Чудь белоглазая. Тайна рода Демидовых

В эту стужу, сквозь метель, словно порождение самой зимы, в Невьянск и прибыл Акинфий Никитич Демидов. Сын. Наследник. Совершенно иная порода.

Его въезд не был триумфальным. Это было вторжение. Он приехал не на подводе, а в тяжелых, крытых санях, запряженных тройкой взмыленных лошадей, которых гнал лихой ямщик, не боящийся ни бурана, ни чертей. С ним были двое: верный оруженосец, бывший солдат Фома, угрюмый и молчаливый, как скала, и молодой, болезненного вида писец по имени Елисей, с бегающими глазками и вечной записной книжкой в руках. Сам Акинфий выскочил из саней, не дожидаясь, когда откинут полог. Он был высок, строен, с острыми, энергичными чертами лица, унаследованными от отца, но лишенными той грубой, кузнечной основательности. Его глаза – темные, как у Никиты, – горели не упорным внутренним огнем, а ярким, ненасытным любопытством, граничащим с дерзостью. Ему было двадцать четыре года, и он горел желанием вписать свое имя в историю – не как продолжатель дела, а как творец новой, великой империи.

Он не пошел сразу в контору. Он, скинув на Фому соболью шубу, остался в одном кафтане, и первым делом пошел на завод. Не спеша, деловито, как полководец, осматривающий новые владения, он прошел мимо ревущих домен, где полуголые, покрытые копотью и потом люди, похожие на демонов, метались в мареве жара. Он заглянул в кузницу, где молоты обрушивались на раскаленный металл с оглушительным грохотом. Он подошел к самой кромке новой, глубокой шахты, заглянул в черную пасть, откуда тянуло запахом сырости и страха. Он все впитывал. Звуки, запахи, лица. И на его лице не было ни одобрения, ни недовольства. Была холодная, аналитическая оценка.

Никита встретил его в избе. Отец и сын обнялись сухо, по-деловому. За плечами у Никиты – годы нечеловеческого напряжения, седина в бороде, глубокие складки у рта. За плечами у Акинфия – учеба в Москве, общение с иностранными инженерами, интриги при дворе и жгучее нетерпение.

– Ну, как дела, батюшка? – спросил Акинфий, снимая перчатки и бросая их на стол. Его взгляд скользнул по грубым счетам, по картам, висевшим на стене.

– Держимся, – отрезал Никита. – Мороз душит. Люди мрут как мухи. Но плавим. Царю отгрузили третью партию ядер.

– Ядра… – Акинфий произнес это слово с легкой усмешкой. – Это хорошо. Но я читал отчеты. И слышал кое-что по дороге. Слухи.

– Какие слухи? – Никита налил себе квасу, сыну не предложил.

– О шаре серебряном. О древнем карлике в кольчуге. О… подменыше. – Акинфий выдержал паузу, наблюдая за лицом отца. – В Тобольске в канцелярии шептались. Будто на Невьянском заводе не только железо льют, но и с нечистой силой знаются.

– Всякий сброд несет что попало, – буркнул Никита, но Акинфий заметил, как напряглись его пальцы, сжимающие кружку.

– Возможно. Но дыма без огня не бывает. Покажи мне, отец, не только домны. Покажи мне это. Места, где нашли. Где копают. Где… случаются чудеса.

Так начался их конфликт. Не открытый, не громкий. Холодный, как уральская зима, и глубокий, как невьянские шахты.

Никита видел в сыне выскочку, недооценивающего титанический труд основания. Для него завод был крепостью, которую он отбил у дикой природы и суеверий. Каждое бревно, каждый кирпич, каждый работник были ценой его здоровья, его воли. Он говорил о дисциплине, о выплавке, о логистике. Он видел угрозу в болезнях, в бунтах, в царских чиновниках. А в «чудесах» видел лишь досадную помеху, сорную траву суеверия, которую надо выжечь каленым железом прагматизма.

Акинфий же смотрел дальше и… глубже. Для него завод был не крепостью, а плацдармом. Точкой опоры, с которой можно перевернуть весь этот край. Его манили не отгруженные ядра, а потенциал. Он слушал рассказы отца о «чудских копях», о странных находках, о болезнях и видениях – и в его глазах вспыхивал не страх, а азарт. Он видел в этом не чепуху, а информацию. Ключи. Указатели.

Через несколько дней после приезда он потребовал карты. Все, что были. И не только официальные чертежи рудных пластов. Он приказал Елисею, своему писцу, ходить по кабакам, подпаивать старых рабочих, сторожей, даже охотников-манси, и записывать все, что они знают о «особых местах». О горах, где «земля звенит». О пещерах, откуда «дует теплый ветер зимой». О старых, заваленных ходах, про которые говорят, что они «не от людей».

И особо, чаще всего, в этих рассказах всплывало одно название. Азов-гора.

О ней говорили с придыханием и страхом. Говорили, что это не просто гора, а древнее капище, место силы. Что ее вершина плоская, будто срезана гигантским ножом. Что по ночам на ней видны огни – не костры, а блуждающие, холодные огоньки. Что охотники обходят ее стороной, потому что там теряются собаки, а у людей сбивается с пути разум. Говорили, что именно под Азов-горой находятся самые богатые, самые древние копи чуди, откуда они добывали не железо, а «серебро, что светится изнутри». И говорили, что сама гора стережет эти сокровища, и того, кто посмеет их потревожить, она либо убьет, либо сведет с ума.

Для Никиты эти рассказы были еще одним подтверждением дикости края. Для Акинфия – картой с жирной крестиком, на которой написано «КЛАД».

Он засел в конторе, раскинув перед собой все собранные Елисеем записи и смутные, самодельные карты. Он сопоставлял, искал закономерности. И вот что он заметил: все старые «чудские ямы», все места, где были найдены следы древней добычи, тяготели к определенным возвышенностям, к грядам холмов. И Азов-гора была самой высокой, самой центральной точкой в этой системе. Как пуповина. Как сердце.

– Батюшка, – сказал он однажды за ужином, прерывая молчание, – нам нужно заложить разведочную партию к Азов-горе.

Никита, жевавший грубый хлеб, остановился. Посмотрел на сына поверх чашки.

– Зачем?

– Там могут быть руды, каких мы еще не видели. По всем рассказам – это центр древних работ. Значит, там самое богатое месторождение.

– Там центр болот и сумасшествия, – отрезал Никита. – Дороги нет. Зимой – снега по пояс. Весной – топи. Людей туда не загонишь. Да и не надо. У нас здесь руды на сто лет. Зачем лезть в волчью пасть?

– Чтобы получить не в сто, а в тысячу раз больше! – Акинфий ударил кулаком по столу. Его глаза горели. – Ты же сам говоришь, царь требует все больше! Он строит флот, воюет! Ему нужно не просто железо. Ему нужно лучшее железо. А может, и не только железо. Может, там есть то, что светится – «серебро» из легенд. Представь, батюшка, если мы найдем не просто руду, а новую, неизвестную породу? Мы станем незаменимыми! Нас вознесут выше Строгановых!

– Легенды, – презрительно бросил Никита. – Ты, как малый ребенок, за сказками гоняешься. Дело надо делать, а не ветер ловить.

– Это не ветер! Это след! – Акинфий вскочил. – След целой цивилизации, которая знала о металлах больше нас! Мы можем использовать их знания! Твой Степан, этот полоумный… он же на что-то указывает! Он что-то знает! Его нужно не гнать, а выспрашивать! Допрашивать, если надо!

Услышав имя Степана, Никита помрачнел окончательно.

– Степан – больной человек. У него в голове ветер гуляет. Как по мне он и так делу мешает.

– Мешает тебе. А мне может помочь. Я с ним поговорю.

И Акинфий пошел. Не на завод, не в шахту. Он пошел на самый край слободы, к покосившейся баньке, где ютился Рудознатец. Фома, его тень, шел сзади, держа руку на эфесе шпаги.

Акинфий постучал. Дверь открылась не сразу. Пахнуло сыростью, дымом и чем-то еще – горьким, травяным. Степан стоял на пороге. Он выглядел еще хуже, чем год назад. Он осунулся, глаза глубоко провалились, а левая рука, замотанная в грязные тряпки, была прижата к груди. Но в его взгляде, встретившемся со взглядом Акинфия, не было ни страха, ни подобострастия. Была та же отрешенная, древняя печаль.

– Ты Степан? Рудознатец?

Тот кивнул.

– Я Акинфий Демидов. Сын. Хочу поговорить о горах. Об Азов-горе.

Степан молча отступил, пропуская его внутрь. Банька была пуста, кроме охапки сена в углу, кострища на земляном полу и нескольких странных предметов на полке: камни необычной формы, ветки, скрученные в узлы, чаша с темной жидкостью.

Акинфий, не смущаясь, сел на чурбак. Фома остался у двери.

– Расскажи, что ты знаешь об Азов-горе. Все.

Степан долго молчал, глядя на тлеющие угли. Потом начал говорить. Голос его был монотонным, как будто он читал по памяти древний текст.

– Гора-страж. Гора-сердце. Под ней не руда лежит. Под ней… сон. Долгий сон тех, кто был раньше. Они ушли туда, когда пришли шумные люди. Запечатали ходы. Но печать… не железная. Она из тишины и памяти. Кто нарушит тишину – разбудит память. А память может быть… тяжелой.

– Что значит «память может быть тяжелой»? – пристально смотрел на него Акинфий.

– Земля помнит все. Каждый удар кирки. Каждый вздох в темноте. Каждую слезу. И когда памяти становится слишком много… она ищет выхода. Иногда – родником. Иногда – обвалом. А иногда… через тех, кто чувствует. Через детей. Через безумцев. Через тех, у кого душа тонка, как паутина. – Степан посмотрел на свою замотанную руку. – Азов-гора – место, где память земли лежит толще всего. Как годовые кольца у дерева. Тысячи лет. Десятки тысяч. Там копали. Там пели. Там… хоронили.

– Хоронили что? Сокровища? – не удержался Акинфий.

Степан медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости.

– Не сокровища. Знания. Огни, что горели без дров. Воды, что лечили раны. Камни, что говорили. Они это похоронили, когда уходили. Чтобы не досталось таким, как мы. Потому что мы… сломаем. Не поймем. Используем во зло.

– Кто сказал, что мы сломаем? – Акинфий наклонился вперед. Его голос зазвучал убедительно, горячо. – Может, мы как раз те, кто сможет это понять? Мы – новые. У нас есть науки. Инженеры. Мы можем разгадать их секреты! Мы можем не просто взять, а продолжить! Сделать то, о чем они и мечтать не могли!

Это была ересь. Кошмарная, богохульная мысль – не бояться древних, а учиться у них. Не отступать перед их проклятиями, а овладевать их могуществом.

Степан смотрел на него долго и пристально. Потом встал, подошел к полке, взял один из камней – темный, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Протянул его Акинфию.

– Возьми.

Акинфий взял. Камень был неожиданно тяжелым и… теплым. Не от печки. Изнутри.

– Что это?

– Кусок горы. Не Азовской. Другой. Он помнит огонь. Глубинный огнь. Тот, что плавит не железо, а душу. – Степан отвернулся. – Уходи, молодой Демидов. Ты не понимаешь, в какую игру играешь. Твой отец боится и потому осторожен. Ты не боишься. И это страшнее. Ты разбудишь то, что усыпить снова будет нельзя. И первым, кого оно сожрет, будешь ты.

Акинфий вышел из баньки с камнем в руке. Камень продолжал излучать слабое, почти неощутимое тепло. Слова Степана не испугали его. Они взволновали. Они подтвердили его догадки. Здесь, в этой глуши, действительно было нечто большее, чем железо. Была сила. Древняя, непонятая, но сила. И он, Акинфий, чувствовал себя тем человеком, который сможет ее обуздать.

Он вернулся к отцу с новыми аргументами. С «показаниями» Степана, которые он, естественно, истолковал по-своему.

– Он подтверждает! Там действительно что-то есть! Не просто сказки! Знания! Технологии!

– Он подтверждает, что там опасно! – кричал в ответ Никита. Их ссора в тот день была первой по-настоящему громкой. – Ты слышишь себя? «Технологии»! «Сила»! Ты как тот алхимик, что ищет философский камень! Дело, Акинфий! Надо делать дело, а не гоняться за призраками!

– Дело, которое ты делаешь, убого! – парировал Акинфий, его лицо исказила презрительная усмешка. – Ты копаешь там, где легко. Где уже все выкопано до нас этими… карликами! Надо идти туда, куда они не пускают! Где они спрятали самое ценное! И я пойду. С тобой или без тебя.

Это была прямая угроза неповиновения. Никита видел в сыне свое продолжение, свою кровь, свою волю. Но он видел и другое – безрассудство, граничащее с безумием, ту «тонкость души», о которой говорил Степан, но обращенную не к мистике, а к жадности.

В конце концов, Никита, стиснув зубы, пошел на уступки. Не потому, что поверил. А потому, что понял – Акинфия не удержать. Лучше пусть действует под присмотром.

– Хорошо. Весной. Когда сойдет снег. Соберешь небольшую партию. Десять человек. На разведку. Только на разведку. Без копания, без взрывов. Посмотреть, оценить. И все. И Степана с собой не брать. Он там с ума окончательно сойдет.

Акинфий согласился. Внешне. Но в душе он уже строил другие планы. Он не собирался ждать весны. И не собирался брать десять человек. Он решил пойти сам. С Фомой. Сейчас. Пока отец занят заводами, пока все замерзло и можно пройти по льду болот.

Его одержимость Азов-горой стала наваждением. По ночам он изучал карты, водил пальцем по схематичным рисункам, которые Елисей рисовал со слов стариков. Он расспрашивал всех, кто хоть что-то слышал. Он узнал, что у подножия горы есть «Говорящий камень» – огромный валун, на котором, по преданию, чуди оставляли послания. Что на самой вершине, на плоской площадке, иногда находят странные, оплавленные куски кварца, будто от гигантского жара. Что из расщелин у основания зимой идет пар, и вокруг них не ложится снег.

Для него это были не страшилки. Это были технические характеристики. Аномалии, указывающие на активность в недрах. На тепло. Возможно, на выход рудных газов. Или на что-то еще.

Через неделю после ссоры с отцом, в ясную, морозную ночь, когда луна висела над лесом огромным ледяным диском, Акинфий и Фома, снаряженные как на долгую охоту, украдкой выскользнули из слободы и двинулись на северо-восток, туда, где темным зубцом на фоне звездного неба высилась силуэтом Азов-гора.

Акинфий шел впереди, его дыхание клубилось белым паром. Он не чувствовал холода. Он горел изнутри. Он был на пороге открытия. Он был уверен, что сейчас, вот в эту самую ночь, он найдет то, что сделает его имя бессмертным. Он сжимал в руке теплый камень, подаренный Степаном. Он был его талисманом. Его проводником.

Он не знал, что в это самое время Степан, стоявший на пороге своей баньки и смотревший в ту же сторону, на ту же луну над той же горой, тихо шептал, обращаясь не к нему, а к темным силуэтам леса и к самой горе:

«Идет… Новый… Слухом не обременен. Сердцем пуст. Глаза горят чужим огнем. Прими его, гора. Покажи ему. Что захочешь. Только… пощади других. Пощади тех, кто просто боится и работает. Он один идет на встречу. Он один и ответит».

И ветер, подхватив этот шепот, понес его к черному, молчаливому силуэту Азов-горы, которая, казалось, в эту лунную ночь стала еще выше, еще мрачней, еще более бдительной.

Конфликт был задан. Старая осторожность и новая, слепая дерзость сошлись в непримиримом противостоянии. И гора, хранящая свои тайны, ждала того, кто осмелится постучаться в ее древние, запечатанные врата.

Глава 6. Говорящая гора (1707 г.)

Апрель 1707 года на Урале был временем предательства. Земля, казалось, не могла решить, принадлежит ли она еще зиме или уже весне. Днем под робким солнцем чернели проталины, с крыш звонко капало, а дороги превращались в реки липкой, бурой грязи. Ночью же мороз возвращался со свирепой силой, сковывая все железной хваткой, покрывая мир хрустящим, злым настом. Лес стоял мокрый и голый, обнажая скрюченные, темные ветви, похожие на скелеты гигантских существ. Воздух был насыщен запахом гниющего прошлогоднего листа, талой воды и далекого, едкого дыма заводских труб.

Именно в это время неустойчивого равновесия, когда природа была на распутье, Акинфий Демидов привел свой приговор в исполнение.

Он ждал не всю зиму. Он ждал до тех пор, пока не убедился, что отец с головой погрузился в проблемы весенней распутицы: ремонт плотины, подвоз угля, бесконечные споры с поставщиками. Как только внимание Никиты отвлеклось, Акинфий начал действовать.

Он собрал не десять человек, как договаривались с отцом, а пятерых. Но каких! Это были не обычные рабочие. Это были отбросы невьянской слободы, люди без роду и племени, готовые на все за двойную пайку и обещание доли в «несметных находках». Бывший каторжник Левка, силач с лицом, изуродованным оспой и ножом. Двое братьев-беглых, Сашка и Прошка, молчаливые и дикие, как лесные волки. Старый солдат Артемич, прошедший к тому времени три войны и спившийся в чине, но еще крепкий и беспринципный. И, конечно, верный Фома, тень и меч Акинфия. Сам Акинфий шел во главе этого маленького, жутковатого отряда, одетый в прочный дорожный кафтан, с дорогим кремниевым пистолетом за поясом и подаренным Степаном теплым камнем в кармане.

Они вышли на рассвете, когда слобода еще спала, утопая в предрассветном тумане и хриплом храпе. Шли быстро, почти бесшумно, обходя грязные улицы, углубляясь в лес по едва заметной звериной тропе, которую Акинфий высмотрел и запомнил еще зимой. За спинами у них оставался гул завода, который постепенно растворился в шелесте мокрых ветвей и хрусте подтаявшего наста.

Дорога к Азов-горе была не просто трудной. Она была враждебной. Казалось, сам лес сопротивлялся им. Колючие ветви хлестали по лицам, корни норовили подставить подножку, непролазные завалы бурелома заставляли делать долгие обходы. Грязь засасывала сапоги выше колен. Но Акинфий не сбавлял темпа. Его глаза горели фанатичной решимостью. Он шел, сверяясь с самодельной картой и компасом, который выписал из Москвы. Он почти не разговаривал с людьми, лишь отдавал короткие, четкие команды. Он был не начальником экспедиции, а ее духом.

К вечеру первого дня они вышли к подножию.

Азов-гора вблизи была еще внушительней, чем вдали. Это был не пологий холм, а мощный, мрачный скальный массив, поросший у основания чахлым, кривым лесом. Вершина ее и вправду казалась срезанной, образовывая неестественно ровную площадку, будто гигантский стол. От самой горы веяло холодом, не апрельским, а глубинным, вечным. Воздух здесь был чище, тише, но в этой тишине чувствовалось напряжение, будто они вошли в святилище, где нельзя шуметь.

– Вот он, Говорящий камень, – хрипло произнес Артемич, указывая на огромный, поросший лишайником валун у самого края леса. Камень был размером с избу, и на его поверхности, если приглядеться, угадывались выветренные, сглаженные веками углубления, похожие на какие-то знаки.

Акинфий подошел, провел рукой по шершавой поверхности. Камень был ледяным.

– Разбиваем лагерь здесь, – приказал он. – Недалеко от воды. – Он кивнул на шум ручья, стекавшего с горы. Вода в нем была необычно прозрачной и холодной, с легким металлическим привкусом.

Левка и братья молча принялись рубить хворост для костра, расчищать площадку. Фома, недоверчиво оглядывая темнеющие склоны, встал на стражу. Артемич, достав из котомки чарку и маленький бочонок со спиртом, присел на корточки, наблюдая за Акинфием.

Тот не сидел на месте. Он ходил вокруг Говорящего камня, изучал подножье горы, искал следы – любые следы – древней деятельности. И нашел. Неподалеку, под слоем хвои и прошлогодней листвы, он наткнулся на полузасыпанный вход в расщелину. Он был узким, человеку пройти можно было только боком, но явно искусственного происхождения – края были подтесаны. Из расщелины тянуло тем же холодом и слабым, едва уловимым запахом… озона и влажного камня.

Сердце Акинфия забилось чаще. Вот оно. Дверь.

Он вернулся к костру, где уже кипел котелок с похлебкой. Люди ели молча, поглядывая на темный силуэт горы, которая теперь, в сумерках, казалась исполинским стражем, нависшим над их жалким лагерем. Даже братья-волки, обычно такие бесстрашные, притихли.

– Завтра, – сказал Акинфий, ломая хлеб, – пойдем внутрь. В эту расщелину. Будем исследовать.

– А если завалено? – пробурчал Левка.

– Разберем. Если нужно – взорвем. Порох есть.

– Мне не нравится это место, – неожиданно сказал Артемич, отпивая из чарки. Его голос был глух, но тверд. – Тишина здесь мертвая. И вода… металлом отдает. Как кровь.

– Ты боишься? – холодно спросил Акинфий.

– Я много чего боюсь, молодой барин. Войны, голода, начальства. Но это… это другое. Это как перед боем, когда знаешь, что не выйдешь живым. Земля здесь не держит. Воздух не греет.

– Суеверия, – отмахнулся Акинфий, но в его голосе не было прежней уверенности. Он и сам чувствовал эту гнетущую атмосферу. Но для него это было не предупреждением, а вызовом. Доказательством того, что они близки к чему-то важному.

Ночь опустилась стремительно и абсолютно. Лесной мрак, не рассеянный ни одним огоньком человеческого жилья, был густым, как смола. Звезды над плоской вершиной горы сияли ледяными, колючими точками. Костер, за которым сидели люди, был крошечным островком тепла и света в этом безбрежном море тьмы. Люди жались к огню, кутаясь в тулупы. Разговаривали шепотом, будто боялись, что их услышат.

И тогда они услышали Это.

Сначала это был едва различимый звук. Как далекий, высокий звон. Казалось, он идет не с горы и не из леса, а из-под земли, прямо у них под ногами. Все замерли, прислушиваясь.

Звон усиливался. Он не был монотонным. Он был мелодичным. Сложным. Словно кто-то невидимый, обладающий нечеловеческим слухом и чувством гармонии, играл на десятках, на сотнях тончайших, серебряных струн, натянутых в толще породы. Это была музыка, но музыка чужая, неземная. В ней не было человеческих эмоций – ни радости, ни печали. Была лишь чистая, холодная, математическая красота. И невероятная, гипнотическая сила.

Она входила в уши, в мозг, вибрировала в костях. Она заглушала треск костра, шум ручья, даже собственное дыхание. Люди сидели, завороженные, уставившись в пламя, но их взгляды были пусты, обращены внутрь, на тот звуковой пейзаж, что разворачивался в их сознании.

Акинфий, сжав кулаки, пытался сопротивляться. Он чувствовал, как разум его пытаются увести, усыпить, растворить в этой мелодии. Он укусил себя за губу до крови – резкая боль ненадолго вернула ему ясность. Он увидел лица своих людей. Левка сидел с глупой, блаженной улыбкой, покачиваясь в такт несуществующему ритму. Братья обнялись, их глаза были закрыты, на щеках – слезы, но не от горя, а от непонятного, всепоглощающего восторга. Даже суровый Фома сидел расслабленно, его рука бессильно лежала на эфесе шпаги.

И только Артемич, старый солдат, казалось, боролся. Его лицо было искажено гримасой ужаса. Он что-то шептал, зажимая уши ладонями, но звук проходил сквозь пальцы, сквозь кости черепа.

– Не слушайте! – попытался крикнуть Акинфий, но его голос прозвучал тихо, жалко, потерявшись в могучей симфонии горы.

И тогда Артемич встал. Медленно, как лунатик. Его движения были плавными, неестественными. Он оторвал взгляд от костра и устремил его в темноту леса, в сторону, откуда, казалось, исходил самый чистый, самый высокий звук.

– Артемич! – рявкнул Акинфий, вскакивая.

Но солдат не услышал. Он сделал шаг от костра, потом другой. И пошел. Не оглядываясь, не спотыкаясь, уверенно, будто его звали по имени. Он шагнул за круг света от огня и растворился в черноте.

– Фома! Левка! За ним! – заорал Акинфий, тряся за плечи молотобойца. Тот лишь бессмысленно улыбался.

Звон начал стихать так же постепенно, как и нарастал. Словно невидимый музыкант, закончив произведение, отложил инструмент. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Она давила на уши, на сознание.

Люди начали приходить в себя, моргая, оглядываясь с выражением растерянности и стыда, как после тяжелого опьянения.

– Что… что это было? – прошептал Прошка, потирая виски.

– Где Артемич? – спросил его брат.

Акинфий, уже схвативший фонарь, бросился в лес по следам солдата. За ним, спотыкаясь и крестясь, побежали остальные, кроме Фомы, который остался караулить лагерь.

Следы были отчетливыми на подтаявшем насте. Они вели не в глубь леса, а вдоль подножия, к крутому, скалистому обрыву. Акинфий бежал, сердце колотилось где-то в горле. Не от страха за Артемича. От предчувствия. От понимания, что сейчас он увидит нечто, что перевернет все его представления.

Он увидел.

На небольшой поляне перед отвесной скалой, покрытой темными пятнами лишайников, стоял Артемич. Он стоял неподвижно, спиной к ним, лицом к каменной стене. Его поза была неестественно прямой, руки висели вдоль тела.

– Артемич! – крикнул Акинфий, подбегая.

Тот не обернулся. Не шелохнулся.

Акинфий подошел вплотную, заглянул ему в лицо. И отшатнулся с подавленным стоном.