Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт

Второй проект, который также проводило Министерство сельского хозяйства и торговли, переквалифицировал земли, считавшиеся «защищенными лесными угодьями» по Закону о лесных хозяйствах 1897 года, таким образом, чтобы соответствовать новым потребностям и меняющимся условиям. Хотя многие из этих лесных угодий также находились в общественном пользовании, некоторая часть земли уже находилась в руках частных землевладельцев, небольших коммерческих организаций или крупных корпораций. Вне зависимости от имущественного статуса, все леса подпадали под действие Закона о лесных хозяйствах, кардинально измененного в 1907 году. Он регулировал отношения государства с обширными лесами страны и уполномочивал министерство определять, какие земли останутся под жесткими ограничениями, а какие смогут свободно управляться и осваиваться частными лицами. Самые разнообразные причины, в том числе предупреждение оползней, охрана рыбных хозяйств, сохранение ландшафтов, а также национальная оборона, становились критериями для решения, у каких земель останется статус охраняемых лесных угодий[181]. Одиночные просители, муниципалитеты, группы влияния, корпорации и министерства периодически получали возможность снимать охранный статус. Согласно документам префектуры Миэ, большинство заявок поступало от муниципальных властей, которым было поручено выполнить небольшую часть гораздо более масштабных инфраструктурных проектов, охватывавших множество административных задач, включая капитальный ремонт автомобильных дорог, строительство новых железных дорог, прокладку водопроводных и канализационных труб, расширение портов и другие работы, сопровождающие бурное капиталистическое развитие.

Доля этих проектов по огораживанию была особенно высокой в регионе Исэ, который не только являлся важным религиозным центром, но и имел на своей территории больше половины лесных угодий префектуры (173 362 из 330 753 га)[182]. Местное отделение полуправительственной организации «Тихо Синринкай», среди членов которой были возглавлявший ее префект, эксперты по лесному хозяйству и представители имперских сельскохозяйственных ассоциаций, отвечало за первичную оценку заявок на исключение из охранного реестра или включение в него до принятия окончательного решения министром сельского хозяйства и торговли. Лесные угодья Исэ перешли под юрисдикцию организации в середине 1920-х годов, когда план префектуры продвигать религиозный туризм по маршруту Сингу, связывавшему храм Конгосёдзи на горе Асама, святилище Исэ и Футами на побережье, потребовал скоординированной стратегии сохранения и обустройства территории, чтобы туристов как следует «брало за душу», пока они переезжают от одного священного места к другому[183].

Защита природы от безжалостной застройки была не менее важной задачей для религиозного туризма, чем высвобождение земли для строительства инфраструктуры. Губернатор Ямаока Кунитоси стал главным защитником первозданной красоты Исэ перед угрозой вырубки лесов. Начал он консервативно – 28 мая 1924 года подал прошение министру сельского хозяйства и торговли, Такахаси Корэкиё, о включении земли общей площадью примерно 21 гектар (из лесных угодий площадью примерно 69 га), принадлежавшей в Асаме императорскому дому, в реестр охраняемых земель[184]. Ямаока действовал от имени Нагойского отделения Лесного департамента императорского дома Кюсю, утверждая, что данные лесные массивы, принадлежащие императорскому дому, должны находиться под государственной охраной, чтобы река Исудзу и ее бассейн оставались неприкосновенными. Это необходимо, пояснял он, потому что река напрямую питает массивы на территории Большого храмового комплекса Исэ, примыкающие к юго-западной границе участка[185]. В итоге великолепные виды из храма Конгосёдзи на гору Асама не были испорчены благодаря резолюции министра Такахаси, одобренной в октябре 1924 года, а окружавшие святилище леса сохранились благодаря доступу к реке Исудзу[186].

Через два года губернатор Ямаока еще более беззастенчиво воспользовался Законом о лесных хозяйствах, и опять для государственной монополизации священных мест Исэ. 9 апреля 1926 года он издал приказ № 156, в котором снова была озвучена прошлая просьба, но теперь расширенная на 595 гектров земли в деревне Сиго – для подготовки к строительству дополнительного святилища к комплексу Исэ[187]. Из пяти округов Сиго особенно это касалось Асамы, так как большая часть деревенских лесов находилась в ее владениях[188]. Согласно данному извещению в статус охраняемых лесных территорий перешло 617 участков в Асаме, включавших в себя 72 квартала, а также 635 других участков в трех других районах – Китанакамура, Кусубэ и Итиуда.

Размеры и отношения собственности этих участков сильно различались, но быстрота, с которой местные жители ответили на приказ № 156, дает нам предположить, насколько оно угрожало их существованию[189]. 29 апреля 1926 года группа работников лесного хозяйства и представителей элиты подали две отдельные петиции, в которых просили Ямаоку пересмотреть вышеприведенные цифры. Одну из них подписали 313 человек, назвавших себя «работниками леса деревни Сиго, провинции Ватараи»[190]. Признавая важность сохранения природы вокруг дополнительного святилища, они умоляли губернатора о снисхождении: «У нас есть всего 2 000–3 000 м2 пахотной земли, где можно выращивать сельскохозяйственную продукцию. Поэтому для нас возделывание рисовых плантаций и полей – только побочное занятие, основное же – работа в горах <..> Если мы не сможем ее делать, то будем вынуждены сменить род деятельности, которым занимались многие годы. А других возможностей крайне мало. <..> Более 300 из нас окажутся безработными и будут едва сводить концы с концами»[191].

Так как лесные угодья были необходимы людям для выживания, они просили Ямаоку решить, все ли 595 гектара должны иметь охранный статус. Петиция заканчивалась на зловещей ноте: «Правительство, конечно же, не думает, что может без надобности угрожать жизни множества людей от имени храма или императорского дома и ждать, что это будет принято на ура»[192].

Вторая петиция, подписанная 112 «заинтересованными лицами деревни Сиго провинции Ватараи» и доставленная в тот же день, что и первая, доказывала, что противостояние вышло за рамки работников лесного хозяйства. Среди подписавших ее были представители регионального железнодорожного капитала – такие, как Нома Кунихико, Сакагути Сиэмон, Ои Котаро, Сакагути Ёситаро, Азума Тодзиро и Накаи Исокити. Все они являлись акционерами компании «Асамадакэ», которая еще в ноябре 1922 года получила разрешение от профильного министерства на строительство железной дороги между станцией Кусубэ в деревне Сиго и вершиной горы Асама (с[193]. Нома входил в состав руководства. Кроме того, документ подписали служители четырех основных религиозных институций региона: храмов Кэйдэнин, Конгосёдзи, Бокайин и Донкайин (последние – части комплекса Конгосёдзи). А также трое представителей элиты района Асамы: Огава Тёсиро, Нисино Ясутаро и Хасимото Хидэо. Эта петиция вторила предыдущей, в ней Ямаоку просили сократить масштабы огораживания.

Представители железнодорожной компании, местных элит, храмовых комплексов и рабочих, существование которых зависело от леса, объединились против губернатора Ямаоки, самостоятельно решившего, какие земли у них отобрать[194]. Наличие двух разных петиций свидетельствует о том, что, хотя интересы двух сторон отличались, они все же нашли точки соприкосновения и действовали скоординированно[195].

Люди сумели дать быстрый ответ на инициативу губернатора, потому что многие из них уже какое-то время следили за ситуацией вокруг находящихся в общественном владении лесных угодий. Разговоры о реорганизации велись с января 1925 года. Они привлекали внимание, потому что любая резолюция об управлении этими землями должна была коснуться непропорционально большого количества земли, находившегося в ведении Асамы. Потворствовать жителям Асамы, имевшим большую часть прав на пользование землей, с 1908 года было непростой задачей для местных властей[196]. Деревенский староста Нисино Кокити, подписавший петицию «заинтересованных лиц», 10 апреля – на следующий день после выхода приказа Ямаоки № 156 – сообщил властям, что представители районов после 15 месяцев интенсивных переговоров пришли к соглашению, по которому вся земля в общественной собственности переходила под его управление[197]. В результате площадь земли района Асамы сократилась на 40%, но у 141 жителя, признанного имеющим «надлежащее происхождение», появилась возможность выкупить в собственность 213 гектаров оставшейся земли[198]. Кроме того, трое из подписавших петицию «заинтересованных лиц» от 29 апреля – Нисино, Огава и Хасимото – получили право на застройку на не принадлежащих им 12,8 га. Эти уступки местным элитам были сделаны всего через два месяца после подписания ими петиций на имя губернатора Ямаоки против его плана перевести 617 участков леса в Асаме в статус охраняемой территории[199].

Огораживание семьи

В своем тексте «Патриархат и накопление в мировых масштабах» (Patriarchy and Accumulation on a World Scale) Мария Миэс показывает, что огораживание общин исторически обязательно связано с насильственными изменениями социальных связей, которые уменьшали финансовую и сексуальную независимость женщин. Экономист-марксист Иномата Цунао отмечал нечто похожее – кратко, в своих описаниях полевых исследований 43 деревень под названием «Обнищавшие крестьянские сообщества». Он выделил гендерно неравномерные негативные последствия развития инфраструктуры, сопутствовавшей росту капитализма и огораживанию. Из-за того, что грузовики теперь легко добирались до леса по новым дорогам, объясняет он, женщины, которые раньше пополняли доход домовладения, зарабатывая небольшое количество наличных, называвшееся тэматин[200] (это слово подчеркивало необязательность их труда и отсылало к более ранней экономической структуре), за пешую переправку материалов с гор, теперь лишись этой работы[201]. Описывая траекторию развития лесных хозяйств по всей стране, Иномата объясняет, что улучшение качества и количества дорог также привлекло крупный капитал, позволивший начать строительство современных деревообрабатывающих предприятий, на которых благодаря механизации «два человека могут сделать все»[202]. Эти изменения лишили заработка деревенских мужчин, которые приносили дополнительный доход в семейный бюджет за счет сезонных работ вроде рубки леса[203]. Хотя Иномата не вдается в более широкие социальные последствия перемен, в частности в то, как они влияли на разделение труда внутри фермерских хозяйств, он предлагает читателям достаточно материала, чтобы они делали собственные выводы.

Работа Иноматы позволяет заглянуть глубже архивных записей и понять, какие последствия имело соглашение 1925 года в Асаме для деревенских женщин района[204]. Данную картину также дополняет опрос фермерских хозяйств префектуры Миэ. Как подчеркивалось в предыдущей главе, опрос относил работу по дому к категории непродуктивного труда, потому что она не приносила хозяйству дохода. Несмотря на такое определение в журналах, задачи, подпадавшие под «работу по дому», увеличивались по количеству и объему – ведь Министерство сельского хозяйства и торговли, начиная где-то с Первой мировой войны, возлагало их решение преимущественно на женские плечи. Задачи, которые не входили в эту категорию, потому что не считались важными для воспроизводства домашнего бюджета – например, общение с разросшейся семьей или членами общины, – относились к «уходу», «выполнению долга» и иногда – к «тратам». Так как министерство использовало опрос для нормализации данных рабочих и нерабочих категорий, имевших явное гендерное разделение, он является ойкономическим инструментом, с помощью которого государство вводило бухгалтерию в самую интимную сферу отношений. По большей части такая практика входила в привычку, регулярно повторяясь.

Опросные журналы, данные из которых приведены далее, велись семьями Сасаки и Хонда[205]. Обе они жили в деревне Ню, также относившейся к горному региону Исэ. И обе являются подтверждением того, что для министерства показателем успешного воспроизводства фермерского хозяйства, а порой даже накопления материального благосостояния, были признаки приобретенного навыка этакого внутреннего самоуправления – характеристики, отделявшей достойных от тех, кем можно пожертвовать ради выживания нации[206]. Это была ценная характеристика, так как министерство (о чем говорилось выше) сильно усложняло жизнь мелких фермерских хозяйств своей политикой, ограничивавшей доступ к общинным землям. Журналы позволяют получить представление о том, как домовладения умудрялись выживать в навязанных государством условиях суровой аскезы.

Хозяйство Сасаки (№ 251) – фермеров, частично владевших землей, – за 11 лет участия в опросе сталкивалось со множеством трудностей. На момент начала участия хозяйства в опросе в 1931 году Сасаки Тораноскэ, главе семейства и респонденту опроса, было 37 лет. Его жене Сасаки Саэ было 33. Она родила дочь Миэко в 1932 году и третьего сына Сётё в 1934-м. Жили они у родителей главы семьи, Киёхати и Торы. Они могли себе позволить добавить к своим землевладениям участок, который принадлежал Киёхати до самой его смерти в 79 лет 8 июля 1939 года[207]. Если верить в способность журналов обнажать и временами формировать общие тенденции в экономике фермерских хозяйств, то можно предположить, что Сасаки пережили аграрную рецессию благодаря сочетанию достаточно крепкого здоровья, доступа к разнообразным побочным заработкам, частного владения участками леса и пустыря, участия деревни в движении экономической реабилитации (принесшей финансирование для инфраструктурных проектов) и милости землевладельцев, которые давали скидку на аренду во время природных катаклизмов.

Хорошее положение фермы Сасаки означало также, что, когда Саэ рожала (дважды за время проведения опроса), семья смогла заплатить акушерке четыре и пять иен соответственно. А кроме того, несколько раз в год семья могла нанимать няню для младших детей – такую роскошь могли себе позволить не все хозяйства. Их участие в опросе, которое приносило 20 иен наличными в год, помогло увеличить общую площадь пахотной земли с примерно одного гектара в начале 1935 года до 1,2 гектара в конце[208]. И хотя образ жизни этой семьи на основании записей в журнале, включающих расходы на еду и развлечения плюс доходы, никак не назовешь роскошным, деньги, которые они получали, работая в дорожном строительстве и восстановлении судоходных путей, участвуя в ассоциации пожарных и занимая руководящие позиции в деревне, позволяли Тораноскэ и Саэ обеспечивать четверых детей, обучать их в школе, иногда водить в театр, кормить рыбой и яйцами, а также покупать лекарства, когда они заболевали.

Хозяйство Хонда (№ 276), также из деревни Ню, напротив, не владело участками леса или пустыря. Земельный реестр свидетельствует, что глава семьи Хонда Хироси обзавелся собственной землей только в период послевоенных реформ 1940-х годов, когда угодья перераспределялись между землепользователями[209]. В состав хозяйства входили: Хироси, его жена Мицу и его отец Сайти. Они арендовали 8 530 м2 (в основном плантаций), где выращивали рис, другие зерновые и овощи. Производили ровно столько, сколько хватало на оплату аренды и еду, а также на небольшие сбережения и участие в кассе взаимопомощи. К своим сельскохозяйственным доходам они добавляли то, что зарабатывали в горах – кошением травы, прополкой, транспортировкой леса. Семья также нанимала сезонных работников, помогавших им готовить плантации к посадке риса.

Такая зависимость от наемного труда сделала семейство уязвимым: в 1937–1939 годах случилось сразу несколько катастроф. Сайти попал в больницу в конце июля 1937 года и умер 2 августа. На следующий год, 10 сентября, Хироси призвали в армию. Мицу пришлось в одиночку заполнять опросные журналы и держать хозяйство на плаву. Ей удалось прожить тот год благодаря подаренным деньгам, дополнительной работе и содействию безвозмездных (по крайней мере, о компенсации им в журналах указаний нет) помощников по хозяйству. Регулярное перераспределение в общине древесины для обогрева помогало сокращать расходы на электричество.

Активное обесценивание и при этом увеличение количества и тяжести задач, считавшихся «работой по дому», в ходе опроса фермерских хозяйств, а также связь, которая крепла между женщинами деревни Ню, ходившими к берегам реки за хворостом и водой, требовавшихся каждый день для выполнения одной весьма заурядной задачи: выживания, – все это можно разглядеть лишь сквозь их выразительное отсутствие в массиве данных, которые собирало министерство[210]. Радости, печали и отчаянию женщин вроде Саэ, Торы и Мицу, всему, что они переживали на этих маленьких фермах, не было места в учетных книгах.

Данные, которые мы можем получить из этих чрезвычайно детализированных журналов о занимавшихся сельским хозяйством женщинах, не принадлежавших к бураку, – вернее, их плоские и идеальные отражения на страницах, – еще больше осложняют нам понимание того, как их коллеги-бураку переживали последствия новых огораживаний, за-хлестнувших регион. Более того, так как статус иппанмина стал настолько нормализован в процессе этого опроса, крайне сложно сказать, в какой мере выселение их соседей-бураку из деревни Ню способствовало выживанию женщин вроде Саэ, Торы, Мицу и других. Борьба, которую возглавляла «Суйхэйся» в районе Асама, также распространявшаяся по региону Исэ и префектуре, проливает свет на взаимосвязь этих вещей.

Борьба бураку против огораживания

В районе Асамы было примерно 280 фермерских домохозяйств. Наполовину из них иппанмины заклеймили как бураку. Движение, которое вскоре стали называть «асамской борьбой», разгорелось в начале 1927 года: глава деревни Нисино провел переговоры о реорганизации общин, на которые недвусмысленно не позвали буракуминов. Кроме того, буракуминам отказывали в получении каких-либо приватизированных земель, которые префектура предлагала в качестве концессий затронутым хозяйствам. Им также отказывали в доступе к общественным лесам, оставшимся в коллективном управлении жителей Асамы. Борьба, начатая в ответ на это местными жителями, стала одним из самых продолжительных протестов бураку в сельской местности первой половины ХХ века.

К концу 1920-х годов префектурные отделения «Суйхэйся», национальной организации, основанной в 1922 году ради освобождения бураку, и Союза японских фермеров, представлявшего арендаторов, существовали уже несколько лет и были готовы поддержать собратьев. Реорганизация находящихся в публичном владении лесов не являлась их основным приоритетом, но активисты понимали: это – важная причина для противостояния. К 1925 году местные отделения СЯФ, имевшего крепкие связи с «Суйхэйся», собрали подробные данные о диспропорциях в отношении занимавшихся сельским хозяйством бураку[211]. Например, в статье «Известия из района Итиси» члены отделения СЯФ «Итиси» указали на проблему неравного распределения лесных угодий между деревней и районом[212]. Они просили других активистов следить за тем, сколько из примерно 600 гектаров общинной земли выделялось каждому району. Разбивка не по деревням, а по районам позволяла Союзу видеть, кто был в привилегированном положении, а кто – обделен[213]. Они анализировали, каким образом сепарация поселений буракуминов от иппанминов влияла на перераспределение общинных земель. Это стало бесценным источником для членов СЯФ и отделений «Суйхэйся» префектуры Миэ – и моделью, и инструментом вербовки.

Исследование филиала «Итиси» было также опубликовано в газете отделения «Суйхэйся» в Миэ, называвшейся «Айкоку симбун». Его напечатали рядом с продолжением истории одного фермера-арендатора из деревни Накахара (провинция Таки), чье право на аренду было аннулировано арендодателем по имени Аояма Фусакити. Факт подобного соседства позволяет предположить, что филиал сознавал важность доступа к общинным землям для благополучия фермеров-арендаторов в целом и фермеров бураку в частности, так как они даже больше зависели от работы в горах, чем их коллеги-иппанмины. Перепечатка местных информационных бюллетеней СЯФ в «Айкоку симбун» говорит о тесном сотрудничестве двух этих организаций, ставшим результатом существенного дублирования членства и лидерства в них в префектуре. Именно в данной социополитической обстановке асамская борьба длилась больше десяти лет.

Главная ежедневная газета региона, «Исэ симбун», намекала на медленно тлеющий конфликт в статье под названием «Борьба за распределение лесных угодий, находящихся в общественном владении в регионе Асама» 26 февраля 1927 года. Там сообщалось, что представители около 140 фермерских хозяйств «к северу от реки» из квартала Кайто пришли на заседание местного собрания 16 февраля по вопросу утверждения годового бюджета и громко заявили о своих требованиях[214]. Они перешли через мост между двумя кварталами и потребовали разрешения участвовать в обсуждении. Это стало нарушением неофициальной, но становившейся все более непроницаемой границы – по мере того, как с момента рисовых бунтов семьи бураку все больше демонизировались.

Кавамура Дзэндзиро объясняет, что, хотя места проживания бураку и не-бураку никак не помечались на официальных картах, жителей Кайто никогда не приглашали на подобные собрания. Их намерение прийти настолько ошеломило власти, что они запросили поддержку сил полиции из Удзи Ямады. Среди семи требований представителей Кайто были: разрешить участие в выборах на важные в районе посты, разрешить кварталам к северу от реки (включая Кайто, но не ограничиваясь им) выбирать собственных представителей на районные собрания, включение их в списки на выплаты прибыли, полученной от реорганизации общинных земель, разрешить участвовать в следующих торгах лесовладений района[215]. В дискуссии, которая предшествовала приказу полиции Удзи Ямады покинуть территорию, члены собрания отказались включить жителей Кайто в структуру, распределявшую прибыль, поскольку это нарушило бы свободу нынешних правообладателей решать, кого туда включать. Свободу, они утверждали, которая защищалась, так как была «основана на прецеденте»[216].

В ответ на это меньше чем через два месяца, 10 апреля 1927 года, филиал Рабоче-крестьянской партии «Комитет по общинной собственности Асамы», работавший в деревне Сиго, выпустил листовки с заглавием «Правда о вопросе общинной собственности Асамы». Они были доставлены всем жителям Асамы и повторяли позицию, выраженную жителями Кайто на общем собрании в феврале: главной проблемой было соглашение, заключенное в Нисино, потому что в нем не учтено их мнение. В листовках также упоминалось отстранение бураку от распределения прибыли. Они боялись, что помимо того, что их лишили прибыли от сделок по аренде и продаже земель, которые Асама заключила с другими районами, им запретят подниматься в горы для сбора древесины, листьев и других материалов – то есть откажут в фактическом праве, которым эти люди пользовались на протяжении поколений. Листовки клеймили районных чиновников – все как один это были иппанмины с южного берега реки – за переписывание документов землевладения, отказ в доступе к старым учетным книгам и проведение закрытых районных собраний с целью монополизировать права на еще остававшиеся в общинной собственности Асамы ресурсы[217]. Там объяснялось, что чиновники не имели законного права их отстранять, а использовали свою власть для еще большего упрочнения своего финансового положения, опираясь на новые законы. Иначе говоря, они нашли методы, с помощью которых закон укреплял власть тех, кто был признан полноправным членом общества. Авторы листовок сделали вывод о том, что, по их мнению, привело к коллективному исключению бураку как политической и социальной единицы из жизни Асамы: «Корень проблемы – не просто погоня за прибылью или жадность. Все дело в дискриминационной точке зрения, из-за которой нас считают недолюдьми»[218].

Обвинения в дискриминации, выдвинутые комитетом против иппанминов, были настолько серьезными, что министерству сельского хозяйства префектуры пришлось провести расследование. Его результаты, опубликованные через три месяца, 15 июля 1927 года, подтвердили заявление членов районного собрания, сделанное в феврале: обращение в суд невозможно, потому что все решения касательно общинных владений принимаются на основе обычая[219]. В отчете выражалось сожаление, что у министерства не имелось действенных механизмов по улаживанию такого рода конфликтов, и предлагалось объяснение, что жившие к северу от реки не вправе предъявлять юридических претензий к государству, так как формы признания претензий, введенные до эпохи Мэйдзи, были узаконены в современном имущественном праве. Кроме того, негласное правило, разрешавшее собирать топливо и хворост на территории общинных земель, определялось системой прав, закрепленных деревенским обычаем. Чтобы получить такие права, заявитель должен был доказать, что несколько его поколений проживали в Асаме. Он мог предъявлять дополнительные материалы вроде старых учетных книг и имущественных ведомостей, но окончательно решение зависело от так называемого всеобщего согласия.