летела туда, словно по инерции, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей тоски.

В аэропорту меня встретил высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усиками. Помощник адвоката, как он представился. Его имя я тут же забыла. Он говорил на прекрасном английском, но когда я ответила ему на норвежском, в его глазах промелькнуло неподдельное удивление.

– Вы говорите на норвежском? Очень хорошо! Практически без акцента! – воскликнул он, его брови поползли вверх. – Мой бог, как удивительно! Госпожа Андерсен не упоминала…

Я лишь слабо улыбнулась. Скандинавские языки были моей страстью, моим миром. И говорить без акцента было для меня так же естественно, как дышать.

Дорога до дома тёти заняла несколько часов. Чем дальше мы отъезжали от Осло, тем глуше и суровее становился пейзаж. Наконец, мы свернули на узкую, заросшую дорогу, которая вела к старому деревянному дому, спрятанному среди елей. Он выглядел точно так, как на фотографиях, которые я видела в письме: обветшавший, с облупившейся краской, но с какой-то своей, особенной, мрачной красотой.

Помощник адвоката высадил меня у калитки, пообещав вернуться через час, чтобы отвезти меня в отель после того, как я осмотрюсь. Ему нужно было заправиться. Я кивнула, даже не слушая, и шагнула на скрипучие ступени.

Внутри дом был таким же, как снаружи. Пыльный, со старой мебелью и духом давно минувших дней. Я прошлась по террасе, с которой открывался вид на покрытые туманом фьорды, осмотрела крошечную, неуютную кухню. Каждый шаг отдавался эхом в пустых комнатах. Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я заглянула в одну из комнат. Комната была спальней, заставленной старой, массивной мебелью. В углу, рядом с кроватью, я заметила коробку. Деревянная, с выжженной надписью: «Til min kære arvtagerske» – «Моей дорогой наследнице».

Сердце дрогнуло. Что это? Неужели тётя оставила что-то особенное? Я осторожно взяла коробку. Она была легкой. Внутри я нашла старый, пожелтевший дневник в кожаном переплете, сложенное в несколько раз письмо и небольшой стеклянный шар.Такой, какие продаются на рождественских ярмарках: ёлки, снег, конфетти.

Я потрясла шар, и внутри него закружились крошечные, искусно выполненные домики, покрытые сверкающими снежинками. Это была миниатюрная зимняя деревенька, заключенная в стеклянном мире. Необычно.

Прижимая коробку к груди, я вышла в коридор. Опершись о старые, рассохшиеся перила, развернула письмо. Почерк был аккуратным, но буквы прыгали перед глазами. Я начала читать. Это было послание от незнакомой мне родственницы, полное каких-то странных намеков, упоминаний о судьбе, о родовых тайнах, о чем-то, что должно было произойти… Слова сливались, смысл ускользал, я чувствовала нарастающее напряжение.

Внезапно раздался оглушительный треск. Старые перила, на которые я так неосторожно оперлась, не выдержали. Под моими руками дерево рассыпалось в труху. Я потеряла равновесие. Секунда падения, крик, который застрял в горле, и темнота…

Очнулась я от ноющей боли в ноге и давящей тяжести в голове. Вокруг было полутемно. Я лежала в большой, мягкой кровати, под большим одеялом. Где я? Я попыталась пошевелиться, но нога отозвалась острой болью. Голова кружилась. Это был не дом тётки. Комната была богато обставлена, в ней витал запах чего-то пряного и незнакомого.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина. Высокий, красивый, с широкими плечами, густыми, светлыми волосами и глубоким, пронзительным взглядом чёрных глаз. Он был похож на викинга из моих студенческих снов – суровый, сильный, с какой-то дикой, необузданной энергией. Этот варяг( только без топора) подошел к кровати, и я почувствовала, как моё сердце сжалось от страха. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное раздражение.

– Линда Корсмо, ты уже пришла в себя, я вижу, – его голос был глубоким, властным, с непривычным старинным акцентом, но я прекрасно понимала каждое слово. – Твои выходки уже не просто граничат с безумием, а перешли все границы. Похоже, я ошибся, когда выбрал тебя. Мне надоел твой затравленный взгляд и бесконечные молитвы.

Молитвы? Затравленный взгляд? Что он несет? Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Я не собираюсь принуждать тебя силой, – продолжил он, словно не замечая моего замешательства. – И не было нужды выпрыгивать из окна, раз тебе так противна мысль существовать с мужем в одном доме. Если ты считаешь, что брак со мной Арвидом Корсмо – это нечто, от чего нужно бежать через окно, то я не намерен тебя уговаривать. Раз уж ты так стремишься к уединению и благочестию, я отсылаю тебя в дальний фьорд, в поселение. Может быть, там, среди простых людей и суровых нравов, ты наконец поймешь, что должна делать жена, зачем женщины выходят замуж и чего ждёт от них муж.

Я удивлённо распахнула глаза и на миг замерла в раздумьях. Нет, это нормально, что моя орхидея постепенно увядает и уже не нуждается в постоянном поливе. Конечно, гормоны периодически дают о себе знать, и мне снятся эротические сны, иногда даже с логическим завершением. Но чтобы так ярко…

– Ничего себе экземплярчик… – произнесла я вслух.

Мужчина опешил, явно не ожидая услышать от меня хоть слово. Он склонил голову и тихо спросил:

– Ты что-то сказала, Линда? Я не ослышался?

Я поспешно натянула одеяло до глаз и снова почувствовала, как невыносимо болит голова. Нахмурившись, пробормотала:

– Нет… Простите.

Он внимательно посмотрел на меня, затем отвернулся и вышел, оставив меня одну в полной растерянности. Выпрыгивать из окна? Жена? Молитвы? Что происходит? Это был не просто сон. Нога болела по-настоящему. Приподняв одеяло, я заглянула под него. Моё тело… Оно было другим. Молодым. Прикрыв глаза, я ущипнула себя за руку как можно сильнее и чуть не вскрикнула от жгучей, пронизывающей боли. Значит, это не сон, и мужчина – не плод моих фантазий. Я не понимала ни слова из того, что он сказал, кроме того, что меня куда-то отправляют и что он считает меня своей женой. Что за чушь? Кто такая Линда? И где, чёрт возьми, я нахожусь?

Глава 3

Его шаги затихли за дверью, и я осталась одна в этой странной комнате, где каждый предмет казался чужим, враждебным. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая, не давая сосредоточиться. Кто я? Где нахожусь? Почему этот человек, как я поняла, Арвид Корсмо, так негодует? И что, твою мать, вообще происходит? Мысли метались в голове, как пойманные птицы, натыкаясь на невидимые стены, не находя выхода. Последнее, что я помнила, было холодное утро в Осло, старый дом тётушки, письма, шар… А теперь вот это. Чужая кровать, чужой запах, и этот гневный мужчина, называвший меня Линдой. Линдой! Это имя совершенно ничего мне не говорило. Я была Эльвирой Владимировной Лавровой, преподавателем вуза, сорокалетней женщиной со своей привычной жизнью, пусть и не всегда идеальной, но своей.

Дверь снова скрипнула, и я вздрогнула. В комнату осторожно проскользнула девушка. Она была молода, пожалуй, немногим старше двадцати, с мягкими, растрёпанными светлыми волосами цвета льна и глазами, полными тревоги. На ней было простое, но аккуратное платье из тёмной шерсти, и она выглядела очень бледной.

– Линда, наконец-то ты очнулась! – воскликнула она, торопливо подбегая к кровати. Её голос был полон облегчения, но в то же время в нём сквозила горечь и какое-то отчаяние. – Скажи, зачем ты это сделала? Ты же говорила, что подчинишься воле отца и примешь свою судьбу. Что на тебя нашло? Теперь он очень зол и говорит, что отправит тебя в поселение Рёнсвальген . А что же будет со мной? Я так надеялась, что здесь, в городе, я тоже найду себе хорошего мужа, а теперь я точно останусь твоей компаньонкой навсегда и буду чистить рыбу в далекой деревне!

Она говорила быстро, почти скороговоркой, её слова лились, перемешиваясь со всхлипами. Я слушала, стараясь ухватить хоть какой-то смысл в этом потоке. «Отправит в дальнее поселение», «чистить рыбу»… Господи, что за бред? И кто этот «он», который так зол? Арвид?

Несмотря на её явное расстройство, в голосе девушки я не почувствовала злости, скорее глубокую заботу и, возможно, обиду, но не на меня, а на обстоятельства. Она протянула руку и нежно поправила подушки за моей спиной, осторожно приподнимая меня. Я заметила, как дрожат её пальцы. Затем она отвернулась к окну и тихонько заплакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

В горле пересохло. Голова болела так, словно по ней проехался грузовик, или, по крайней мере, крепкий норвежский клиппер. Я с трудом произнесла:

– Воды… пожалуйста.

Девушка тут же спохватилась, взяла со стола графин с водой и налила в стакан. Прохладная влага немного прояснила сознание, но боль не уходила. Я откинула тяжелое одеяло и застонала. На правой ноге, чуть выше колена, красовался огромный, багровый синяк, пугающе контрастирующий с бледной кожей. Он выглядел так, будто меня ударили чем-то очень тяжелым или я откуда-то упала. Рука инстинктивно потянулась к голове. Под волосами, где-то у виска, я нащупала засохшую корку крови. Холодная дрожь пробежала по телу.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, скорее самой себе, чем ей. – Не помню, зачем я прыгнула в окно. Я… ничего не помню.

Девушка, кажется, перестала плакать. Она обернулась и посмотрела на меня со смесью удивления и надежды.

– Ничего не помнишь? Совсем? Не пугай меня Линда. А… меня ты помнишь? – Она сделала глубокий вдох. – Аста Ольсен. Твоя подруга с детства и компаньонка.

Аста. Это имя прозвучало незнакомо, но в то же время… что-то очень слабое, почти неуловимое, шевельнулось в глубине сознания. Я неуверенно кивнула, не зная, откуда взялась эта реакция.

– Зеркало… – попросила я, едва слышно. – Принеси мне зеркало, пожалуйста.

Аста замялась на мгновение, потом быстро подошла к небольшому трюмо у стены, сняла с него круглое, бронзовое зеркальце и протянула мне.

Когда я посмотрела в него, сердце подскочило к горлу и замерло. На меня смотрела не я. Не та сорокалетняя, немного уставшая, но знакомая Эльвира Владимировна с тонкими губами и лёгкими морщинками вокруг глаз. Нет.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка – совсем юная, лет двадцати, с белоснежной, почти фарфоровой кожей и большими, удивлённо распахнутыми глазами цвета утреннего льда. Волосы были густые, пепельно-русые, чуть вьющиеся на концах, отчего лицо казалось ещё мягче. Но больше всего поразили губы – полные, чувственные, чуть приоткрытые, как будто готовые задать вопрос или рассмеяться. Никакой косметики. Никакой укладки. И всё же лицо было красивым. Привлекательным. Тонким, но живым.

Я провела пальцами по щеке. Кожа была прохладной, гладкой и упругой, словно мне снова двадцать. Зеркало в моих руках дрогнуло, и я едва не выронила его от неожиданности.

– Это… я? – спросила я с удивлением. Мой голос звучал выше и звонче, чем обычно. В нём было меньше усталости, больше жизни.

Аста, всё ещё стоявшая рядом, поспешно забрала зеркало и аккуратно положила его на трюмо.

– Конечно ты. Кто же ещё? – сказала она чуть растерянно. – Ты просто ударилась сильно… может, поэтому ты… не совсем помнишь?

Я помолчала. Лгать не хотелось, но и говорить правду не имело смысла. Кто поверит, что я – преподавательница из Москвы, сорокалетняя тётка, вдруг проснулась в теле девушки с лицом фарфоровой куколки? Даже я с трудом это едва верила.

– Я… чувствую себя немного странно, – сказала я, сглатывая. – Как будто всё это не настоящее.

Аста кивнула, будто поняла. Но потом вдруг хлопнула в ладоши:

– Ну что ж, давай я помогу тебе умыться. Наверное, ты хочешь помолиться, как всегда. Это поможет. Ты ведь всегда говоришь, что молитва – как утро души, да?

Я вздохнула и слабо улыбнулась.

– Умыться – да. А вот молитвы… они сегодня никак не идут в голову. Будто всё испарились.

Аста застыла. Брови её приподнялись, губы дрогнули.

– Не идут? – переспросила она недоверчиво. – Совсем?

– Совсем, – повторила я, медленно вставая, ощущая, как ноет всё тело. – Но, поверь, я об этом не жалею.

Аста нахмурилась, но сдержалась. Подошла ближе, подставила плечо, помогая мне подняться с кровати. Я с благодарностью опёрлась на неё – тело Линды было хрупким, лёгким, но ослабевшим, видимо, от удара или долгого лежания. Каждый шаг давался с трудом.

– Твой отец будет в бешенстве, – проворчала она, помогая мне дойти до умывальника. – Он ведь так надеялся на этот брак. На тебя, на богатого зятя. А теперь всё рушится.