По ту сторону чуда

– Нет, не видал ничего, – признался Васька.

– Ну так клад, по всему разумению, в землю-то и ушел. А, впрочем, может, и сам инок Иннокентий деньги бедным, сирым да убогим роздал. К чему они ему были в глуши? А книга, выходит, осталась…

– Да, осталась. Только я в ней не понял ничего, – признался Васька. – Написано вроде русскими буквами, а читаешь – и ничего! Наверное, это какой-нибудь старославянский язык.

– Это, – взглянула на листы бабка Настасья, – это, мой дружочек, скорее, церковнославянский. Пред лице моря, – принялась нараспев читать бабка Настасья. – возсияет свет, и будет день светел.

– Да я это уже видел, – уныло сказал Васька.

– Ты видел, а теперь дай мне посмотреть, – перебила бабка Настасья и дальше уже читала не вслух, а про себя, но шевелила своими старыми, морщинистыми губами совсем как маленькая. Ясно, – кивнула она. – Пред ликом моря возсияет свет, и день будет светел, и возрадуются люди и все православные христиане дням освещения. Так и ты, человек, будешь рад своей жизни. Что думал, гадал – все успешно свершится. Если не знаешь, добрый ли путь тебе предстоит, или врага опасаешься, отправляйся в дорогу, все обойдется. Знак хороший дам тебе свыше. Записки эти пишет смиренный инок Иннокентий, названный облакопрогонником и колдуном, и волшебником, и волхвом, и гадальщиком по звездам, и знахарем-шептуном. И за то подвергнут несправедливому и злому наказанию: лишен причастия на 50 лет в определенном порядке: 30 лет грехи замаливать, 20 лет вне церкви быть, с дозволением только молитвы читать без просвиры и без причастия.

– Здорово они его укатали! – оперся рукой о стол Васька и возложив на нее подбородок. – Пятьдесят лет – это тебе не хухры-мухры! Видать, круто он им насолил, Иннокентий этот.

– Не колдун он был, – досадливо тряхнула головой бабка Настасья. – Лекарь, травник. Вот и все. Умел хворобу снимать, за то ему и завидовали. А был бы колдуном, сидел бы, небось, в палатах царских, а не в лесной глуши в скиту. Но не мешай мне, а то я и сама не шибко эту грамоту разумею…