Чудь белоглазая. Тайна рода Демидовых

Глаз у Артемича не было. На их месте зияли две темные, влажные впадины. Крови было мало, лишь несколько черных струек засохло на щеках. Лицо его не выражало ни боли, ни ужаса. Оно было пустым, спокойным, почти умиротворенным. Его веки были опущены, будто он спал с открытыми когда-то глазами.

Левка ахнул. Братья замерли, крепко сцепившись руками.

Акинфий стоял, не в силах отвести взгляд от этих черных дыр. Его ум, всегда такой быстрый и расчетливый, отказывался понимать. Это не было нападением зверя. Это не было несчастным случаем. Это было… ритуально. Целенаправленно.

И тогда губы Артемича шевельнулись. Из них вырвался хриплый, едва слышный шепот, будто говорил не он, а кто-то другой, используя его гортань.

– Она… сказала… что мы… шумные…

Шепот оборвался. Артемич медленно, как подкошенный, осел на землю. Он был еще жив. Его грудь слабо вздымалась. Но он был пустой оболочкой. Лишенный глаз, лишенный, казалось, и души.

Акинфий медленно обернулся и посмотрел на скалу, к которой стоял лицом Артемич. В свете фонаря он разглядел, что это не просто каменная стена. На ней, глубоко врезанные в породу, виднелись те же угловатые, спиральные знаки, что он видел на стенах чудской галереи и в доме углежога Трофима. Знаки здесь были крупнее, древнее. И они, ему показалось, все еще вибрировали, будто в них только что отзвучала ледяная мелодия.

В его голове, потрясенной до основания, что-то щелкнуло. Это была не магия. Это было не проклятие. Это была коммуникация. Гора, земля, древняя раса – что бы это ни было – говорило. И говорило на своем, непонятном языке. А когда ее не понимали, когда нарушали ее тишину, она… забирала инструмент, которым человек воспринимал мир. Зрение. Она забирала его, чтобы больше не видеть непрошеных гостей. Или чтобы гости, лишенные зрения, стали частью темноты, которой она владела.

Ужас, холодный и рациональный, впервые по-настоящему проник в Акинфия. Но не страх смерти. Страх бессилия. Страх столкнуться с силой, которую нельзя купить, нельзя подчинить приказом, нельзя взорвать порохом.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Поднял голову и посмотрел на темную громаду Азов-горы, на ее плоскую, безразличную вершину, черневшую на фоне звезд.

И тогда ужас в его душе переплавился. Переплавился в ярость. В бешеную, всепоглощающую обиду. Его, Акинфия Демидова, сына тульского мастера, наследника уральской империи, посмели… наказать? Как малого ребенка? Отобрать у него человека? Испугать призрачной музыкой?

Нет. Так не будет.

Он подошел к скале, к этим мерцающим знакам. Он вынул из кармана тот самый теплый камень Степана, сжал его в руке, чувствуя его неестественное тепло. И он заговорил. Тихо, но с такой концентрированной ненавистью и решимостью, что даже братья-волки отшатнулись.

– Хорошо, – прошипел он, глядя в камень, будто обращаясь к самой горе. – Ты говоришь. Ты поешь. Ты отбираешь глаза у тех, кто тебя не слышит. Ты думаешь, что ты сильнее. Что ты древняя. Что ты мудрая.

Он сделал паузу, и его голос зазвучал громче, заполнив поляну, ударив в скалу.

– Но я научусь твоему языку. Я не буду слушать твою музыку. Я вырву у тебя глотку. Я разорву твои жилы и высушу твои колокола. Я залью твои пещеры не водой, а расплавленным железом. И ты замолчишь. Навсегда. Ты отдашь мне все, что спрятала. Все свои серебряные сны, все свои светящиеся кошмары. Ты будешь рычать под моими домнами и стонать под моими взрывами. Но петь – никогда.

Он швырнул теплый камень в знаки на скале. Камень ударился со звонким, сухим звуком и отскочил, не оставив и царапины.

Акинфий обернулся к своим людям. Его лицо в свете фонаря было похоже на лик древнего мстительного духа. Ни страха, ни сомнений. Только холодная, беспощадная решимость.

– Тащите его, – кивнул он на Артемича. – Вернемся в лагерь. А на рассвете – в расщелину. Мы идем внутрь. И мы возьмем то, за чем пришли. А если эта гора посмеет нам снова заговорить… мы ответим ей на языке, который она поймет. На языке огня и железа.

Он не смотрел больше на скалу с выжженными глазами Артемича. Он повернулся и твердыми шагами пошел назад, к крошечному огоньку их лагеря. За его спиной темная громада Азов-горы молчала. Но в этой тишине теперь чувствовалось не предостережение, а принятый вызов. Игла вонзилась в плоть земли. Теперь оставалось только рвать. Или быть разорванным.

Глава 7. Шаман (1708 г.)

Лето 1708 года выдалось на Урале душным и тихим, но не тишиной покоя, а тишиной затаившегося зверя. После истории на Азов-горе, после возвращения Акинфия с его обезумевшим, слепым солдатом и повестью о «говорящей горе», что-то в самом воздухе Невьянска изменилось. Страх, который раньше был смутным, рассеянным, теперь сконцентрировался, обрел направленность. Он был обращен не просто в темноту леса или в черные пасти шахт. Он был обращен к конкретной точке на карте – к горе на северо-востоке. И к человеку, который бросил ей вызов.

Артемича не стало через неделю после возвращения. Он не умер от ран – глазницы затянулись странно быстро, почти без нагноения, тонкой, блестящей пленкой, похожей на слюду. Он умер от того, что перестал есть, пить, реагировать. Он просто лежал, глядя в потолок пустыми глазницами, и его дыхание становилось все тише, пока однажды утром не остановилось вовсе. Говорили, что в последнюю ночь он вдруг сел на своих нарах и заговорил чистым, без акцента, голосом, которого у него никогда не было: «Вода в ручье не спрашивает камни, можно ли течь. Она просто течет. А вы – не вода. Вы – жернова. Вы перемалываете камни и удивляетесь, что вода стала мутной». После чего лег и умер. Эти слова передавались из уст в уста, обрастая новыми толкованиями, но суть была ясна: это было послание. От горы. Через мертвого.

Акинфий после той экспедиции замкнулся. Но не от страха. От сосредоточенности. Он почти не выходил из своей комнаты в отцовской избе, превращенной в кабинет. Стены ее теперь были увешаны не только заводскими чертежами, но и контурными картами окрестностей, на которые он наносил странные символы, почерпнутые из рассказов Степана и из тех знаков, что видел на скале и в доме углежога. Он изучал минералы, привезенные с разных рудников, сравнивал их, пытался найти закономерность. Он требовал у отца самых опытных литейщиков, ставил с ними тайные опыты по сплавам, используя в качестве флюса крошечные осколки серебряных шаров. Отец, видя эту одержимость, хмурился, но не запрещал. Он видел в сыне ту же неукротимую энергию, что двигала им самим в молодости. Но энергию, направленную в странное, опасное русло.

А на заводе и в слободке творилось неладное. Волна суеверного ужаса после случая с Артемичем накрыла людей с новой силой. Рабочие отказывались идти в самые глубокие, самые «старые» шахты. Участились обвалы – мелкие, но деморализующие. Вспыхнула эпидемия «каменного кашля», косившая людей десятками. Дети в поселке, глядя на вечно молчащего «подменыша» Потапа, начали замыкаться в себе, бояться темноты, рассказывать о странных снах, где «маленькие люди зовут играть в подземные города».

Никита Демидов, грузный и поседевший за эти годы, чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Его железная дисциплина, его прагматичные приказы перестали действовать. Можно заставить человека работать под угрозой кнута, но нельзя заставить его не бояться. А страх – худший из рабочих. Он медленный, заразный и смертельный.

Именно тогда, в один из душных августовских вечеров, когда солнце садилось в кроваво-багровую дымку заводских выбросов, к нему пришел Степан. Рудознатец выглядел еще более изможденным. Его левая рука, всегда замотанная, теперь была скрючена и прижата к груди, будто срослась с телом. Глаза горели лихорадочным блеском в глубоких впадинах.