По ту сторону чуда

Васька, тяжело дыша и вздыхая, подошел к колоде и посмотрел на скелет отшельника. Что же, все-таки, он скрывал? Ведь не стал бы этот человек за здорово живешь копать такое подземелье, вынимая тонны земли, утрамбовывать стенки, ставить ловушки, и все это только для того, чтобы дело окончилось пшиком? Но все это были вопросы, на которые Ваське ответить никто не мог. Скелет лежал недвижно, уставившись в Ваську пустыми глазницами черепа, и только серебряный крестик тихонько покачивался из-за сквозняка.

Кладоискатель впал в какое-то состояние, похожее на полусон. Ему одновременно казалось, что он спит дома на печке и видит во сне и этот скит, и эту колоду, и останки отшельника в нем. И, с другой стороны, ему казалось, что стоит он именно здесь, сейчас, а дом и печка всплывают словно бы во сне. Рука его как бы сама собой потянулась к простому серебряному крестику, перечеркнутому внизу косой поперечной линией.

«Хоть чем-нибудь поживиться», – мелькнула в его голове мысль. И тут Васька будто бы проснулся и отдернул руку. Что за бред!

Эдак он скоро могилы начнет разрывать, чтобы снимать с покойников кольца и цепочки! Раньше бы ему такая мысль и в голову не пришла! Нет, надо выбираться отсюда поскорее. Что-то тут творится неладное. Васька резко развернулся, подхватил лук и двинулся прочь из скита, не потрудившись даже прислонить к проему так называемую дверь.

Но не успел он сделать и десяти шагов, как застыл на месте и со всех ног кинулся обратно. Ну конечно же! Крест! Вот где разгадка! Ведь не случайно подземелье было сделано отшельником в виде креста. Васька исследовал прямой коридор, тот, который отходил от него направо под углом в девяносто градусов, и налево – точно такой же. И оба они были пусты. Но ведь на крестике, который болтался между ребер отшельника, была еще и косая черта внизу! Значит, согласно логике, где-то должны быть еще два боковых коридора.

Даже не коснувшись веревки, Васька спрыгнул в подземелье, зажег фонарик и принялся концом лыжи простукивать правую стенку. Вскоре он добрался до провала, перебрался через него и не успел и пару раз стукнуть лыжей, как понял, что нашел тайник. Он поднажал на стену, которая отзывалась глухим звуком, руками. Что-то заскрипело, и стена, обрушив вниз комки глины, рухнула. В неглубоком тоннельчике, который пересекал главный тоннель чуть наискосок, Васька и нашел сундучок. Почти точно такой же, какой грезился ему в мечтах.

Сундучок заперт не был. Васька, осторожно поддев лыжей верхнюю его рукоятку, откинул крышку, которая тут же сорвалась с прогнивших петель и упала на пол. Внутри что-то лежало. Что-то, завернутое в полуистлевшую холстину. Васька смотрел много фильмов об искателях приключений, в первую очередь о неутомимом археологе Индиане Джонсе, и потому везде вокруг сокровищ видел подвох. Поэтому холстину он развернул опять же краем лыжи и разглядел книгу. Естественно, она была старинной, естественно, что была заключена в твердую металлическую обложку и застегнута хитрым замочком с медной бляхой.

Не заметив ничего подозрительного, Васька закинул лук за спину и вынул из сундучка книгу. Кроме этой находки, в сундучке больше никаких сокровищ не наблюдалось. Вряд ли они могли быть спрятаны где-нибудь в стенках, поскольку те не были толстыми.

– Ну ничего, – не стал расстраиваться Васька. – Остался ведь еще один тайник!

Найти его не составляло никакого труда. Васька развернулся, вышел в главный туннель и нажал руками на стенку напротив. Та обвалилась от первого прикосновения и вскоре в мутном свете фонарика, который светил как-то испуганно, Васька увидал двойник сундучка, который он только что исследовал. И на этом сундучке запоров не было, а внутри завернутая в ту же холстину, лежала бутыль с какой-то жидкостью. И больше ничего: ни золотых монет, ни драгоценных каменьев, ни аметистовых ожерелий ни даже каких-нибудь банальных алмазов.

Удрученный Васька некоторое время побродил по подземелью, тыкая руками то направо, то налево, но больше никаких тайников не обнаружил.

Аккуратно сложив находки в рубашку, Васька завязал ее рукава узлом, так что у него получился увесистый тючок. Он привязал его к концу веревки, которая свисала сверху, сначала выбрался сам, а потом вытянул наверх и тючок. После он аккуратно прикрыл крышку подземелья и столь же аккуратно поставил на место дверь скита.

Стоило ему дойти до ближайшего орешника и оглянуться, как скита он уже не увидел, будто тот сквозь землю провалился.

Но разгадывать тайну скита ему сейчас было некогда. Так хотелось посмотреть, что же именно он нашел, ну просто невтерпеж!

ЕСТЬ такая буква – «Птица Сирин»!

Ваське вдруг стало как-то не по себе, особенно на поляне, у черного дерева. Он поскорее зашагал в сторону дома. На свое счастье, никаких старичков, обронивших сумку, или других бедолаг, которые могли задержать его в пути, он не встретил. Вот, наконец, и знакомая роща. Васька осторожно подкрался к забору и принялся высматривать, не вернулись ли бабушка и дедушка и не достанется ли ему сейчас на орехи. Но никого ни на скотном дворе, ни в доме видно не было. Обрадованный Васька юркнул в сарай и оттуда по приставной лестнице быстро взобрался на сеновал.

Там было парко, как в бане, когда вода в котле уже закипела, но двери еще не закрыли. Травинки сена стали немилосердно щекотать Васькину голую спину, и без того покрытую укусами комаров, но сейчас мальчишке было не до них. Он развязал рукава рубашки и положил находки рядом. Перво-наперво надо было взяться за книгу. Васька аккуратно осмотрел медный замочек, покрытый окислившейся прозеленью, поддел его ногтем. Послышался тихий щелчок, и книга, будто до того сжатая пружиной, открылась. На желтоватой, словно подпорченной протекшей водой, бумаге, были начертаны буквы. Первая из них – буква «П» – была красиво нарисована в виде птицы сирин. Остальные были изображены не с такой выдумкой, хотя чувствовалось, что автор книги работал над каждой из них отдельно.

– Пред лицем моря, – повел палец вдоль строчки Васька, – возсияет свет, и будет день светел. И возрадуются людие и все православные христиане – дни просвещение. Тако и ты, человече, возрадуешися орудию своему. Что думал и гадал, то все радостию совершится. Аще мечищи о пути или о дому, или от недруга боишися, в путь поиди, честен будеши. Добра меть.

Васька огорошенно посмотрел на книгу: что за ерунда? Читал он вроде бы русские буквы или, по крайней мере, похожие на русские, и слова будто бы были знакомые, а общий смысл от Васьки ускользал, словно только что прочитал он несколько предложений на иностранном языке. Что такое «возсияет свет» и «будет день светел», понятно. А что это еще за «аще мечищи» или «добра меть»? Васька недовольно закусил губу. Положительно, клад ему достался в полном смысле слова загадочный, с которым предстоит еще возиться и возиться.

Подцепив ногтем страницу, он перевернул ее и снова углубился в чтение.

«Аз есмь инок смиренный Иннокентий, глаголемый облакопрогонником, и чяровником и хранителником, и волшебником, и волхвом, и обавником, и зелеиником, посему каноном запрещение принял 50 лет по заповеданным степенем: рядом 30 лет внутрь пребывания, вне церкве – 20 лет, молитвы без просвири и без комкания».

Дочитать книгу Васька не успел бы и до глубокого вечера, а уж понять, о чем в ней говорилось, – тем более. Его ученые занятия прервал рев какого-то мотора, не похожего ни на пулеметную стрельбу единственного в деревне мотоцикла, ни на кашель дедовой бензопилы. Васька мигом соскочил вниз со своего насеста на сеновале и выбежал на улицу. Торопился он не зря: посмотреть тут было на что. Посреди улицы, порыкивая мотором, будто решая, на кого бы броситься, стоял новенький, правда, весьма запыленный, джип. Он двинулся чуть вперед, замер, будто принюхиваясь, и вдруг мотор его утих, дверцы распахнулись. Первым наружу выбрался маленький, худенький мужичонка в очках с уверенными, властными движениями. С водительского места наружу вышел самый натуральный негр, да еще огроменного роста, что называется, под потолок. Васька, чуть прикрыв рот от изумления, смотрел на невиданных гостей. Интересно, что им в Карасёвке понадобилось? На чудо-машину пришли посмотреть и дедушка с бабушкой вместе с бабкой Настасьей.

– Хорошая машина, – одобрила бабка Настасья джип. – Навозу много войдет, ежели его на поля возить.

– Много ты понимаешь! – отмахнулся дед Ваня. – Это же жип – специальная машина, по городу ездить, по казино и театрам там всяким.

– По городу-то сподручней на «Москвиче» ездить, – не согласилась баба Настя. – А на жипе этом надо навоз возить. Большая машина, хорошая.

Прибывшие тем временем никакого внимания на сельских жителей не обращали – словно их здесь и не было. Мужичонка разложил на капоте машины большую карту, ориентировал ее по местности и, словно вождь, указывающий направление своей армии, стал тыкать руками в разные стороны:

– Вот здесь пройдет автострада. Здесь вот выход к реке – мойку поставим. На месте этих двух изб – самое место под супермаркет. А рядом, вон где коровы пасутся, – гостиница.

Мамба на каждое слово Полукошкина вежливо кивал, всем своим видом показывая, что если шеф прикажет, здесь проложат и две автострады параллельно друг другу, и поставят две мойки на голову друг другу, и четыре пятизвездочных гостиницы. Почему? Потому что так Полукошкин сказал.

Сельские жители внимали словам неизвестного мужичонки с тихим изумлением.

– Вон тот лес, – махал Полукошкин руками, как мельница, – вырубим. Ту рощу тоже сведем. Этот затон закопаем. Работы тут на один сезон. Со следующего года начнем получать чистую прибыль!

– Это в каком же смысле рощу сведем и затон закопаем? – вылез вперед дедушка Ваня. – В этом затоне карпы живут, а в роще – орехи водятся.

– Скоро здесь только шоферы да туристы водиться будут, – сухо пояснил Полукошкин деду Ване. – Будет здесь большая стройка. А для вас мы тут рядом панельную многоэтажку построим. Будете, наконец, жить, как люди.

– А что, сейчас, – обиделся дед Ваня, – мы как нелюди живем? И в каком это смысле здесь строительство будет? А нас-то кто спросил? А ежели мы не согласны?

– А вас, дед, – рассердился Полукошкин, – никто спрашивать и не собирается. Видишь, чего написано? – ткнул он пальцем в карту. – «Деревня Карасёвка. Брошена». О чем вас еще спрашивать, если вас здесь вообще нет? Ладно, – махнул он рукой Мамбе и собрал с капота карту. – Все здесь в порядке, годится. А нам давно пора отобедать. Слышь, дед, – обратился он к деду Ване, – а где бы у вас тут молочка парного купить? Или бычка забить? Свежатинки хочется.

– Бык вон у тебя рядом, под боком стоит, – кивнул дед в сторону Мамбы. – А за молочком приходи, налью тебе отвар из полыни. Мы ж нелюди. Так что насчет парного молочка извиняйте. А за отравой из травок милости просим.

С этими словами дед развернулся, подхватил бабу Машу и бабу Настю под локти и повел их прочь.

– А ты что тут стоишь? – цыкнул он на Ваську. – Рот разинул. Жипа никогда, что ли, не видел?

Но Васька стоял в растерянности не потому, что разглядывал чудо-машину. Он яснее, чем кто-либо из сельских жителей, представил себе, что здесь начнется, когда сюда приедут бульдозеры, подъемные краны, экскаваторы. Ведь, действительно, вырубят весь лес и гусеницами всю траву на полянах в клочки разорвут, и поплывут по реке Карасёвке не караси, а радужные пятна от бензина и мазута.

– Это ж надо, – кипятился Полукошкин, скрывшись в теплом и безопасном нутре джипа, – я к ним, как к людям: дом специальный хотел для них выстроить, но они даже молока пожалели мне продать! Так не получат ничего! Снесем к чертовой матери их хибары в один день, а там пусть куда хотят, туда и катятся!

Соглашаться с шефом у Мамбы духу не хватило, но не хватило духу и противоречить, а потому он молча крутил баранку, делая вид, что чрезвычайно занят объездом ям и луж, которых на сельской дороге было более чем достаточно…

Вечером в деревне разговоры вертелись вокруг «жипа» и его верткого хозяина. Дед Ваня кипятился, доказывая, что никто из родного дома выселить их не может, а баба Настя рассказывала всякие жуткие истории, которые поведала ей внучка. О том, как внучку в городе выселили из общежития за то, что она вовремя не продлила какую-то регистрацию. О том, как ее оштрафовали, о том, как пришлось везти бочонок меда местному начальнику, чтобы внучку не оставили куковать зимой на улице.

– И раньше-то правды днем с огнем нельзя было найти, – подытожила бабка Настя, – а теперь – тем более. В леса, я думаю, придется уходить нам, в леса, в скит, как инок Иннокентий.

Васька в это время лежал на печке и забавлялся тем, что сооружал из соломинок, выдранных из тюфяка, человечка. Однако услышав знакомое имя, он дернулся так, что стукнулся головой о потолочную балку.

– Иннокентий? – высунул Васька лохматую голову наружу, чем сильно испугал бабу Настю.

– Свят, свят, свят! – закрестила она воздух. – Ты что, Васька, как скаженный? Так ведь недолго и душу Богу отдать.

– Может быть, молочка хочешь? – приластилась к Ваське баба Маша. – Парное, только что доили.

Васька, честно говоря, молоком этим упился, наверное, уже на всю жизнь. Но поскольку ему нужен был какой-то предлог, чтобы участвовать во взрослом разговоре, он сполз на пузе с печки и устроился на лавке рядом с дедушкой.

– А что это за инок Иннокентий? – невинным голосом спросил он.

– Э-э! – махнул рукой дедушка Ваня. – Детские сказки одни.

– Кому – сказки, а кому – и не сказки! – не согласилась с ним бабка Настасья. – Жил здесь святой человек, вернее, родом был отсюда. Потом ушел в Москву белокаменную, там прославился как чудотворец. Но чудеса творил самые что ни на есть земные. Травами людей лечил, мазями, притираниями, банями, в общем, знахарь был, по-нашему. Ну и кому-то там не понравилось это, судили инока Иннокентия, наложили епитимью…

– Епи… чего? – спросил Васька.

– Наказание, – охотно пояснила бабушка Маша, которая тоже с детства любила слушать истории о самом знаменитом ее односельчанине иноке Иннокентии.

– Наложили, значит, епитимью и сослали сюда к нам обратно, в глухомань. Это сейчас здесь проезжего люда не бывает, а в те времена и подавно – медведи по улицам хаживали.

– Ну уж прямо и медведи! – не стерпел дедушка и усмехнулся в бороду. – Парочками тут, наверное, прохаживались, как по прошпекту.

– А тебе бы только всех критиковать, – подначила его бабушка Маша. – Тебе не интересно – ты не слушай. А внуку, может, пригодится: сочинение в школе писать.

– Пригодится, пригодится, – охотно закивал Васька.

– Так вот, люди говорили, – продолжала бабка Настасья, – что инок Иннокентий в Москве скопил несметные богатства. Хотел все это передать на строительство церквей да обосновать новый монастырь, но раз осудили его попы, то денег он им и не дал. Привез все сюда, поселился где-то в лесу, построил скит себе и с тех пор жил в уединении. Однако если в деревне какая хвороба приключалась, с людьми ли или со скотиной, чумка по курам пойдет, или у коровы роды трудные, Иннокентий тут как тут: помогал и снова в лес уходил. Жил он долго-долго. Видать, и вправду святой человек был. Но потом перестал в деревне появляться. И деревенские смекнули – помер он в лесу в одиночестве. Некоторые принялись искать скит Иннокентия, чтобы богатствами, значит, завладеть. Но сколько ни искали – никто так ничего и не нашел. Уж некоторые на том и разорялись: и за скотиной не ухаживали, и огород, и поле бросали, а все напрасно – будто растворился скит Иннокентия в лесу. Правда… – сделала паузу бабка Настасья, как опытная рассказчица, на одном из самых интересных мест. – Налей-ка мне, Машенька, чайку еще!

Пока баба Маша цедила в чашку заварку и сверху заглаживала ее кипятком, бабка Настасья молчала. И только сделав два глотка, продолжила:

– Правда, был один пастушок – блаженный. Пантелеем его звали. Так, сказывают, однажды отбилась от стада корова. Ну, Пантелей, значит, и пошел в лес ее искать. Долгохонько бродил. Вдруг слышит, будто звуки кто ему подает. Тук да тук, тук да тук. Вышел он на поляну и видит – скит стоит. Да не простой, а в виде остроконечной шапки. А у скита корова привязана стоит. Ну, он-то ее отвязал и дай бог ноги! В деревне вечером все и рассказал. На следующий день пошли туда мужики, куда пастушок указал, да ничего не нашли…

Бабка Настасья пригубила чай, развернула карамельку «Клубника со сливками», а фантик принялась аккуратно складывать в маленький треугольничек. Васька, как завороженный, следил за ее сморщенными, с синими реками вен руками и от нетерпения ерзал на лавке.

– И еще раз объявлялся скит, – продолжила наконец рассказ бабка Настасья. – Как-то в ночь на Ивана Купала решила одна девка из нашей деревни в лес пойти. Оно ж известно, что в эту ночь все растения наивысшей силы достигают. И вот набрала она по лесам и оврагам иван-да-марьи, лопуха, богородицкой травы, медвежьего ушка. И тут бы ей остановиться, да захотелось ей погадать. Погадать на замужество. А делали это в те времена разными способами. Скажем, собирает девка двенадцать трав разных в глухую полночь в глухом лесу и кладет под подушку, приговаривая: «Суженый, ряженый, приходи в мой двор погулять!». А есть еще более надежный способ: в первый день новолуния надо, не глядя, набрать цветов да и положить их на ночь под подушку. А утром сосчитать: набралось тринадцать, значит, быть в этом году девке замужем.

Так вот и пошла та девка одна в лес в самую что ни на есть глухую пору. Идет, а и самой уж жутко стало, и не рада, что такую затею придумала. И все ей кажется, что кто-то за деревьями бегает, гукает, чьи-то глаза в темноте сверкают. Страшно! А ведь известно, что всякие люди в лесу встречаются, а тут еще и ночь волшбы. Лихие люди ищут по рощам да борам цвет папоротника, чтобы клад открыть. Ну и нечистая сила, само собой, старается. А то и рассказывают, что зачарованные в купальскую ночь, даже деревья начинают ходить и разговаривать друг с другом. Так вот та девка шла да шла, и вдруг кто-то на нее с высоты как кинется, как заухает, ну она и давай бог ноги! Бежала куда глаза глядят и очнулась только ближе к рассвету. Глядь – перед ней дом стоит. Изба – не изба, стен нет, одна крыша. Постучалась она туда. Никто не открывает. Заглянула в дверь. В светелке никого, только колода в углу лежит. Подошла она к колоде той, а там мертвец покоится!

– Живой? – поразилась баба Маша, наклонившись, чтобы поближе слышать, к двоюродной сестре.

– Живой, как же! – протянула бабка Настасья. – Нет, помер уж давно. Но девка все равно так испугалась, что опять полдня бежала, дороги не разбирая. А к вечеру домой-то и вернулась. Рассказала все деревенским, да не поверили ей. Стали спрашивать: что да как, да где? Откуда ж она помнит, если не знает, ни как на то место попала, ни как с него выбралась?

– Ладно, бабоньки! – решительно привстал с места дед Ваня. – Разговоры разговорами, а нужно со скотиной управляться. – Так что хватит байки заливать да еще и при мальце!

– Байки?! – уперла руки и бока бабка Настасья и ее худенькое лицо раскрасилось румянцем негодования.

– Конечно, байки, – спокойно подтвердил свои слова дед Ваня. – Придумают тоже всякую силу нечистую!

– Ты, видать, забыл, – зачастила бабка Настасья, – как тебя в тот год, ну, когда часовня сгорела, Болибошка с лешим по лесу водили.

– А! – досадливо махнул рукой дед, поскольку и вправду такой случай имел место. – Нетрезв был, наверное, вот с пьяных глаз и почудилось.

– Да? – не поверила ему баба Маша. – А когда рассказывал – божился, что как стекло…

– Ну, было, было, – почесал затылок дед Ваня, – никогда в нечистую силу не верил, а тот случай помню хорошо. Да и никакой не Болибошка это был, а так, старичок. Положил где-то свою котомку, да и забыл. С годами, видать, на ум слабый стал. Вот и попросил меня найти. Ну, ходил я, ходил, да и заплутал. А пить тогда я не пил – родитель не велел.

– А старичок небольшого росточку был, – встрял в разговор Васька, – бородка клинышком, голову так набок держит и смотрит жалостливо?

– Ну да, – недоуменно посмотрел на внука дед. – А ты откуда знаешь?

– А-а-а, а мне родители рассказывали про этот случай, – соврал Васька.

– Ах, ну ладно! – наконец оторвался от стола дед Ваня, которому не хотелось больше вспоминать случай, произошедший с ним давным-давно и выставляющий его в невыгодном свете. – Как бы то ни было, никакие черти коров нам не подоят.

Вместе с ним спохватились, поднялись с мест и «бабоньки», и все вместе захлопотали по хозяйству.

Васька потихоньку удалился на сеновал и снова принялся листать книгу. Но как он ни старался, понимал он в ней мало, хотя некоторые места его заинтересовали. В который раз перелистывая фолиант, Васька понял, что без помощи ему не обойтись. Но никого из взрослых посвящать в свои дела ему не хотелось. Разве что бабку Настасью. Раз уж она в скит верила, может, и Ваське поверит, что именно оттуда он эту книгу и достал?

Васька в сомнении принялся вышагивать по сеновалу взад и вперед. Но места на сеновале было мало, пробежки получались короткими, и поэтому пришлось снова сесть на место. Червячок любопытства грыз и грыз тонкую нить осторожности и, наконец, та лопнула. Васька, не силах больше сдерживаться, подхватил книгу под мышку и поспешил к дому бабки Настасьи.

ЖИВЕТЕ и ничего не знаете…

Дом у бабки Настасьи был старый, можно сказать, вековой. У дома росла курчавая травка, потому как никакой скотины бабка Настасья не держала, разве что двух квочек да одного горластого петуха. Васька прошлепал по травке, перепрыгнул через ступеньки крыльца и оказался в прохладных сенях. Дверь бабка Настасья, равно как и другие обитатели Карасёвки, не запирала, да и при всем желании запереть бы не смогла, поскольку на двери не было ни ушек для замка, ни какого-либо запора. Мальчишка дипломатично постучал, и бабка Настасья тут же откликнулась:

– Заходи, Васятка, не стой в сенях, ноги застудишь!

Ну вот откуда она узнала, что пришел именно Васька, ведь окна ее комнаты выходили не на ту сторону, откуда он пришел! Сжав губы, Васька решительно шагнул вперед.

Изба у бабки Настасьи была теплая, просторная и светлая. Пол был по старинке выскоблен, кругом витал запах сушеных трав, которыми были увешаны и стены, и обложен палатный брус. Была здесь и цикута, и белена, и корень лапчатки, и богородицкая трава, и волчьи ягоды в берестяном туеске, и корень морковника, подвешенный за маленький хвостик на шпагатике, и корень папоротника, и куриная слепота, и паутинник, и земляные орехи, и кунавка, и бузинный цвет. В углу, над уютно потрескивающей лампадкой, висела икона. Строгий лик Спасителя взирал на Ваську, беспристрастно взвешивая все его доблести и прегрешения. Сама бабка Настасья, вооруженная очками, перекладывала какие-то старые фотографии. Васька не знал, как начать разговор, но его подхватила сама хозяйка дома:

– Проходи, Васятка, садись. Молочка хочешь? – проницательно глянула старушка на него поверх очков. – А что это ты в руках такое держишь?

– Вот! – бухнул перед ней на стол Васька книгу. – В лесу отыскал. – И, помолчав, добавил: – В скиту, в том самом, о котором вы рассказывали. Но вы, наверное, не поверите?

– Почему же не поверю? – при виде фолианта с подгнившей свиной кожей на обложке и зелеными от окиси медными пряжками бабка Настасья привстала из-за стола. – Я ить неспроста про девку-то рассказывала так хорошо и ладно. Девкой той, которая в лесу заблудилась и скит видела, была я сама.

– Да вы что? – поразился Васька. – Что ж вы тогда этот скит не исследовали?

– Посмотрела бы я на тебя, когда б ты покойника в колоде увидал, – буркнула бабка Настасья и тут же спохватилась: – Так ты ж, выходит, тоже там был? И клад раскопал?!

– Нет, клада там не было, – отрицательно повертел головой Васька. – Вот только книга эта и флакон с водой какой-то.

– Как это клада не было? – растерялась бабка Настасья. – А может, нечистая сила тебе мешала? Ты когда к скиту подошел, не видел рядом, чтоб крутилась собачка лайка? Маленькая, цветом белая? Или сороку-щекотуху, белобокую птицу такую? Это вьюн и щекотун, они все клады охраняют. Особливо те, которые в лесу затворены.

– Нет, не видел я никаких собак и птиц тоже, а вот отшельника того видел и крест на нем. По кресту-то я и догадался, что там тайники были.

– Эх! – покачала головой бабка Настасья, – пришел бы ты ко мне, я бы тебя научила, как клады-то вынимать. Перво-наперво, надо бы его заговорить. Встать перед кладом, осенить себя крестным знамением и сказать: «Пойду в чистое поле, в леса дремучие за черные грязи через океан-море, за болотом мне много положено, мне приходится взять. Отойди же ты, нечистая сила! Не вами положено, не вам и стеречь!». А не видел ли ты в ските святого Иннокентия цепи золотой с иконой Богородицы в золотой ризе? Или лампадки неугасимой подвешенной?