Новая эра. Воскрешение традиций

Она поняла. Логика была железной, беспощадной и единственно верной. Кивнув, она оттолкнулась от него и начала плыть, заставляя онемевшие мышцы работать. Дик плыл рядом, задавая темп, но с каждым гребком его движения становились тяжелее, а дыхание – хриплее. Холод делал своё дело.

Если бы они подняли взгляды, то увидели бы Шона. Не в воде, а выше, на узком карнизе, вцепившегося в выступ так, что пальцы побелели. Когда его вышвырнуло из корабля, инстинкт и годы тренировок заставили тело сгруппироваться и искать любую твёрдую опору. Его компенсатор сработал чуть иначе – он смягчил удар о скалу, позволив зацепиться. Теперь он лежал на узкой полке, прижавшись к холодному камню, и смотрел вниз, на удаляющиеся в воде крошечные фигурки Теи и Дика.

Он не умел плавать. Этот факт, такой простой и постыдный, теперь стал смертным приговором. В поселении, где он вырос, не было открытой воды – только трубы, стоки и редкие, отравленные лужи. Плавать было негде и некогда учиться. Адреналин ещё бешено стучал в висках, но холодный рассудок уже анализировал ситуацию. Карниз, на котором он лежал, был частью старого, полуразрушенного водосброса. Отсюда вела узкая, почти вертикальная тропка вниз, к самой кромке воды.

«Надо отсюда выбираться», – прошептал он себе, поднимаясь на колени. Камень под ногами был скользким от влаги и мха. Один неверный шаг – и долгий полёт в ледяную купель.

Он начал спускаться, цепляясь за каждую щель, каждый выступ. Тропка, как и предсказывал его внутренний скалолаз, оборвалась примерно в метре над входом в пещеру, который был частично затоплен. Внизу плескалась тёмная вода. Неизвестно, какая там глубина. Два метра? Десять? Камень уходит вертикально вниз?

Он перевёл взгляд на пловцов. Они уже почти у цели. Дик, казалось, выбивался из сил, его движения стали вялыми. Тея пыталась его подбадривать, тащить за собой. Шон видел, как она обернулась, и её взгляд скользнул по скалам. Он замер, но она, должно быть, не разглядела его в тени. Однако её лицо на миг озарила слабая улыбка – она увидела, что он не в воде. Этого было достаточно.

Глубоко вдохнув, Шон оценил расстояние. Прыжок. Всего два метра вниз. Но в воду. Он задержал дыхание, оттолкнулся и прыгнул, стараясь вытянуться в стрелу, чтобы войти максимально вертикально.

Холод обжёг, как огонь. Вода сомкнулась над головой, и на секунду его охватила паника – тёмная, слепая, всепоглощающая. Но инстинкт самосохранения и дисциплина взяли верх. Он загребая руками и ногами, не зная техники, просто отчаянно борясь с тяготением, и через мгновение его голова вынырнула на поверхность. Он откашлялся, шумно глотая воздух, и почувствовал, как чья-то рука хватает его за запястье.

– Держись! – услышал он приглушённый голос Теи. Она была рядом, её лицо бледное, губы синие от холода, но глаза горели решимостью. – Плыви за мной! Не сопротивляйся!

Он не сопротивлялся. Позволил ей тащить себя, помогая неуклюжими движениями. Дик, увидев их, нашёл последние силы и поплыл впереди, прокладывая путь к тёмному провалу пещеры.

Вход был низким, скрытым под нависающей скалой. Они нырнули под каменную дугу и оказались в подземном озере, вода в котором была заметно теплее, чем в каньоне. Ещё несколько метров – и их ноги нащупали илистое дно. Они выбрались на берег, спотыкаясь и падая от изнеможения, и рухнули на мягкий, тёплый песок.

Тея лежала на спине, судорожно дыша, её тело била крупная дрожь. Дик сидел, сгорбившись, уткнувшись лицом в колени. Шон, отползший немного в сторону, с трудом поднялся на локти и огляделся.

Пещера была огромной. Не просто большой, а грандиозной. Её своды терялись где-то в вышине, утопая в мягком, рассеянном свечении, которое исходило отовсюду – от стен, покрытых толстым слоем светящегося мха и лиан, от причудливых, полупрозрачных образований, похожих на сталактиты, но излучавших нежный голубовато-зелёный свет. Воздух был тёплым, влажным и пах озоном, сыростью и чем-то сладковато-пряным, как неизвестные цветы. Это была не мёртвая каменная пустота, а живой, дышащий мир.

– Здесь… тепло, – прошептала Тея, с трудом перевернувшись на бок.

– Геотермальный источник, – автоматически пояснил Дик, всё ещё не поднимая головы. – И биолюминесценция. Целая экосистема.

– Рай в аду, – хрипло добавил Шон, наконец поднимаясь и снимая с себя промокшую, тяжёлую куртку. На его шее блеснул потёртый металлический амулет – стилизованная птица, которую Тея заметила ещё при первой встрече. Он подошёл к Тее и протянул ей руку. – Вставай. Нужно двигаться, разогреться. И осмотреться.

Он помог ей встать, и их взгляды встретились. В его глазах она прочла невысказанную благодарность за то, что она не бросила его в воде. Она кивнула, и слабая улыбка тронула её губы.

– Спасибо, – сказал Шон тихо, отводя взгляд.

– За что? – удивилась она, отжимая воду из своих белых волос.

– За то, что не дала утонуть. Это… глупо, но я не умею плавать.

– Я догадалась, – Тея улыбнулась шире, и в её глазах мелькнула тёплая искорка. – Когда ты прыгнул, как мешок с картошкой. Это было очевидно.

Он фыркнул, но не стал спорить. Вместе они помогли подняться Дику, и неспешно, чтобы не тратить силы, двинулись вглубь пещеры, к широкой полосе мягкой, тоже слабо светящейся травы, которая начиналась за песчаной отмелью.

Пещера действительно поражала воображение. За травянистой поляной начинался лес – не из деревьев в привычном понимании, а из гигантских, похожих на пальмы, образований с толстыми, ребристыми стволами и кронами из полупрозрачных, светящихся неоновым светом листьев. Воздух здесь был ещё теплее, напоённый влагой и странными, пьянящими ароматами. Где-то журчал невидимый ручей. А высоко на сводах, среди свисающих гирлянд светящихся лиан, алели огромные, похожие на кувшинки, цветы.

Дик, добравшись до мягкой травы, просто рухнул на неё и почти мгновенно провалился в сон истощения. Тея осторожно присела рядом, расплетая свою давно размокшую косу. Шон сел неподалёку, прислонившись спиной к тёплому стволу одной из «пальм». Его взгляд беспокойно скользил по окружающему пространству. Это место было красивым, даже волшебным, но его инстинкты, отточенные годами выживания в подземельях, кричали об опасности. Слишком спокойно. Слишком безмятежно. И это чувство чужого присутствия не отпускало.

Он закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивую паранойю, и вдруг его сознание, уставшее от постоянной борьбы, на миг отпустило поводья. И ему приснился сон наяву. Не сон – мираж, порождённый усталостью, болью и этим странным, ирреальным светом.

Он стоит в чёрном, элегантном костюме, которого никогда не носил, и держит в руках букет из тех самых алых подземных цветов. Впереди – длинный тёмный коридор, в конце которого открывается дверь. Входит Тея. На ней платье цвета утреннего неба, облегающее её стройную фигуру. Лёгкий шарф на плечах. Она идёт к нему, и там, где ступает её нога, зажигаются свечи. Она останавливается перед ним, смотрит в глаза, но не берёт цветы. Вместо этого она берёт его за руку, и они идут вместе. Двери открываются одна за другой. Наконец, последняя – и они в огромном зале, полном танцующих пар. Все замирают, смотрят на них. Звучит музыка, и они начинают танцевать. Кругом только они и музыка. Она смотрит ему в глаза, потом медленно отводит взгляд. Он наклоняется и касается её губ…

– Что-то случилось?

Голос Теи вернул его в реальность. Он открыл глаза и увидел, что она смотрит на него с лёгким беспокойством. Он быстро отвёл взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

– Нет. Просто… отключился на минуту, – пробормотал он, садясь прямо. – Места тут гипнотические.

Тея улыбнулась, но в её глазах читалась какая-то своя, глубокая задумчивость. Она посмотрела на спящего Дика, потом на Шона.

– Дик, – позвала она брата, но тот лишь пробормотал что-то во сне. Она вздохнула. – Принеси немного веток с тех… деревьев? Может, получится развести хоть небольшой огонь, чтобы просушить вещи.

Дик приоткрыл один глаз, потом медленно сел. Он выглядел измождённым, но в его взгляде сквозь усталость читалась привычная аналитическая острота.

– Огонь? В этой влажности? Из этих светящихся палок? – Он пожал плечами, но всё же поднялся. – Ладно, попробую. Надолго меня оставить планируете? – спросил он, и в его голосе прозвучал странный, двусмысленный оттенок.

Тея покраснела, поняв намёк, но ответила спокойно:

– На пару часов, если можно. Нам нужно обсушиться и… поговорить.

Дик кивнул, и на его лице на миг мелькнула не то чтобы победоносная, а скорее обречённо-смиренная улыбка. Он развернулся и зашагал к лесу, быстро скрывшись за гигантскими стволами.

Оставшись вдвоём, Тея и Шон какое-то время молчали. Тишину нарушал только тихий гул пещеры – журчание воды, потрескивание каких-то растений, далёкие, непонятные звуки.

Наконец Тея повернулась к Шону. Она смотрела на него так пристально, что ему стало не по себе.

– Что-нибудь случилось? – спросил он, хотя сам чувствовал, что вопрос глупый.

– Нет… Ничего, – она поспешно опустила глаза. – Просто… я хотела поговорить.

– Прекрасно, – Шон придвинулся немного ближе, его взгляд стал внимательным, изучающим. Он начал догадываться, о чём может быть этот разговор, и его сердце забилось чаще – не от страха, а от чего-то другого, давно забытого.

– Помнишь, с того момента, как ты меня спас внизу, в ловушке… ты как-то особенно стал ко мне относиться. Заботиться. Почему?

Вопрос повис в тёплом, мерцающем воздухе. Шон замер. Старый, как мир, защитный механизм – отшутиться, съехидничать, уйти от ответа – сработал бы мгновенно ещё неделю назад. Но сейчас, под этим фантастическим светом, глядя в её доверчивые, серьёзные глаза, все баррикады казались ненужными и утомительными.

– Потому что ты была первой… чистой вещью, которую я встретил за эти три года, – наконец сказал он, глядя куда-то поверх её плеча, на струящиеся светящиеся лианы. – Всё, что меня окружало, было страхом, грязью, жаждой мести. Я почти забыл, что существуют цвета, кроме серого и чёрного. А ты ворвалась в мой лабиринт, с упрямым огнём в глазах, даже когда тебе было страшно. Ты напомнила мне, за что мой отец любил этот мир. За что, в итоге, и отдал за него жизнь. Защищать что-то красивое и живое – это не долг, Тея. Это… потребность. Как дышать.

Он повернулся к ней, и она увидела в его глазах не привычную насмешку или уверенность, а уязвимость, которую он так тщательно скрывал. Настоящую, беззащитную боль и надежду.

Тея слушала, затаив дыхание. Его слова падали, как тёплые, гладкие камни, в глухое, холодное озеро её собственной боли, и на поверхности расходились круги – тихие и тревожные. Она медленно протянула руку, и её пальцы, холодные от воды, коснулись его ладони. Он не отдернул руки.

– Я не хрустальная ваза, Шон, – её голос звучал хрипло от усталости, но твёрдо. – Я могу драться. Я могу пилотировать. Я могу принимать решения, от которых зависит жизнь. Я… – она сделала паузу, подбирая слово, – я тоже хочу быть твоей опорой. А не ношей, которую нужно тащить на себе, спасая из чувства долга.

Шон посмотрел на их соединённые руки, затем поднял взгляд. В свете фосфоресцирующих лиан его лицо казалось одновременно очень молодым и бесконечно усталым. Он улыбнулся, но это была не прежняя защитная усмешка. Это была уязвимая, человеческая улыбка.

– Я это понял, – сказал он тихо. – Когда ты направила наш горящий флаер в стену, я понял. Это было самое безумное и самое блестящее, что я видел. Ты не ноша, Тея. Ты… – он искал сравнение, глядя на гирлянды светящихся цветов над головой, – ты как этот странный свет. Непредсказуемая, не из учебников, и… не дающая окончательно погрузиться во тьму. Даже здесь, под землёй.

Он встал, потянув её за собой. Их пальцы всё ещё были переплетены. Они стояли посреди светящегося поля, два островка тепла в подземном мире, затерянные в чреве планеты. Где-то вдали журчала вода, и эхо падающих капель звучало, как тиканье гигантских часов.

– Когда всё это кончится… – начала она, глядя куда-то за его плечо, в тёмный проход, ведущий из пещеры.

– Не надо, – мягко, но настойчиво перебил он. – Мы не строим планов «после». Не сейчас. «После» – это призрак, который мешает жить в «сейчас». Мы строим планы на «сейчас». Сейчас мы выжили. Сейчас мы здесь. И сейчас… – он притянул её немного ближе, и она не сопротивлялась, – …я хочу, чтобы это «сейчас» запомнилось не только страхом, болью и борьбой. Хотя бы один миг.

Он не стал спрашивать разрешения. Он просто наклонился, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Их поцелуй на этот раз не был ни спасительным, ни пробуждающим, ни украденным. Он был медленным, исследовательским, полным тихого изумления от самого факта своего существования. В нём был вкус проточной воды и горечь пыли, смешанные с чем-то неуловимо своим. Это был поцелуй не между героями саги, а между двумя очень уставшими, очень одинокими людьми, нашедшими друг в друге тихую гавань после шторма.

Дик не пошёл далеко. Он нашёл небольшой ручеёк, стекавший по камням в главное озеро, и присел на мшистый берег. Вода была чистой, почти нереальной чистоты, и в ней, как в зеркале, отражались причудливые светящиеся своды, искажаясь и дрожа. Он смотрел в эту воду, но видел не отражение, а лица – Клеры, Теи, Дарена, своё собственное, искажённое ненавистью.

«Становится слишком сложно, – думал он, сжимая виски пальцами. – Они знают. Охотятся. А мы бежим. Зачем я её втянул? Это моя война. Моя вина. Моя месть. А она даже не знает правды. Она влюбилась. Шон… он тоже мстит, но его месть чище. Он не связан кровью с чудовищем. А я…»

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний голос, но из глубин памяти всплыл другой голос – тёплый, мелодичный, каким он помнил его по редким, украденным встречам в подполье. Голос Клеры: «Они должны выбрать сами, Дик. Всегда есть выбор. Даже когда кажется, что его нет».

Открыв глаза, он долго смотрел, как вода уносит обломок светящегося мха – безвозвратно и неумолимо. Выбор. Чистый, как эта вода, и жёсткий, как камень под ним.

Он поднялся и бесшумно, крадучись, двинулся назад, к поляне. Не для того, чтобы шпионить – чтобы убедиться. Чтобы увидеть своими глазами, что его сестра нашла то, чего он сам был лишён долгие годы: покой в объятиях другого человека.

Он замер за толстым стволом светящегося дерева, откуда открывался вид на поляну. Тея и Шон стояли в тёплом мерцающем полумраке, их силуэты сливались в один. Шон что-то шептал ей, она слушала, прикрыв глаза. Потом он наклонился, и их губы встретились. Медленно, нежно, словно они боялись спугнуть само время.

Дик смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается странная смесь боли, облегчения и горечи. Маленькая сестра, которую он таскал на руках после гибели матери, которую учил стрелять и выживать, – теперь она стояла в объятиях другого мужчины, и в этом было что-то правильное, неизбежное и оттого ещё более болезненное.

«Она выбрала, – подумал он. – Сама. Без моего разрешения. Как и хотела Клера».

Он постоял ещё минуту, наблюдая за ними, потом глубоко вздохнул, собираясь с духом, и шагнул на поляну, нарочито громко ступая по щебню, чтобы не застать их врасплох.

– Дик! – Тея отпрянула, как пойманная на шалости. Лицо её пылало, она судорожно стала поправлять волосы. – Ты так быстро… Где ты был?

Дик остановился в нескольких шагах, глядя на них. Шон стоял спокойно, не отводя взгляда, но в его глазах читалась лёгкая настороженность – он ждал реакции.

– Ветки я не нашёл, – Дик развёл руками. – Всё слишком сырое. Но… – он сделал паузу, переводя взгляд с одного на другую, – я кое-что другое нашёл.

– Что? – насторожилась Тея.

Дик шагнул ближе и неожиданно положил руки им на плечи – Шону и Тее. Жест был тяжёлым, отеческим, и от него веяло усталостью и какой-то обречённой нежностью.

– Вы… – начал он и запнулся, подбирая слова. – Вы держитесь друг за друга. Это хорошо. Потому что дальше будет только хуже. – Он посмотрел на Шона. – Ты, парень, если обидишь её – я тебя собственными руками прикопаю где-нибудь в этих пещерах. Тут красиво, место подходящее.

Шон не улыбнулся, лишь кивнул, принимая угрозу как должное.

– А ты, – Дик перевёл взгляд на сестру, и его голос дрогнул, – ты… будь счастлива. Хотя бы иногда. Ладно? Я знаю, мы идём на войну. Но если выпадает минута – не трать её на страх. Трать на жизнь.

Тея смотрела на брата широко раскрытыми глазами. Она не ожидала от него таких слов – никогда. Дик всегда был сдержан, жёсток, сосредоточен на цели. А сейчас перед ней стоял просто человек, уставший от бесконечной войны, но всё ещё способный любить.

– Дик… – прошептала она, и слёзы, которые она сдерживала так долго, вдруг хлынули из глаз.

Он обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как его плечи вздрагивают – или ей показалось?

– Всё, всё, – пробормотал он в её макушку. – Хватит сырость разводить. У нас ещё есть дело. А пока… пока мы здесь. И это уже победа.

Он отпустил её, вытер её слёзы грубой ладонью и повернулся к Шону, протягивая руку.

– Ладно, Стайлет. Добро пожаловать в семью. Предупреждаю: мы ещё те ещё уроды. Но своих не бросаем.

Шон пожал протянутую руку, и впервые за долгое время на его лице появилась настоящая, не насмешливая, а тёплая улыбка.

– Я заметил, – сказал он. – Спасибо, Дик.

Тея, всё ещё шмыгая носом, смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, что шло от светящихся стен, а другое – живое, человеческое. Она знала, что впереди их ждут новые испытания, возможно, смерть. Но сейчас, в этом мгновении, они были вместе. И это стоило всего.

Где-то в глубине пещеры снова послышался далёкий гул – то ли вода, то ли ветер в расщелинах, то ли сама планета вздыхала во сне. А над ними, на каменных сводах, мерцали тысячи крошечных огоньков, похожих на звёзды, – таких далёких и таких недосягаемых.

Глава 6: История Детства

Светящийся мох на стенах пещеры мерцал ровным, успокаивающим светом, но в воздухе, казалось, сгустилось напряжение, которое не могли рассеять никакие биолюминесцентные чудеса. Дик, всё ещё стоявший после того, как обнял сестру и пожал руку Шону, вдруг сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду.

– Нам нужно поговорить, – сказал он тихо, но так, что эхо его голоса прокатилось под сводами и замерло где-то в глубине пещеры. Он жестом указал на мягкую, светящуюся траву у тёплого камня. – Сядьте. Разговор будет долгим. И тяжёлым.

Тея и Шон переглянулись, но послушно опустились на траву, прижавшись друг к другу – то ли для тепла, то ли для поддержки. Дик остался стоять, глядя куда-то в сторону, где журчал невидимый ручей.

– Я должен тебе кое-что сказать, – начал он, обращаясь к Тее. Голос его звучал чуждо даже для него самого – низко, монотонно, с металлическим привкусом давно сдерживаемой боли. – Всю правду. Клера… она не была мне приёмной матерью. Она была нашей матерью. Нашей родной матерью. А я – твой кровный брат.

Тея замерла. Даже дыхание, казалось, остановилось в её груди. Шон нахмурился, его рука инстинктивно сжала её плечо сильнее, но она не чувствовала этого – только слова Дика, падающие в тишину, как тяжёлые камни в бездонный колодец.

– Тот, кому мы мстим… Дарен. Он мой отец, – Дик выдохнул эти слова, как яд, который носил в себе годы. – Ещё до твоего рождения. Он её любил, она его. Потом родился я. Дарен хотел сделать из меня оружие, идеального воина Надзора. Клера была против. Тогда он, против её воли, вколол мне экспериментальную сыворотку, чтобы превратить в существо без эмоций, с молниеносными рефлексами. Мне было четыре года. Она поняла, что спасать меня от него уже поздно, и сделала последнее, что могла – инсценировала мою смерть и отослала сюда, в подземный лагерь Ситанэ. Здесь я прожил двенадцать лет. Все думали, что я мёртв. И он тоже. Но однажды Клера связалась со мной. Ей нужна была помощь. Чтобы защитить тебя.

Дик замолчал, давая ей время осознать услышанное. Тея сидела неподвижно, только пальцы её судорожно сжимали амулет на шее.

– Помнишь, как она привела меня впервые в ваш дом? – продолжил Дик тише. – Вот и я помню. Как двенадцатилетняя девочка долго не могла смириться с тем, что у неё появился старший брат, хоть ты и считала меня приёмным. Но причина была не только в тебе. Дарен начал охоту на Хранителей. В течение следующих двух лет погибли почти все. Одной из последних он убил нашу мать. Ради порядка. Ради своей идеи.

Слеза, наконец, скатилась по щеке Теи, оставив блестящую дорожку на бледной коже. Она не всхлипывала, не вытирала – просто сидела, позволяя слезам течь, и смотрела на брата широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из непонимания, боли и обрушившейся разом правды.

– Прости, – голос Дика надломился. Он опустился на траву напротив них, обхватив голову руками, сгорбившись, будто стараясь стать меньше, спрятаться от их взглядов. – Это моя война. Моя вина. Я не должен был тащить тебя за собой. Я просто… хотел, чтобы у меня была семья. Хоть кто-то.

Молчание повисло густое, тяжёлое, как смола. Даже светящиеся растения, казалось, потускнели, внимая этим словам. Его прервал Шон, медленно, словно собирая слова по крупицам:

– Ты… мстишь своему собственному отцу?

Дик резко вскинул голову, и в его глазах, цвета выцветшей стали, полыхнула такая лютая ненависть, что Шон невольно напрягся.

– У меня нет отца, – отрезал Дик, и его голос стал жёстким, как лезвие ножа. – Есть убийца Клеры. И он хочет добить меня. Теперь и вас. Поэтому… выбора нет. Вернее, он есть у вас. Идти дальше со мной – значит подписать себе смертный приговор. Оставить всё это – уйти, и, возможно, выжить. Выбирайте. Сейчас.

Он отвернулся, не в силах смотреть на их лица. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Тишина длилась бесконечность – или всего несколько секунд?

Послышался шорох. Тея встала. Не подошла к нему, а просто встала на ноги, и в этом движении было что-то окончательное, необратимое.

– Ты идиот, – прошептала она, и в её голосе не было злости. Была боль, усталость и какая-то стальная решимость, которую Дик слышал в ней только однажды – когда она решила направить горящий флаер в стену. – Ты взял и взвалил на себя всё один. Нашу боль, нашу потерю, нашу месть. Несправедливо.

Она сделала шаг и обняла его – жёстко, по-сестрински, уткнувшись лицом в его плечо. Он замер, потом медленно, неловко обнял её в ответ, чувствуя, как по его собственной щеке катится предательская влага – то ли пот, то ли слеза, он уже не различал.

– Клера – наша мать. Значит, и месть – наша общая.

Шон тоже поднялся, подошёл и положил руку на плечо Дику. Тот вздрогнул, но не отстранился.

– Сядь, – тихо сказал Шон. – Ты начал рассказ. Теперь расскажи всё. С самого начала.

Дик кивнул, высвободился из объятий сестры и снова опустился на траву, прислонившись спиной к тёплому камню. Тея села рядом, Шон – напротив, и они замерли в ожидании.

– Четыре года, – наконец прошептала Тея, и её голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала. – Тебе было четыре года, когда он… это сделал?

Дик кивнул, не глядя на неё. Он смотрел куда-то в мерцающую глубину пещеры, где тени сплетались в причудливые узоры.

– Я не помню многого из того, что было «до». Помню… запах её духов. Сладкий, цветочный. И то, как она пела. Колыбельные со старых плёнок, с Земли. – Он говорил медленно, вытаскивая слова из самой глубины памяти, где они хранились под семью замками. – А потом «до» кончилось. Отец… Дарен решил, что пора. Что я должен стать совершенным. Началом новой породы правителей.

Он поднял голову, и в свете угольков его глаза были пусты и бездонны.

– Тренировки начались сразу. Не игры, даже не упражнения. Это были… тесты. Меня помещали в лабиринт с температурными ловушками. Бросали в бассейн с вязкой жидкостью и смотрели, сколько я продержусь, прежде чем начать паниковать. Заставляли разбирать и собирать импульсный пистолет на время, с завязанными глазами. И он всегда наблюдал. Всегда. Стоял за стеклом или смотрел через камеры. Ни похвалы, ни порицания. Только оценка. «Показатель выживаемости повысился на три процента. Приемлемо». Я был не сыном. Я был проектом. Ещё одним активом Надзора.

Шон тихо выдохнул, проводя рукой по лицу. Тея прижала ладони ко рту, как будто боялась вскрикнуть.

– Клера пыталась остановить это. Они ссорились. Я слышал их голоса за дверью – её, сломанный, полный слёз, и его, ледяной, неумолимый. «Он должен быть сильным. Мир жесток». «Он ребёнок!» – кричала она. Потом в комнату входила она, пыталась улыбаться, гладила по голове, и пахло этими духами, и звучала колыбельная… а у неё на щеках были следы слёз.

Дик замолчал, глотнув воздуха, будто ему не хватало дыхания.

– «Процедура». Они так это и называли. Мне сказали, что это сделает меня сильным, как папа. Ввели в белой, стерильной комнате. Не больно. Холодно. Очень холодно. Потом начался жар. И… тишина в голове. – Его пальцы судорожно сжали виски. – Это сложно объяснить. Как будто все яркие краски потускнели. Страх, радость, боль – всё стало приходить с опозданием, через какой-то фильтр. Зато рефлексы… я мог видеть муху в полёте и предсказать, куда она сядет. Мог считать карты в колоде, едва взглянув на них. Я стал идеальным инструментом. И мама увидела это. Увидела, как я смотрю на разбитую чашку и не плачу, а вычисляю траекторию падения. Как смотрю на раненую птицу и думаю не о том, что ей больно, а о том, как долго она проживёт без помощи. Это сломало её окончательно.