Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт

Эссе, опубликованное 20 августа 1924 года в женской колонке под названием «С точки зрения женщин-бураку», позиционировало их следующим образом: «Мы, женщины-бураку, не должны забывать, что в современном обществе являемся объектом утроенных страданий. 1. Потому что мы бураку (мы терпим гораздо больше оскорблений, чем мужчины). 2. Потому что мы не можем сами выбирать способ зарабатывать себе на жизнь (мы лишены свободы выбора профессии и [мы], как правило, пролетарии и подвергаемся экономической эксплуатации). 3. Потому что мы женщины (с нами обращаются скорее как с рабами, чем как с людьми)».

Вслед за этим разъяснением автор, пишущая под псевдонимом Кэй, призывает мужчин-бураку задуматься о своем соучастии в причинении им утроенных страданий: «Я не думаю, что мужчины, которые видят, как нас унижают, потому что мы бураку, понимают всю боль, которую мы испытываем. Они участвуют в движениях, призывающих к гуманизму и любви к ближнему, но при этом относятся к собственным матерям как существам низшего порядка только потому, что они женщины, и смотрят на них как на паразитов. Мужчины, которые существуют за счет своей силы или оскорбляют нас, – не имеют никакой ценности для движения “Суйхэй”»[253].

Во второй статье, опубликованной в октябре, Кэй обратила свой взгляд на «обычных женщин»: «Мы не знаем деталей жизни обычных женщин, особенно из буржуазии, поскольку мы видим и слышим об этом только в газетах и журналах. Они, наверное, живут во власти мужчин и верят, что единственная работа для женщин – это рожать детей, следить за собой и элегантно кланяться своим мужьям с видом знатока древних традиций. В крайних случаях они делегируют ответственную женскую работу, такую как забота о доме и воспитание детей, наемным работникам и просто разукрашивают себя как павлины. И к ним относятся как к благородным дамам»[254].

Указав на невидимый труд по дому наемного персонала, который позволяет женщинам-буржуа, ведущим якобы самый прогрессивный образ жизни, не заботиться о быте, Кэй переходит к их лицемерию. В то время пока они сами хранят идеализированные семейные отношения, необремененные большой семьей, все еще распространенной, особенно в сельской местности, их взгляды на общины бураку выдают их невежество: «В последние годы многие проснулись – они называют себя новыми женщинами. Они говорят об экономической демократии, освобождении женщин или о равенстве мужчин и женщин. Тем не менее разве они не дискриминируют нас, буракуминов, или не подвергают остракизму?»[255].

Что примечательно, Кэй заканчивает свою статью утверждением, очень похожим на высказывание пожилого буракумина из Асамы. Она заклинает своих сестер: «Мы наконец-то нашли свою утреннюю звезду, которая явилась после длинной и темной ночи». Ее цель – не включение в деревенскую общину благодаря генеалогии, а освобождение 300 000 собратьев-буракуминов. С ее сестрами во главе.

Женская организация, связанная с «Суйхэйся», существовала на протяжении десятилетия, не обращая на себя внимание полиции. В «Женщинах, стремящихся к горизонту», исследовании женского крыла «Суйхэйся» по мере его развития внутри общего пролетарского движения, Судзуки Юко приходит к выводу, что центром этого движения был остров Кюсю (особенно Фукуока), где деятельные активистки объединили силы с ораторами[256]. Работа Судзуки предлагает нам модель того, что становится очевидным, если обратить внимание на другие регионы за пределами Асамы, на другие центры активности «Суйхэйся» в Миэ в 1920–1930-е годы, такие как Хино Нитёмэ. И вот перед нами богатая палитра открытого сопротивления и удивительных экспериментов среди женщин, которые услышали эти первые призывы к совместной борьбе[257]. Архивная тишина и преднамеренное искажение дошедших до наших дней письменных свидетельств позволяют мне осознать ту неоспоримую силу, с которой рабочие женщины-бураку противостояли всей дисциплинарной машине – и требовали включить себя в общество, которое было к этому совершенно не готово и не желало избавлять их от утроенных страданий[258].

Конфликт на фабрике «Мацусака момэн» в Канбэ

Почти в то же время, когда в «Суйхэй симбун» появилась женская колонка, группа женщин (многие из которых были бураку), работавших на текстильной фабрике в Кайбане, районе деревни Канбэ, к югу от города Мацусака, начали организовываться для борьбы против условий труда в компании «Мацусака момэн», основанной в 1886 году. Они отвергли предложение компании об увеличении объема работы при сохранении прежнего уровня оплаты, объяснявшееся рецессией в легкой промышленности. В газете «Исэ симбун» сообщалось, что 30 работниц ткацкого цеха собрались у соседнего буддийского храма Кайэйдзи в 5 часов вечера 30 мая 1924 года, чтобы обсудить понижение компанией их реального заработка.

И хотя местная газета лишь мельком упомянула об этой акции, сообщив, что администрация компании убеждала женщин вернуться на следующий день к работе, сам факт собрания за пределами фабрики был серьезным шагом к разрушению физических и психологических барьеров, воздвигнутых компанией для ограничения их свободного передвижения. Компания была печально известна тем, что запрещала своим рабочим даже покидать общежития, если они не шли на работу. А сбор для обсуждения действий против своего работодателя был сравним с несанкционированной акцией[259].

Мужество, которое потребовалось 30 молодым работницам, чтобы собраться и выразить свое несогласие, восхищает автора этой короткой заметки. В статье ничего не сказано о том, кем и какие давались обещания (или угрозы) или какие действия, только что придуманные или тщательно спланированные, побудили женщин вернуться к работе следующим вечером. Ответы на эти вопросы, бесценные для понимания условий появления, а также продолжительности и силы данного политического выступления, не отражены в скудных записях об этом (не)событии. В конце концов, подобная акция группы безымянных женщин-работниц, которая закончилась то ли победой, то ли поражением, вряд ли могла попасть в исторические анналы классовой борьбы. Как строились отношения, достигались компромиссы, росло доверие; вырабатывался общий язык, пока каждая обдумывала, как на ее благополучии и, возможно, безопасности скажется политика компании; как они достигли согласия о совместных действиях и каким испытаниям подверглись их отношения перед лицом открытой конфронтации с администрацией фабрики неподалеку от храма Кайэйдзи – все эти вопросы не интересовали репортера из «Исэ симбун».

Смысл заметки был не в том, чтобы признать действия женщин незаконными. Скорее, она являлась лишь небольшой иллюстрацией к большому рассказу о рецессии, охватившей легкую промышленность префектуры. Забастовка упоминалась для демонстрации бедственного положения «фабричных девушек», и использованный язык экономической рациональности был призван частично осудить политику компании. В конце концов, их действия вписывались в общую логику статьи о проблемах, с которыми сталкивалась легкая промышленность: говорилось, что увольнение более половины из 200 работников компании и ухудшение условий труда для оставшихся неправильны и незаконны и что женщины высказали свое несогласие с таким к себе отношением. Заканчивалось же все тем, что читателей предупреждали: малые и средние текстильные фабрики просто не переживут этот спад[260]. 30 молодых женщин были всего лишь дополнительным штрихом к общей картине кризиса в отрасли.

Рассматривая действия работников и компании в парадигме логики капитала, статья нивелирует то, что потребовалось 30 женщинам, дабы решиться на этот шаг, который я воспринимаю как стремление разрушить мир, подвергавший их тройному угнетению. Слово «незаконный» указывает на некритическое восприятие мира, который поддерживается существующим правопорядком, но только употребив его, автор мог признать действия ткачих из компании «Мацусака момэн» справедливыми и обоснованными[261]. Описание собрания как выражения неудовольствия фабричных рабочих отделило протест в Канбэ от актов борьбы за общественную собственность в Асаме. Важных связей между, казалось бы, разрозненными актами неповиновения, которые происходили в обществе, основанном на утроенном страдании женщин-бураку, никто не замечал.

«Родо симбун», печатный орган Японского совета профсоюзов (далее – «Хёгикай»), отделившийся от «Содомэй» – японской федерации труда в 1925 году, вносит небольшие коррективы в эту дискуссию[262]. Освещение событий начинается с указания на тот факт, что руководитель компании, Сирацука Дайсабуро, был одним из крупнейших землевладельцев в Мацусаке. Газета напоминала читателям, что многие стычки в деревне Канбэ, где находилась фабрика, были связаны с трансформацией Мацусаки и ее окрестностей, вызванной ускоренным развитием железнодорожной инфраструктуры после Первой мировой войны[263]. В то время как Сирацука только выигрывал от роста цен на землю, арендаторы жилья и фермеры-арендаторы не выдерживали этого роста. Они создавали союзы арендаторов и присоединялись к уже существующим аналогичным структурам. В начале 1922 года 93 фермера-арендатора из Мацусаки потребовали вдвое снизить арендную плату, установленную Сирацукой. Конфликт был улажен в ходе переговоров, к которым подключились различные официальные лица и глава полиции, но лежащие в его основе противоречия никуда не делись[264]. Сирацука продолжал набивать свои карманы, в том числе за счет коммерческого преимущества, полученного принадлежащей ему железнодорожной компанией «Мацусака кэйдэн», которая упрощала перевозку продукции его фабрики из Канбэ на станцию Мацусака, откуда она доставлялась потребителям в Токио, Осаке, Киото, Нагое, Корее и Маньчжурии[265]. Согласно тексту в «Родо симбун», позиция Сирацуки как железнодорожного оператора, крупного землевладельца и собственника фабрики не позволяет рассматривать требования фабричных работниц об улучшении условий труда отдельно от более ранних требований фермеров-арендаторов, включая требование доступа к общинным землям, эхом отозвавшегося по всему региону. Основными организаторами, стоявшими за этими требованиями, были мужчины и женщины из бураку – члены местных отделений «Суйхэйся». По мере промышленного развития Канбэ и роста цен на землю, «Суйхэйся», «Нитино» и связанный с «Хёгикай» Объединенный профсоюз Миэ (основанный в январе 1925 года) начали координировать свою деятельность[266].

30 ткачих, покинувших фабрику 30 мая 1924 года, вернулись к работе на следующий вечер после акции, но напряженность, которая стала ее причиной, только усугубилась с возникновением упомянутых организаций. Статья в «Родо симбун» под заглавием «Компания, которая медлила с выполнением своих обещаний, наконец-то сдалась» рассказывает, как конфликт, возникший в декабре 1925 года между компанией и работницами на фабрике в Кайбане, перерос в двухдневную забастовку в конце марта следующего года[267]. Как и в случае с акцией у храма Кайэйдзи в марте 1924 года, опубликованные данные о забастовке марта 1926 года весьма скудны – даже в статьях и докладах Объединенного профсоюза Миэ, который оказывал организационную и материальную помощь бастующим.

Большинство требований забастовщиц, которые в конечном итоге были удовлетворены в конце марта 1924 года, не отличались от тех, которые выдвинули ткачихи двумя годами ранее. Это было впечатляющее достижение, особенно учитывая, что произошло это до начала полноценной деятельности отделений «Суйхэйся» в деревне Канбэ. Нет сведений о том, участвовал ли кто-нибудь из 30 женщин в собрании «Суйхэйся» в соседнем округе Уэкава, которое проводилась в честь возобновления работы местного отделения 16 октября, или забастовщицы были вдохновлены предыдущими успехами арендаторов в борьбе за снижение ставок с землевладельцами (в число которых входил и их босс, Сирацука)[268]. Мы также не знаем, присутствовала ли хоть одна из этих женщин на первом собрании весной 1924 года. Но мы знаем, что забастовка 1926 года стала результатом длившихся по меньшей мере четыре месяца переговоров с компанией, ее проведение подстегнули нарушенные общения повысить качество питания и увеличить зарплаты, увольнение двух сотрудников и публичное заявление президента компании, что его станки более ценны, чем работницы. Забастовке также способствовали постоянные издевательства со стороны управляющего фабрики, Сахары, чье увольнение было одним из 19 требований, которые женщины предъявили компании в начале забастовки 27 марта.

В заявлении, выпущенном бастующими, их акция описывалась как борьба против «капиталистов, которые эксплуатируют рабочих и хотят, чтобы мы вечно были в подчинении». Далее декларировалось: «мы начали забастовку с 19 требованиями, чтобы побороть компанию и защитить наше право на существование»[269]. Их требования полностью отвергали заявление президента компании во время переговоров о большей ценности машин по сравнению с телами нанятых рабочих. Улучшение питания, в том числе добавление перекусов два раза в день, организация развлекательных мероприятий и увеличение компенсаций сотрудникам, увольнение жестокого надзирателя – все это было направлено не только на то, чтобы изменить подходы к расчету стоимости требуемой рабочей силы, но и на предоставление работницам большего количества времени на отдых, восстановление сил, духовное и физическое развитие. Выдвинутые требования продемонстрировали тотальное неприятие отношения к людям как к бездушным, легко заменяемым единицам рабочей силы, круглосуточно обслуживающим машины.

Не менее шести организаций со всей страны оказывали моральную, физическую и финансовую поддержку бастующим[270]. Статьи в «Родо симбун» и «Миэ номин симбун», газеты, связанной с отделением «Суйхэйся» в Миэ, описывают, как местные организации мобилизовали своих членов для поддержки. Последняя упоминала, что ближайшее отделение Союза японских фермеров в Хино немедленно направило бастующим 120 кг риса. Члены объединения фермеров-арендаторов из соседних деревень также оказывали материальную поддержку[271]. «Родо симбун» писала, что, как только члены Национального союза пролетарской молодежи узнали о срыве переговоров, они поспешили в Кайбану и разместили перед фабричными воротами временный штаб, где 800 человек, включая 120 женщин из Женского комитета союза пролетарской молодежи, оставались на посту до тех пор, пока не возобновились переговоры. Их численность обеспечивала защиту, позволившую бастующим передать свои условия компании, выступить с речью на фабрике и объявить о победе на второй день забастовки[272]. Солидарность, проявленная «Суйхэйся» и ее сторонниками в Канбэ, а также за ее пределами (включая Мацусаку), которые материализовались перед хорошо охраняемыми воротами компании, позволила забастовщикам трансформировать фабрику из места эксплуатации, издевательств и заточения в трибуну, с которой они могли обращаться к своим соратникам, товарищам и сестрам.

Победа на фабрике «Мацусака момэн» в Кайбане была скоротечной – в последующие годы компанию неоднократно уличали в снижении заработной платы и нарушении фабричных законов о запрете работы в ночное время. Тем не менее не стоит недооценивать произошедшее. Забастовка побудила рабочих всего округа, в котором находилась фабрика, а также за его пределами, к самоорганизации в последующее десятилетие[273]. В период с 1926 по 1930 год конфликты между арендаторами и арендодателями, школьные протесты, фабричные забастовки, первомайские демонстрации и другие проявления борьбы размыли границы между жителями, рядовыми членами и лидерами профсоюзов рабочих и фермеров-арендаторов, политических партий и организаций вроде «Суйхэйся», которые их представляли. Люди, принимавшие участие в этой борьбе, как и их собратья в Асаме, понимали, что законодательство – даже закон об арбитраже для арендаторов, который был разработан якобы для более справедливого рассмотрения судами споров с более богатыми и влиятельными оппонентами, – существовало для укрепления статуса-кво. Они мобилизовались соответствующим образом[274]. В конце десятилетия возникла новая политическая категория – безработные. Это сигнализировало о коллективном неприятии условий, с помощью которых капитал эксплуатировал их как рабочих, женщин и буракуминов.

Объединения безработных

Летом 1930 года в Мацусаке было основано префектурное отделение Альянса безработных (далее – Альянс). Данное событие стало возможно благодаря забастовщикам и их сторонникам на фабрике «Мацусака момэн»[275]. В основном он защищал интересы фермеров-арендаторов из общин бураку, которые недавно были выселены из своих домов и не имели средств к существованию, поскольку членов их семей уволили с работы[276]. Альянс также боролся с дискриминационным дискурсом, основополагающим для государственной политики гармонизации, которая акцентировала внимание на недостатках бураку, а не на структурной дискриминации и укоренившемся отрицательном отношении к ним. В конечном итоге его деятельность была также определена той критикой, с которой женщины «Суйхэйся» выступили несколькими годами ранее, в частности, тем фактом, что их эксплуатация сделала финансово и идеологически возможным увеличение количества японских буржуазных семейств.

Отделения Альянса начали быстро распространятся за пределы Мацусаки в другие районы, где бураку составляли значительную часть населения. Принадлежность к категории безработных обеспечивала их солидарность и всеобщее понимание взаимосвязанности города и деревни, а также невозможности отделения классовой борьбы от борьбы против эксплуатации бураку, угнетения женщин и бедственного положения обнищавших фермеров. В их листовках и отчетах видны тесные связи между разными группами, многие из которых изначально были созданы для решения одного конкретного вопроса, и координация их деятельности. Они сотрудничали с местными отделениями профсоюзов фермеров-арендаторов в их борьбе с попытками землевладельцев лишить их права на аренду, озвучивали коллективные требования по доступу к проектам, связанным с общественными работами, создавали союзы потребителей для борьбы с высокими ценами на продукты и низкими зарплатами за пределами официального рынка, собирали средства для поддержки семей, чьи родственники были арестованы за выступления в арендных спорах, и так далее[277]. Они вручную записывали информацию, которой делились во время посещений собраний друг друга, и создавали исследовательские группы. Мы видим, например, как отделение в деревне Сата получило право участия в строительных работах стоимостью в 800 иен после проведения деревенского собрания в начале 1930 года, а созданные в Мацусаке Нитёмэ, Хигаси Киси и Ниси Киси союзы потребителей помогли своим членам организовать закупки мисо, соевого соуса, сахара и сакэ напрямую от производителей, что было почти два раза ниже розничных цен. Эти союзы, кооперируясь с остальными отделениями, планировали открыть розничный магазин в Мацусаке, чтобы продавать продукты своим членам по максимально доступной для них цене[278].

Тонкое взаимопонимание, выработанное членами Альянса за время совместной борьбы за заработную плату, жилье, социальные пособия и против дискриминации, нашло свое отражение в документах отделения в деревне Тоёта с центром в округе Ниияно, к северо-западу от Мацусаки, между железнодорожными ветками Мэйсё и Кисэ Хонсэн. Это отделение было создано после того, как фермеры-арендаторы проиграли судебное разбирательство с крупным землевладельцем по имени Ямада, в результате чего последний получил право выселить сто фермеров с их земли за то, что они не внесли арендную плату[279]. Сам факт, что сотня фермеров совместно арендовала у единоличного собственника участок в 1,3 га – то есть территорию, которая лишь ненамного превышает площадь, необходимую одному небольшому (чуть крупнее среднего) фермерскому хозяйству для самовоспроизводства, – свидетельствует о катастрофических условиях в округе[280]. Противостояние достигло апогея в октябре 1928 года, когда высказывание дочери главы округа Ниияно, девочки младшего школьного возраста, вызвало школьные протесты, длившиеся три дня[281]. По дороге домой из школы она сказала своим друзьям, что соседние районы бураку – «грязная деревня эта[282]» и насколько условия там отличаются от того, «как тут у нас чисто». Конфликт набрал обороты, когда глава округа – отец девочки – отказался приносить извинения, заявив, что его дочь не сказала ничего плохого. Протесты прекратились лишь после того, как глава округа и директор школы публично извинились[283].

Напряжение усилилось, когда округ накрыл глобальный кризис. Об этом сказано в буклете, подготовленном Альянсом для внутреннего использования. Учредительный документ от 13 сентября 1930 года дает нам представление о том, как лидеры бураку видели свою роль в деревне. В начале документа отмечаются трудности, с которыми столкнулись фермеры-арендаторы Ниияно после паники Сёва[284], [285]: «В прошлом году стоимость шелкопрядов составляла семь или восемь иен, а этим летом – одну иену и 90 сэн. Листья тутовника стоили от 30 до 40 сэн в прошлом году, а теперь – пять. А как насчет падения цен на сельхозпродукцию? Цены на баклажаны, огурцы и дайкон неприлично низки. Когда приходит время нам продавать рис и ячмень, цены стремительно снижаются. А вот цены на удобрения, сигареты, сакэ и соевый соус совсем не падают». В результате, утверждает документ:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Longue Durée – «большая длительность» или «долгое время» (фр.), понятие, введенное историком школы анналов Фернаном Броделем. По Броделю, «большая длительность» – неизменность в течение веков и крайне низкая скорость изменений – свойство ментальных, культурных, экономических структур цивилизации. Бродель подчеркивает важность для историка изучения подобных «длительных хронологических единиц» по сравнению с изучением отдельных событий. – Прим. ред.

2

«Северная Калифорния продолжает полыхать, и заключенные, ставшие вдруг пожарными, борются с огнем за доллар в день. Кто будет лечить их легкие?» Arango T., Fuller T., Del Real J. A., Healy J. With California Ablaze, Firefighters Strain to Keep Up // New York Times. October 28, 2019.

3

Или, если быть более точной, как доказывал Петеро Калуле в Being Right-With: «закон о правах человека – это парадигма несвободы».

4

Многие общественные науки неразрывно связывают это с аллегорической трактовкой бедственного положения некоторых народов, а не с анализом причин такого положения. С другой стороны, гуманитарные науки склонны придавать этим категориям форму стабильных единиц анализа. См. Shinjō. The Political Formation of the Homoerotics and the Cold War – о критике первых из упомянутых в отношениях США – Япония – Окинава – и Patel. Complicating the Tale of 'Two Indians' – о связи между кастовым угнетением, ненависти к темнокожим и лишением прав собственности коренного населения в обеих Америках и за их пределами.

5

Yoneyama L. Cold War Ruins. Durham: Duke University Press, 2016. P. 336.

6

Weheliye A. G. Habeas Viscus. Durham: Duke University Press, 2014. P. 224.

7

Согласно позитивистским концепциям знания, существует объективная реальность, которую возможно познать научными (эмпирическими) методами. Конструктивизм же предполагает, что не существует единой для всех и независимой от людей реальности и что задача познания – не «отразить» реальность, а дать ей интерпретацию. – Прим. ред.

8

Как объясняет Труйо: «Там, где позитивистский взгляд прячет сложившийся образ власти за наивной эпистемологией (теорией познания), конструктивистский отрицает независимость социоисторического процесса». Silencing the Past. P. 6.

9

Работа Arvin M. Possessing Polynesians подчеркивает важность расширения наших опросов свидетелей переселенческо-колониальных контекстов за пределами так называемого Запада.

10

Философ и теоретик культуры Вальтер Беньямин использовал марксистскую концепцию истории не как теорию прогресса или метод социального анализа, а как способ порвать с традиционным пониманием истории и критическую практику работы с прошлым. – Прим. ред.

11

Читателя-неспециалиста может смутить, что в этой книге дихотомия «белый – черный» применяется к Японии, которую, казалось бы, подобная расовая динамика обошла стороной. На самом деле, это не только привычная для постколониальных исследователей терминология, но и осознанно выбранная теоретическая рамка, которую Венди Мацумура использует для описания общих закономерностей и процессов угнетения различных групп людей. – Прим. ред.