Новая эра. Воскрешение традиций

– Они выследили нас по тепловому следу. Загнали к обрыву на Краю Ветров. Тот… высокий, в безупречном белом лётном комбинезоне, с длинными белыми волосами, собранными в строгий хвост. У него были холодные, голубые, как лёд, глаза. Он держал маму на самом краю. Отец стоял на коленях в пыли. Этот… этот человек сказал: «Выбор за тобой, пилот. Чистая совесть или её жизнь? Сдайся – и она сможет уйти». – Шон открыл глаза. В них не было слёз, только холодный, непримиримый огонь выжженной души. – Отец посмотрел на маму. И она… она улыбнулась ему. Такую улыбку я видел у неё только тогда, когда он возвращался из рейсов. А потом… потом этот ублюдок просто разжал пальцы. Без эмоций. Как сбрасывает мусор в шахту.

Он сглотнул, и кадык дёрнулся на его худой шее. В комнате стало тихо – так тихо, что капающая где-то вода звучала как удары молота по наковальне.

– Отец не сдался. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд, вслед за ней. А я… – Шон сглотнул, и на мгновение его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. – Я лежал в кустах в ста метрах и смотрел. А потом убежал. Потому что детский, идиотский разум нашептал: «Следующий будешь ты». И я должен был запомнить это лицо. Каждый день. Каждую ночь.

Он замолчал, переводя дух. Воздух в комнате, казалось, сгустился, пропитанный его болью. Тея не двигалась, боясь спугнуть этот момент откровения. Ей хотелось коснуться его, сказать что-то, но она знала – слова сейчас лишние.

– Но чтобы отомстить, нужно было хоть чему-то научиться. Моими учителями стали вольные наемники. Я был у них мальчиком на побегушках…

Шон говорил, и его голос постепенно становился спокойнее, словно он перебирал старые, уже почти не больные раны.

– Они не были добрыми, – продолжил Шон, глядя куда-то в стену, но видя совсем другое. – Наёмники. Их было четверо. Старый Рем, однорукий, но из него получился отличный стрелок – он научил меня обращаться с бластером. Близнецы Кирк и Нил – вечно спорили, чуть не поубивали друг друга, но в деле были как единый механизм; от них я узнал, как работать в паре, прикрывать спину. И главарь, Хейден. Молчаливый, страшный человек. Он не учил – он ставил условия: «Сделаешь – получишь паёк. Не сделаешь – выметайся». Я делал. Чистил оружие, таскал ящики, готовил еду, следил за снаряжением. А они… они позволяли мне слушать их разговоры. О тактике, о ловушках, о том, как выжить там, где, кажется, выжить нельзя.

Он усмехнулся, но в усмешке не было тепла.

– Я был для них бесплатной рабочей силой. Но я брал всё, что они давали. Каждое слово, каждый жест, каждую ошибку, за которую они меня ругали. А через три года, когда я понял, что уже ни в чём не уступаю любому из них… я ушёл. Просто собрался и ушёл ночью. Они даже не искали.

Тея тихо спросила:

– Ты их ненавидишь?

Шон покачал головой:

– Нет. Они дали мне шанс выжить. По-своему. За это я им даже благодарен. После ухода из их лагеря я попал сюда.

Тея хотела что-то спросить, но он опередил её, криво усмехнувшись и прижав ладонь к перевязанному боку:

– Ты спрашиваешь, как я выживал эти три года? В первый год у меня ещё был сканер, парализатор, даже портативный генератор. Всё это сдохло за первые полгода – сырость, перепады температур, крысы, которые грызут изоляцию. Чинить я не умел, а таскать дохлый хлам себе дороже. Пришлось учиться обходиться тем, что дают руки и глаза.

Он говорил теперь спокойнее, словно рассказывал не о себе, а о ком-то постороннем.

– Первый год я жрал консервы из старых складов. Потом они кончились. Пришлось учиться ловить слепых рыб в подземных ручьях, ставить силки на крыс. Грибы, лишайники – некоторые съедобные, некоторые нет. Запоминал методом тыка. Пару раз травился – думал, всё. Но организм молодой, вывез.

Он помолчал, и в тишине вдруг отчётливо прозвучало то, что он сказал дальше:

– А самое страшное было не голод. Самое страшное – тишина. Когда неделями не слышишь человеческого голоса, начинаешь разговаривать со стенами. Я до сих пор иногда ловлю себя на этом. Боялся собственной тени, думал, что я последний призрак в этом каменном чреве. – Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Оказалось, ошибался.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением ноутбука и мерным кап… кап… кап… Даже пылинки, казалось, замерли в синем свете экрана.

Тея медленно подошла к столу. Её движение было почти ритуальным. Она мягко, беззвучно захлопнула крышку ноутбука. Комната погрузилась в почти абсолютную тьму. Лишь через несколько секунд зрение начало различать слабые, фосфоресцирующие пятна на стенах – древние, встроенные в камень колонии светящихся грибков, отбрасывавших сизые, призрачные тени.

– Даррелл, – прошептала она, и в этом имени, вырвавшемся из самых потаённых уголков её души, звучала такая же личная, выстраданная ненависть, как и в голосе Шона. – Старший инквизитор Надзора. Правая рука магистра Дарена. Они забрали у меня мать. Клеру Диксон.

Теперь Шон смотрел на её силуэт в темноте с совершенно новым, глубоким пониманием. Их раны были разными, но шрам на душе – одним и тем же.

– Теперь твоя очередь, – сказал он, и в его голосе впервые появились нотки не формальной вежливости, а чего-то похожего на доверие. – Где я? По-настоящему. Ты сказала – Сердце Забвения. Что это?

– Самая древняя, самая глубокая часть замка Фрайна. Его крипта, – её пальцы нашли его руку в темноте. Прикосновение было неожиданным, твёрдым и тёплым, якорем в море холода и боли. – Эти комнаты строили первые колонисты, ещё до всех войн, до Надзора. Здесь есть системы, о которых они не знают. Воздух, вода, защитные поля… примитивные, но работающие. Мы спустились сюда, когда дроны Надзора начали сканировать верхние уровни. Дик знал это место по старым картам. Три дня мы здесь, и, кажется, они нас пока не нашли. Но их щупальца уже рядом. Время у нас не резиновое. Пойдём. Дику… – она сделала паузу, – ему нужно услышать это от тебя лично. И ему нужно тебя увидеть. Не как угрозу или случайную помеху. А как…

– Как полезный актив? Союзника по несчастью? – Шон усмехнулся в темноте, но усмешка была беззлобной.

– Как шанс, – поправила его Тея, и в её голосе прозвучала неподдельная серьёзность. – На одного врага меньше. На одного друга… больше. Надеюсь.

Они вышли в коридор – низкий, узкий, вырубленный в скале так давно, что стены отполированы до блеска бесчисленными прикосновениями. Местами на них угадывались стёртые временем фрески, геометрические узоры и странные, похожие на созвездия, точки. Под ногами, сквозь слой пыли, проглядывали металлические плиты со следами древней сварки – остатки технологических коммуникаций. Воздух здесь был холоднее, чем в комнате, и пах ещё более древней пылью, смешанной с запахом ржавчины и времени.

Тея шла впереди, её силуэт угадывался в скупом мерцающем свете светящихся грибков, похожих на рассыпанные по камням звёзды. Шон смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается странное тепло – непривычное, почти забытое. Он шёл за ней, и впервые за много лет ему не хотелось оглядываться по сторонам в поисках угрозы. Хотелось просто идти и смотреть на светлые волосы, мерцающие в темноте.

– Спасибо, – сказала она. И вдруг, сама не зная зачем, дотронулась до его руки. Просто так. Чтобы убедиться, что он настоящий.

Её пальцы были холодными, но прикосновение обожгло его, словно огнём. Шон замер, чувствуя, как по коже побежали мурашки.

Он замер. Посмотрел на её пальцы, потом ей в лицо. В темноте коридора она не могла разобрать выражение его глаз, но он смотрел на неё так, будто видел впервые.

– Ты чего? – спросил он хрипло, и в его голосе проскользнуло что-то, чего он сам не ожидал – уязвимость.

Она отдёрнула руку.

– Ничего. Просто… ты правда вытащил меня оттуда. Я думала, всё.

Он помолчал. Потом неловко, будто сам не понимая, что делает, провёл ладонью по её плечу – успокаивающе, как гладят испуганного зверька. Его рука была тёплой и шершавой, и это прикосновение сказало больше, чем любые слова.

– Бывало и хуже, – сказал он. И улыбнулся – впервые за весь разговор. Улыбка вышла кривой, усталой, но отчего-то стало теплее.

Они стояли в темноте, совсем близко, и тишина между ними была наполнена чем-то новым, хрупким, едва родившимся. Шон смотрел на неё – на её глаза, в которых мерцали отражения далёких грибков, на её губы, приоткрытые в тихом вздохе. Он не думал, просто потянулся ближе, повинуясь инстинкту, который не имел ничего общего с выживанием.

Время, казалось, остановилось. Капли воды где-то вдали звучали глухо, как удары гигантского сердца. Шон уже чувствовал её дыхание на своих губах…

– Тея?! – Голос Дика, полный немого ужаса, разорвал тишину, как взрыв.

Свет. Резкий, золотистый свет из открывшегося впереди проёма ударил им в лица. Дик стоял в дверном проёме, застывший, как изваяние. В его руке был металлический поднос, который вдруг выскользнул из внезапно ослабевших пальцев и с оглушительным, пронзительным звоном разбился о каменный пол. Осколки стекла брызнули в разные стороны, смешиваясь с едким запахом пролитых химикатов.

На лице Дика, обычно таком сдержанном и жёстком, читалась такая гамма чувств – мгновенный шок, сменяющийся вспышкой ярости, горькое разочарование и чувство самого чёрного предательства, – что этого хватило бы на десяток менее сдержанных людей. Сыворотка, всегда замедлявшая его эмоции, сейчас, казалось, отказала – они захлестнули его с головой.

– Дик, это не то, о чём ты… – начала Тея, инстинктивно отпрыгивая от Шона, но жест был слишком красноречив, а момент – слишком запоздалым.

Дик не кричал. Он издал низкий, животный, сдавленный рык, рванулся вперёд и прошёл мимо Теи, как сквозь дым. Его целью был Шон. Глаза Дика горели такой ненавистью, что у Шона перехватило дыхание – он видел этот взгляд однажды, в глазах человека, который держал его мать над пропастью.

Шон, среагировав на чистом рефлексе, отшатнулся в узком пространстве, пропуская сокрушительный кулак, нацеленный в челюсть, мимо виска. Кулак просвистел в миллиметре от его лица, и Шон почувствовал ветер от удара. Дик, не рассчитав инерции в тесном проходе, врезался плечом в острый каменный косяк, но даже не пошатнулся, лишь оттолкнулся от него, словно пантера, собравшись для нового, более точного удара.

– ДИК, ОСТАНОВИСЬ! ТЫ С УМА СОШЁЛ?! – Тея вклинилась между ними, упираясь ладонями в его мощную грудь, но он был непоколебим, как скала. – Что ты делаешь?!

– Я?! – закричал он наконец, и его голос сорвался, зазвучав дико и хрипло. Он трясся от неконтролируемой ярости. – А ТЫ?! Какого чёрта?! Тёмный закоулок, незнакомец, о котором мы НИЧЕГО не знаем, и… ЭТО?! Это твоя благодарность?! Это твоя бдительность?!

– Девушка не имеет права поблагодарить того, кто вытащил её из пасти смерти? Причём дважды? – Шон вытер тыльной стороной ладони губы, его собственный голос прозвучал нарочито спокойно, почти холодно, что лишь подлило масла в бушующий в Дике огонь. Но в его спокойствии чувствовалось и другое – он знал, что Дик застал их в момент, который трудно объяснить, и это знание делало его уязвимым. Он не хотел ссоры, не хотел вражды – но и отступать, унижаться перед этим обезумевшим от ярости человеком он не собирался.

– Не ТАКИМ способом! – проревел Дик, пытаясь обойти Тею, но она упрямо оставалась между ними. – Мы ничего о нём не знаем! Он может быть приманкой! Агентом, которого внедрили, чтобы найти нас!

– А ТЫ МОГ БЫ ХОТЬ РАЗ В СВОЕЙ ЖИЗНИ ПРИДУМАТЬ ЧТО-ТО ПОУМНЕЕ, ЧЕМ РЕШАТЬ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ КУЛАКАМИ?! – закричала Тея в ответ, и её голос, наконец, сорвался, в нём зазвучали накопленные годами усталость и гнев. – ТЫ ВИДИШЬ ВРАГА ВО ВСЕХ! ДАЖЕ В ТЕХ, КТО ПРОШЁЛ ЧЕРЕЗ ТО ЖЕ АД, ЧТО И МЫ!

Это был не крик. Это был удар. Голос Теи не сорвался на истерику. Он стал низким, резким, металлическим, наполненным такой ледяной, неоспоримой властью, что оба парня замолчали мгновенно, будто их окатили ледяной водой из горного потока. Ярость в глазах Дика не исчезла, но в ней появилась растерянность – он не ожидал от неё такой силы. Она отдышалась, переводя тяжёлый, испытующий взгляд с одного на другого. В её позе, в сжатых кулаках, в блеске глаз читалась не девичья обида, а решимость командира, взявшего на себя ответственность.

– Всё. Хватит. На этом всё заканчивается, – произнесла она отчётливо, отчеканивая каждое слово. – Дик, это Шон Стайлет. Его отец, Райан Стайлет, был пилотом флаера «Утренняя Звезда», на котором погибли Хранители Гаррет, Лиана и Вейн. Обвинения были сфабрикованы. Его мать, Мари Стайлет, была убита. На его глазах. Её сбросил со скалы Старший инквизитор Даррелл, пытаясь заставить отца сдаться. Его отец шагнул вслед за ней. Шон три года скрывался в этих тоннелях, выживая среди ловушек и тварей. Он – не агент. Он – ещё одна жертва той же машины, что перемолола наших родителей. Так же, как и мы.

Дик тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, его грудная клетка ходила ходуном. Ярость в его глазах не угасала, но теперь в ней плавала тяжёлая, тёмная, мучительная капля сомнения. Он смотрел уже не на Тею, а прямо на Шона, но теперь его взгляд был лишён слепой ненависти. Это был холодный, отточенный, безжалостно аналитический взгляд охотника, оценивающего другого хищника, попавшего в ту же западню.

– Даррелл? – наконец выдохнул он, и это имя на его языке прозвучало так же горько и ядовито, как и на их. – Ты уверена? Ты уверена, что это не ловушка? Что они не вживили ему в голову эти картинки, эту историю, чтобы внедрить к нам идеального «союзника»? Чтобы получить доступ сюда, в Сердце?

– Я видел его каждый день, каждую ночь, в своих кошмарах наяву, – голос Шона не дрогнул. Он оставался плоским, как отточенное лезвие, но в нём не было вызова. Была лишь усталая, неизбывная правда. – Если бы Надзор хотел кого-то внедрить, они бы придумали историю поубедительнее. Со счастливым концом. Со спасением. Не про мальчика, который шесть лет точит нож, вспоминая, как его мать падает в пропасть, а отец следует за ней, потому что вера в справедливость оказалась сильнее инстинкта выживания. Таких историй не придумывают. Их проживают.

Дик откинул голову, уставившись в каменный потолок, испещрённый трещинами, словно карта его собственных разломов и противоречий. Напряжение медленно, с видимым, почти физическим усилием, стало спадать с его плеч, обнажая не просто усталость, а глубинное измождение. Где-то внутри него шла борьба – паранойя, вживлённая годами, сражалась с доводами разума и, проигрывала. И тут, спустя долгую секунду, его лицо словно окаменело – эмоции ушли, сменившись привычной холодной маской. Сыворотка делала своё дело: ярость отхлынула, оставив лишь ледяной расчёт. Он снова посмотрел на Шона, и теперь в его взгляде читалась не оценка угрозы, а оценка человека.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросил он прямо, без предисловий, глядя прямо на Шона. Его голос потерял громкость, но приобрёл опасную, сокрушительную тяжесть. – С этой… причиной. С этой раной. С этим именем – Даррелл.

– Найти его, – ответил Шон так же просто, не отводя глаз. – Остановить. Чтобы больше никто не смотрел в пустоту вслед за тем, кого любил. Раньше я просто выживал, скитаясь по коридорам, боялся света и звуков. Ненависть – плохой попутчик, Дик. Она съедает изнутри. Но она… чёртовски эффективное топливо, чтобы что-то делать, когда другого выбора нет.

Дик молчал ещё долгое, тягучее мгновение, будто взвешивая каждое произнесённое слово, каждый оттенок интонации на невидимых, но неумолимых весах своего опыта, своей боли и своей паранойи. Потом медленно, с той же неохотой, с какой отступает тысячелетний ледник, он протянул руку. Его ладонь была широкой, покрытой сетью старых шрамов, мозолями и свежими ссадинами от камней и схватки.

– Ладно, – произнёс он. Это было не «я верю тебе», не «ты свой». Это было суровое, солдатское «я принимаю условия». – Но слушай внимательно, Стайлет. И запомни раз и навсегда. Если твой приоритет – личная месть, если ты предашь её доверие… – он кивнул в сторону Теи, – или поставишь под угрозу наше дело ради своего счёта, если окажется, что за твоей болью скрывается что-то ещё… – Он сжал протянутую руку Шона. Хватка была не проверяющей силу, а сковывающей, предупреждающей. Это было обещание, выкованное из стали и холода. – Тебе будет хуже, чем от всего, что придумает Даррелл. Я найду тебя в любом, самом тёмном уголке этой сгнившей вселенной. И мы сведём счёты. Понял?

Шон не моргнул, не попытался высвободить руку. Он принял давление, смотря прямо в холодные глаза Дика. Затем его взгляд скользнул к Тее. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и в её глазах читалось мучительное, почти невыносимое ожидание. Она еле заметно, но очень чётко кивнула. Доверься. Прими. Только тогда он ответил на пожатие, не слабее, не сильнее – ровно так, как того требовал момент равновесия.

– Команда? – уточнил Шон, отпуская руку.

– Пока что – тактический альянс, – поправил Дик, с неохотой разжимая пальцы и поднимаясь во весь рост. В его движениях вновь появилась привычная, тяжёлая уверенность. – Координация. Выживание. Уничтожение общих угроз. Месть… – он посмотрел на Тею, потом на Шона, – месть будет десертом. Если выживем.

Он перевёл взгляд на них обоих, и в его глазах мелькнуло что-то странное – неодобрение, но и… понимание? Он видел их там, в темноте. Видел, как близко они стояли, как смотрели друг на друга. Он не дурак.

– Только, – добавил он, помолчав, и его голос прозвучал глухо, – если вам есть что сказать друг другу… делайте это так, чтобы я не находил потом осколки своей посуды по всему коридору. Понятно?

Тея вспыхнула, открыла рот, но не нашла слов. Шон лишь коротко кивнул, принимая и это.

– Три дня, – тихо сказала Тея, глядя на них обоих и отчаянно пытаясь сменить тему. – Три дня мы просидели в этой норе, пока Надзор прочёсывает верхние уровни. Дольше здесь не продержаться. Нам нужно выбираться. Идти к цели.

– К Дарену, – кивнул Шон, и в его глазах вспыхнул тот же холодный огонь, что горел в ней.

Дик перевёл взгляд с одного на другого и вдруг усмехнулся – впервые за долгое время. Усмешка вышла кривой, усталой, но в ней уже не было прежней злости.

– Двое одержимых мщением и один неисправимый параноик. Отличная компания. Что ж, будем импровизировать.

Глава 4: Бегство из гнезда

Замок Фрайна.

Прошли сутки с того момента, как Шон очнулся в Сердце Забвения. Сутки напряжённого перемирия между ним и Диком. Но время, которое они выиграли, утекало сквозь пальцы быстрее, чем песок в пустынях Сирины.

Тишина в Сердце Забвения была иной, чем в верхних этажах. Она не была мёртвой – она была настороженной, словно сам камень затаил дыхание в ожидании неизбежного. Дик нашёл Шона в так называемой «арсенаторской» – крошечной нише, где на скобах висело несколько старых, но ухоженных бластеров, а на грубо сколоченном столе лежали разобранные узлы какого-то прибора. Шон сидел, методично чистя энергоячейку бластера, его движения были точны и экономичны. Дик остановился в проёме, блокируя скудный свет из коридора.

– Ты говорил, что скрывался в лабиринте коридоров, – начал Дик без предисловий. Он выбрал момент, пока Тея проверяла периферийные сенсоры. Он знал её реакцию на то, что он задумал.

– Допустим, – не глядя на него, ответил Шон, аккуратно вставляя кристалл в гнездо. – Что ты хочешь узнать?

– Куда ведут эти коридоры? Где выходы?

– Куда угодно, – Шон наконец поднял голову. В его глазах читалась усталая мудрость призрака, знающего каждый камень. – Они как корневая система старого дерева. Проходят под всеми крупными поселениями в этом секторе. Под шахтёрскими посёлками на равнине, под старыми форпостами. – Он взял протянутый Диком бластер, быстрым движением проверил заряд и взвёл. – Но если ты думаешь использовать их как путь для отступления – забудь. Я с вами не пойду.

– Почему? – в голосе Дика прозвучало холодное любопытство.

– Потому что это не путь, – Шон встал, и его тень на каменной стене казалась огромной. – Это пищеварительный тракт. Ловушки там – не для задержания, а для утилизации. Флора и фауна адаптировались за столетия. Краекрылы – это цветочки. Там есть вещи пострашнее. И я не хочу вести Тею в эту мясорубку. С неё уже хватит «приключений».

– С каких это пор ты стал её личным ангелом-хранителем? – Дик сделал шаг вперёд, его взгляд стал пристальным, сканирующим. – Ты что, в неё влюбился за пару часов? Или у тебя другие мотивы?

Шон фыркнул, но в его глазах не было ни смущения, ни злости. Лишь усталая отстранённость.

– Не лепи из меня романтика. Я просто видел, как она чуть не сломалась там, внизу. Она сильна духом, да. Но у каждого есть предел. Если она снова окажется носом к носу с чем-то вроде стаи голодных скребунов или, того хуже, с колонией мозгошмыгов, её психика может не выдержать. А в панике она погубит и себя, и нас. Вот и весь расчёт.

Дик молча смотрел на него, словно пытался разглядеть скрытые строки в его словах. Его параноидальный ум искал подвох, но логика Шона была железной и… знакомой. Так рассуждал бы он сам, если бы речь шла только о защите Теи.

– Значит, твой план – остаться и геройски погибнуть, прикрывая наше бегство на флаере? – спросил Дик с едва уловимой насмешкой.

– Мой план, – отрезал Шон, – выжить. Любой ценой. А ваш флаер – слишком шумная и заметная цель. У Надзора на него уже наведены все сканеры.

Дик хотел что-то ответить, но в этот момент в нишу ворвалась Тея. Её лицо было белым, как мел, волосы выбились из хвоста и липли к вспотевшему лбу. В глазах застыл холодный, чистый ужас – такой бывает, когда смерть проходит совсем рядом, когда ты уже заглянул ей в лицо и чудом отвернулся.

Воздух ворвался в лёгкие рваными глотками. Тея чувствовала, как колотится сердце где-то в горле, как дрожат пальцы, сжимающие трость. Но голос – голос она заставила быть твёрдым. Дик учил: в критический момент паника – роскошь, которую нельзя себе позволить.

– Мальчики, у нас проблемы. – Голос её был резким, но не сорвался на истерику. Это был голос разведчика, докладывающего командиру о неминуемой катастрофе. – Большие проблемы.

Оба парня мгновенно напряглись. Шон замер с бластером в руке, Дик шагнул к ней, сканируя взглядом коридор у неё за спиной.

– Что? Где? Кого ты видела?

– Никого. – Тея часто дышала, но говорила чётко, отрывисто, как учил Дик в минуты опасности. – На несущих стенах центрального шахтного ствола. И на опорных колоннах в галереях. Я нашла заряды. Пластит. Много. С дистанционными детонаторами.

Тишина, повисшая в нише, была тяжелее камня, из которого вырубили эти стены.

– Таймеры? Индикаторы? Что-нибудь мигает? – первым нарушил молчание Шон. Его голос звучал спокойно, но пальцы уже сами проверили предохранитель бластера.

– Я не успела рассмотреть. – В голосе Теи впервые прорезалось отчаяние, но она тут же взяла себя в руки. – Увидела первый блок и сразу бросилась сюда. Их могли привести в действие сигналом, когда мы вскрыли двери в Сердце. Или когда Дик активировал терминал…

– Неважно. – Дик оборвал её. Его лицо стало каменным, без единой эмоции – сыворотка делала своё дело, превращая страх в ледяной расчёт. Решения принимались в голове с пугающей быстротой, словно щелчки затвора. Где-то глубоко внутри, под слоем химии, билась мысль: «Только бы успеть. Только бы вытащить их». Но на поверхность вырвался только холодный, деловой тон. – Аргумент убедительный. Здесь нас не просто ждали. Здесь готовили ловушку. Они знали, что мы в замке, и решили не тратить солдат на прочёсывание. Просто взорвать всё к чертям вместе с нами.

Он уже разворачивался к узкому проходу, ведущему к главному терминалу, когда бросил через плечо:

– Шон, ты с ней – в ангар. Флаер готов, я проверил. Запускайте двигатели, прогревайте всё, что можно. Я сотру данные и подойду. Встречаемся у челнока. Пять минут. – Он на мгновение задержался, глядя на Тею, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не успела прочесть. – Не опаздывайте.

И исчез в темноте коридора, не оставляя места для споров.

Терминал в центральной лаборатории гудел, как раненый зверь. Дик пальцами, летавшими по клавиатуре с бешеной скоростью, запускал каскадные протоколы стирания. На экране мелькали предупреждения: «УДАЛЕНИЕ НЕОБРАТИМО», «УНИЧТОЖЕНИЕ ЯДРА БАЗЫ». Он игнорировал их. Его мир сузился до строк кода и тикающих в голове секунд. На лбу выступила испарина, но он не чувствовал её – только холодный пот, стекающий по спине, давил на позвонки ледяными каплями.

Мысли работали чётко, как отлаженный механизм: «Стереть логи доступа. Уничтожить координаты Ситанэ. Обнулить все записи о Тее…»

Именно поэтому он почти не удивился, когда почувствовал чужое присутствие. Не услышал – почувствовал, животным инстинктом, срабатывающим за доли секунды до того, как в дверном проеме выросла массивная фигура в сияющей черной тактической броне Надзора. Солдат поднял бластер, красная точка прицела легла Дику прямо между глаз.