Пламя свободных

– Успокойся, мальчик, и дыши, – Экхул положил ему на макушку большую мозолистую и покрытую корой и мхом ладонь. – Помни, что духи не понимают бурю эмоций. Потуши пожар в сердце, почувствуй землю под ногами, пускай вода стихий замедлится в твоих венах, а легкие наполнятся ледяным ветром.

Сначала Коу быстро и сбивчиво выдыхал ртом, словно неумеха, курящий трубку. Затем к нему вновь вернулась возможность мыслить здраво, и только тогда он вспомнил, где находится. Сердцевина Жизнедрева тревожно пульсировала в такт сердцебиения, и эта природная музыка помогла Коу успокоиться. Руки и ноги до сих пор горели, а в висках гудело, поэтому сначала ученик потянул все пальцы, почувствовал каждую мышцу. Дыхание пришло в норму, и разум Коу превратился в смирную озерную гладь. Только один круг волнений расходился от центра.

– Жизнедрево в огне, учитель Экхул. Тьма пожрет эхо, – повторил он то, что слышал в припадке.

– Ты видел это своими глазами, мальчишка?

– Да бредит он, учитель. Первый раз, что ли?

Хону собирался встать между ними – весь этот театр и в его сердце поселил волнение. Юноша косился в темные углы помещения, где раньше чувствовал только спокойствие и безопасность, страшась найти там посторонних. Подойдя вплотную, Хону столкнулся с суровым взглядом учителя.

– Иди в покои и приготовь две сумки. Бери все по списку для паломничества, а оберегов возьми на несколько дней больше. Воды, пепла, трута, сам знаешь. Не стой, будто врос, бегом-бегом!

Вестник Жизнедрева всегда казался земным воплощением своего Хранителя – крепкие плечи, суровый взгляд, могучая спина. Подобный живому древню, Экхул словно не знал страха и отчаяния. Но теперь голос его напомнил дрогнувшую на ветру сухую ветку, с которой торопливо сорвалась пара листьев.

Семя паники, посеянное крикливым недотепой Коу, разгорелось до пожара. Сверкая пятками, Хону побежал собираться и исчез в темном коридоре. Экхул глотнул из фляги эликсир, утер густые щетки-усы и сурово уставился на юношу.

– Не думал, конечно, что первая твоя картинка будет такой мрачной.

– О чем вы, учитель Экхул? – голова гудела, и к горлу вновь подбирался страх.

– Догадки роились в моей голове еще в тот день, когда Брим принес тебя, – Экхул собрал свиток и взял свой скрученный из крепких веток посох, облокотился на него, – было в твоем взгляде какое-то отрешение. И все же я взялся учить тебя, Коу…

– Вы сделали для меня слишком много, учитель, – юноша не понимал, хвалят его или ругают, а потому поклонился и опустил глаза, – без вас я бы пропал.

– Смышленый чертенок, – старик покашлял, медленно расхаживая по ковру, – учил каждую закорючку. Но, видимо, все зря…

– Объясните, что происходит? Что зря?

– Вам придется отправиться в Калурму, – Экхул говорил медленно, растягивая слова, шаг его стал тяжелее, и посох начал волочиться по ковру. – Нужно предстать перед вестниками Хранителей и убедить их…

– Скажите уже, наконец, что происходит?! – закричал Коу, вскочив на ноги и перевернув табурет.

Вестник схватил мальчишку за плечо и бросил на ковер, придавил к ворсу коленом. Обескураженный, Коу уперся щекой в пол и попытался было выкрикнуть что-то, начать брыкаться, но вся прыть ушла, стоило ему услышать ответ.

– Грядет Истребление.

Мерзкое щелканье лопающихся панцирей. Скрежет когтей по трухлявой коре. Шипение кипящей слюны. Шепот смерти на ухо. Гул сотни мертвецов и крик тысячи страдальцев. Вот как услышал Коу эти два слова, звучащих в мире словно проклятье.

Под потолком вспыхнули десятки маленьких глаз с дюжиной зрачков в каждом. Визитер скрутил четыре лапы в локтях, выворачиваясь и перепрыгивая на природную древесную стену. Вытянутые, длинной в две кисти, пальцы мягко и беззвучно прилипли к коре. Чудовище заболтало выгнутыми в обратную сторону ногами, будто то было белье на веревке в ветреный день. На безносом лице треугольная челюсть вытянулась вниз, раскрывая прямоугольную беззубую пасть. Голос его проскрежетал сотней лапок гнилостного роя в темноте термитника:

– Истребление грядет.

Перед глазами заплясали узоры на ковре, а в ушах загудело еще сильнее. Несмотря на то, что Коу не двигался, тело его угодило в водоворот, и вслед за ним потекли мысли. У юноши изо рта потекла кровавая слюна, перемешиваясь с пеной. Сколько бы ни пытался сплевывать Коу, ее становилось все больше, и тогда ученик задергал руками в попытке остановить ураган событий, вернуть себе контроль над телом и…

«Бежать куда угодно! Спасаться! Я умру, как и все в оазисе. Меня поглотит тьма. Мое эхо достанется мраку».

Коу вырвало, и тогда он услышал в собственной панике сильный удар гонга. То был звонкий и могучий голос. Верховный друид, вестник Жизнедрева, Экхул Краснобровый стоял над ним и указывал посохом на жуткого шаад – вестника тьмы.

В помещение через арку в стене залетел ветер. Свитки захрустели, раскрываясь и падая с полок. Звенели и гудели склянки и банки, скатываясь со столов, разбиваясь о деревянный пол. Алхимические реагенты всех цветов устремились в общий поток, увлекаемые набирающим силу ураганом. И в этом облаке едких, соленых и шипучих запахов припадок Коу закончился. Картинка перед глазами перестала дрожать, но перед этим он будто бы разглядел густую черную каплю, собравшуюся из кровавого месива на ковре, которое ученик же и выплюнул.

Мелкая дрянь резво поползла прочь, пытаясь спрятаться под столом. Коу схватил с ковра полупустую баночку с травяной мазью и со всей дури ударил по капле. С шлепком она разлетелась в стороны, и ее остатки медленно и на сей раз безжизненно стекали с ножек стола.

Звуки исказились, и налетевший внутрь обители ветер сдавился и приобрел конусовидную форму.

– Наконечник стрелы, – с придыханием прошептал Коу, не веря своим глазам.

– Хранитель Четырех Ветров, великий Хиум, да сдуют крылья твои всякую скверну и порчу! – грохотал голос Экхула, перебивая визг шаад.

Воздушная стрела с хлопком сорвалась с посоха друида и буром влетела в демона, вгрызаясь в его слизистую плоть и закручиваясь штопором. Чудовище заревело еще громче, забило руками и заскребло когтями по дереву. Жгучая кровь разлилась по коре, и та начала засыхать и чернеть, съеживаться и отмирать. Когда стена сгнила полностью, шаад рванул четырьмя руками крест-накрест и разорвал воздушную стрелу.

Магия разлетелась волной по комнате, сбив вестника и его ученика на пол. Чудовище воспользовалось моментом, протяжно пророкотало и набросилось на друида. Четырехрукий вбивал старика в ковер до тех пор, пока под тем не треснули доски. Экхул отмахивался посохом и кутался в плотный плащ, но демонические лапищи оказались чересчур сильными. Остатки силы покинули друида, и шаад занес все руки в единой кувалде, чтобы закончить изначально неравный бой.

Черный коридор осветило золотое пламя, которое стремительно влетело в помещение и с хлопком вонзилось в чудовище, сбросив то с Экхула.

– Ни на минуту вас оставить одних нельзя! – выкрикнул из коридора Хону.

Под потолком главного помещения зажглось множество рыжеватых звездочек. Коу выглянул из-под стола и с придыханием наблюдал за чудесным магическим потоком, устремившимся в монстра. Стрелы срывались сверху и разили без остановки по приказу старшего ученика верховного друида.

– Молодец, Хону! – одобрительно выкрикнул Коу.

– Помогите мне, мальчишки…

Держась за вмятую от ударов грудь, Экхул поднял посох и ударил им об пол. Хону тем временем отвлекал шаад.

– Коу, и ты тоже, скорее!

Выбравшись из-за укрытия, Коу поднял дрожащие руки, соединяя пальцы треугольником и стараясь расфокусировать зрение, сосредоточиться на звуках и чувствах.

Грохот и треск магии, шипение смертоносного монстра, ломающаяся мебель и дребезг посуди никак не давали юноше услышать самое главное.

Жизнедрево наполнилось холодным ветром, а внутренние раны гиганта покрылись ледяной коркой. Щеки и нос Коу покраснели, а грубые кулаки верховного друида побелели. Только с Хону лился горячий пот.

– Грядет Истребление, жалкие конойонари, дети стихий! – шипело чудовище, занеся над головой жилистый кулак.

Монстр оказался хорошим охотником, а потому решил сыграть по самому слабому. Скользнув меж шкафов и перепрыгнув софу, многоглазый вторженец юркнул под стол и устремился прямиком к Коу.

«Духи-духи-духи», – колени дрогнули, пока Коу смотрел на приближающуюся гибель.

Страх одолел его. Всегда побеждал и будет побеждать дальше. До самого конца, который уже несся ему навстречу в образе ужасного жителя мира теней.

Первым чары прервал Экхул. Старик подставился под удар, согнувшись пополам и выронив посох. С яростным криком Хону сплел из остатков сил последнюю стрелу. Золотистая линия расчертила помещение и пронеслась мимо шаад, с чавкающим звуком отделив у того две левые руки. Пытаясь преодолеть предел своих возможностей, старший ученик схватился за каждую магическую нить, пронизывавшую Жизнедрево.

Из носа юноши хлестнула кровь, губы побагровели. Он побледнел и пошатнулся, а в следующий миг на него набросился не знавший страха шаад. Двумя правыми лапами монстр схватил колдуна за ноги, опрокинул на пол и изо всех сил сжал кости. Послышался хруст, от которого и у Коу закружилась голова, щеки надулись, а к горлу подкатил едкий ком. Крик Хону наполнил помещение, надолго поселившись в каждом сучке и листике.

Схватив посох, Коу треснул по тонкому треугольнику слизистой спины монстра. Дерево задребезжало, но не оставило ни синяка.

– Мрак пожрет остатки, – многоглазый развернулся, выкрутив позвоночник у пояса, и уставился на Коу, – И ты приползешь ко мне на коленях!

Юноша замахнулся, чтобы ударить второй раз, но монстр перехватил посох, а затем и руку ученика.

Запястье будто бы вырвало, а по предплечью растекся жгучий огонь. Всю руку пронзило молнией, от света которой из глаз полились слезы. Коу скорчился и выпустил посох в попытках высвободить сломанную конечность из крепкого хвата. Он дергался и брыкался, но становилось только больнее. Из квадратной пасти чудовища послышалось довольное гарканье, похожее на злорадный смех. В пустую глотку капала гнилая слюна, перемешанная с кровью. И многоглазое лицо приближалось – шаад потянул Коу к себе.

Сначала пропали краски. Все стало черное и белое. Кровь еще какое-то время казалась красной, но затем слилась с блеклым пейзажем. Затем перед глазами все поплыло, растягиваясь и дрогнув. Коу чувствовал, как тварь вытягивает из него все жизненные соки. Проклятый взгляд, безнадежное касание, гнилая кровь и спертый воздух – все, что осталось в сузившимся для Коу мире без красок и жизни.

А затем зажглись звезды. Красные и синие, серебряные и золотые, изумрудные, топазовые, орихалковые – все они соединялись линиями в причудливые узоры, разбегаясь вокруг, освещая и прогоняя тень, наполняя Коу смехом и отвагой, отплясывая на перевернутом столе.

В гудящих ушах юноша услышал громогласный рев верховного друида, а затем все утонуло в огненном шторме, который воплотился пламенным тигром.

Худший из вариантов

Сквозь сон без сновидений пробился сладкий запах фруктов. Он щекотал нос и издевался над пустым желудком. Еще не пробудившись, Коу облизнулся, но слюну проглотил с трудом, потому что на горло давило что-то подозрительно острое.

Коу в ужасе распахнул глаза, чтобы сразу же дернуться от слепящего света. Ему не позволили отползти, вывернуться, даже нормально проснуться.

– Не рыпайся, шу, – тихо прошептала ему на ухо девушка.

Сцепив челюсти, Коу послушно закивал. Он попытался пошевелить рукой, но левую придавило коленом, а правую сковала ужасная боль.

– Чего это ты киваешь, безумец? – почти с издевкой спросила незнакомка.

– Я согласен не рыпаться, – неуверенно прошептал Коу, пока воспоминания о случившемся медленно крались в его гудящую голову.

– Славно, – неуверенно согласилась девушка, хотя нож держала на его горле очень даже твердо. – А теперь отвечай, какого ската они держат тебя в оазисе?

– Я не знаю никакого ската, а в оазисе меня держат, потому что я тут живу!

Девушка помедлила, а затем убрала свою ногу с его руки, осторожно отпрянула назад, и только после этого Коу осмелился полностью открыть глаза.

Он присел на лежанке и мельком осмотрел крохотную юрту. Места здесь едва хватило бы и на одного, да и юртой такую крохотную хибару у нормального кочевника язык не повернулся бы назвать. Помимо лежанки и чаши для углей, Коу увидел лишь пару мешков и сумок. Даже вдвоем поместиться здесь было непросто.

Вторженка оказалась на голову выше Коу и немного старше. Короткие кудрявые волосы цвета морской волны были убраны со лба широкой узорчатой повязкой с пришитыми монетками. Из-под повязки вытянулись острые уши, длиннее, чем у него, но все еще короче, чем у местных. Когда девушка качнула головой, на левом ухе зазвенели шесть простеньких колечек-сережек. Тонким пальцем она потерла грязное пятно на остром носе, на левом крылышке покачивалось еще одно колечко. Хитрым прищуром она посмотрела на него крупными глазами, заполненными аквамариновой водой, смахнув с ресниц крохотные пузырьки.

– Ты сколийка, – догадался Коу по цвету кожи, который отдавал морской синевой и розоватым, утопающим в океане солнцем.

– А ты… – девушка замешкалась, пытаясь угадать по бледноте и рыжим волосам, – какая-то золотая рыбка? – она только покачала головой.

Покачивая костяной кинжал, она в два шага обошла всю юрту, не спуская с юноши глаз.

– То есть ты не шу? Поветрие тебя не коснулось? – он помотал головой, и она убрала кинжал за пояс. – Видимо, в детстве тебя окунули в священные истоки…

Голова раскололась пополам. Острая боль иглами пронзила лоб и виски, Коу со стоном схватился за затылок и повалился набок. Поначалу его приняли за шу – жертву угасания, лишенную собственной воли и сознания. Затем произошедшее ночью вспыхнуло рассветом перед глазами, накаляя лоб лихорадочным жаром. Ужасающие события отпечатались под веками и не исчезали, когда Коу пытался зажмуриться.

– Ты чего себе позволяешь, креветка песчаная!? – возмутилась незнакомка, когда Коу попытался схватить ее за запястье.

– Хону, Экхул, где они? Что произошло?

– Ничего хорошего, креветка, – девушка выдохнула прямо в колечко на носу, и то тревожно забряцало. – Ваш источник высох.

Распахнув глаза, Коу молча потребовал подробности.

– Я тебе вестник, чтобы все знать? Но не нужно быть мудрецом, чтобы понять: дело у вашего оазиса – болото.

Девушка встала и приоткрыла полог юрты. На сером небе Коу увидел темный силуэт Жизнедрева. Хранитель иссох и стал уменьшаться. Могучие ветви понуро опустились к земле, а листья либо почернели, либо опали.

– Одноглазый старик что-то говорил о шаад и выжившем, – заговорила она со слабой тенью стыда. – У нас в караване как-то ихор зацепился за одного бедолагу. Он угас, стал шу и ночью порезал моих друзей в припадке. Поэтому я и пришла…

Он не мог ее винить. Коу частенько слышал похожие истории от караванщиков и наемников. Частенько их рассказывал и Хону, пытаясь перед сном напугать друга. Мысли о незримых чудовищах, пожирающих эхо и оставляющих пустую оболочку, ужасала. Коу вспомнил пустые глазницы, и легкие сдавило от страха. Он положил голову на подушку и спросил:

– Как твое имя?

Девушка медлила, из-за чего в юрту залетел прохладный летний ветерок. Почему-то пахло не то гарью, не то сладким соком. Коу затошнило.

– Тебе не нужно знать мое имя, креветка.

Захлопали ткани юрты, и он вновь остался наедине с собой и преступлением, которое он совершил. Чудовище шло за ним по пятам, он был в этом уверен. Как иначе оно бы проникло в оазис? Туда, где все должны были быть в безопасности. В место, где не страшатся ночи, где тьма бессильна? Несомненно, Коу был повинен в случившемся – протоптал ему дорожку, оставил лазейку. Не в силах перенести гудящее в голове осознание, юноша поддался лихорадке и провалился в очередной сон.

Ему приснилось спокойное звездное небо. Ночью не бывает таких. Брим говорил, что ночью существуют только дичь, хищник и охотник. И каждый из них по-своему в опасности. Но Коу опасности не чувствовал: он просто сидел под исполинским мангровым деревом и любовался восхитительным черным полотном над головой. По легендам, которые он учил с детства, все над его головой – это платье Матери Ночи, Ремы. Именно она укрывает народы от злых духов и защищает их сон. А ее три Дочери-Луны наблюдают за сбывшимся, нынешним и грядущим, вышивая на материнском платье узоры из созвездий.

«Все верят в легенды, но не выходят за стены, – подумал во сне Коу. – Потому что только в сказках все хорошо, а за стенами лишь тьма и смерть».

С дерева на длинном пушистом хвосте свесилась красношерстая обезьяна. Кривляясь, она кинула к ногам невольного астронома апельсин, который тут же утащила крупная ящерица.

«Теперь у меня нет выбора, – Коу с досадой посмотрел ящерке вслед. – Мне придется отыскать путь и закончить дело учителя Экхула».

Он тяжело вздохнул, и в груди защемило. Как же сильно хотелось юноше соврать самому себе, но во сне ему не удалось сбежать от пристального взгляда троелуния, покуда те с любопытством наблюдали за маленьким койо. Его кровь не смешалась с водой священного Истока, в сердце не горела искра Праведного Пламени, легкие не наполняли ветра Перемен. Коу, что слепой уж в обожженной пустыне, без защиты Хранителей, без помощи наставника и даже без кинжала, потерянного в роще прошлым вечером.

***

Спустя несколько дней лихорадка спа́ла. Кровопускание действительно помогло избавить переломанную руку хотя бы от черного ихора. Юноша приноровился бинтовать руку самостоятельно, сумел сварить простенькие отвары. В травах он разбирался получше старух-самоучек, которые плевались на пороге, видя его бледную кожу и короткие уши.

«Я хотя бы вижу, что в чай кладу, старые ведьмы», – тихонько под нос отвечал он. Полог уже переставал качаться, и шепот оставался единственным свидетелем серьезного оскорбления.

Минула еще тройка дней, когда Коу сумел крепко встать на ноги и выбраться из юрты на центральную площадь оазиса. В тот день отчаяние и безнадежность стерли в порошок каждую клеточку его бытия – так жутко было от одного вида чахнущего древесного великана. Гигантские листья почернели и сворачивались, сквозь кору выступала плесень, высох разбитый у корней сад. Коу уже решился пробраться внутрь, чтобы спасти хоть несколько свитков и ингредиентов, но у самого порога струсил. Никто во всем оазисе не осмеливался теперь пересечь сады, ведь в чреве бывшего защитника, посланного Хранителей, расползалась скверна.

– И одного глубокого вдоха хватит, чтобы тьма погасила пламя в сердце, – остановил его одноглазый старик, когда Коу дотронулся до почерневшей ступеньки, – тебе ли не знать, мальчик.

– Там осталось так много полезных вещей и свитков, – сокрушался Коу со слезами. – Микстуры запаршивят, бумага истлеет… Все пропало…

Старик положил руку на плечо юноши и усмехнулся.

– Все да не все, Коу, – он покрутил причудливую длинную трубку в острых зубах. – Не первый раз беды случаются, но именно они делают нас крепче.

– Скажи это Экхулу и Хону, – Коу скинул руку с плеча и пошел прочь.

– Скажу, не сомневайся. Но пока я говорю это тебе, потому что именно ты любишь творить глупости, – смех старика смешался с кашлем, и его веселое лицо исчезло в облаке дыма.

Брим всегда был рядом с ним, когда не было Экхула. Бывший следопыт, по его собственным словам, прошел весь Нарнарон, плавал к Зеленому Морю и видел Ледяной Престол. Глаз он потерял в драке с груллем, когда спасал царицу дома Даларух, так он рассказывал. В детстве Коу верил в каждую историю старика, а когда повзрослел – только в одну. Именно Брим принес его, малыша-полукровку, в оазис и отдал на попечение шаману. И за минувшие почти два десятилетия Коу ни разу не задал старику главный вопрос, который теперь часто крутился на языке.

***

Недели сгущались туманом над тихим озером. Днем Коу наблюдал за чахнущим гигантом и старался не попадаться под руку осоловелым горожанам. Койо спешно собирали пожитки, грузили их в огромные телеги и со слезами покидали жилища. На закате юноша обходил палатки с ранеными. Их было куда больше, чем новоиспеченных беженцев. Многие из них начали угасать, терять эхо и оборачиваться шу, бредя и выкрикивая бессвязную околесицу. Процесс можно было остановить, но все эликсиры остались в Жизнедреве, а травы прятались в загнивающей роще. Других, не размениваясь на милосердие, ежечасно носили к погребальным кострам. В таком деле ученик тоже ничем не мог помочь – правая рука была беспомощно плотно прижата ремнями к груди.

Ночью начиналась лихорадка. Ему чудилось, будто с улицы за ним наблюдает многоглазое чудовище. И все же сил умирающего Жизнедрева хватало, чтобы чумные падальщики не сумели преодолеть стены. Оказавшись в одиночестве, Коу раз за разом топился в озере вины и сожаления. С ним почти никто не говорил, да и он не горел желанием изливать душу, поэтому совесть продолжала кружить над ним выжидающим грифом.

Главная площадь всегда пестрела разноцветными тканями торговых палаток и благоухала фруктами и специями. Торги закончились, перестали сверкать на прилавках драгоценные камни и стопки железных монет. На смену вечно живому рынку пришли серые шатры, куда стекались больные и раненые, где складировали остатки припасов. Вместе с Жизнедревом умирала и земля, а воздух стал грязным и вязким.

В детстве Коу почти не играл с другими мальчишками. Уже тогда на него косо смотрели из-за бледной кожи и серых глаз, лишенных стихийной искры. Многие родители запрещали своим детям общаться с «бледным духом из-за стен». Сидя под оградой и изучая свитки, он все равно слышал хохот в саду и топот, когда они лазали по крышам и деревьям. Даже попадая под горячую руку старших ребят, те все равно смеялись. Тогда Коу не разделял их радости. Теперь же он и вовсе не завидовал участи затихших садов и крыш. Одиноких, как и он теперь. С ужасом увидев чернеющий и чахнущий сад, где осталось лишь эхо детского смеха, Коу поспешил убраться подальше от воспоминаний. В размышлениях и под тяжестью грусти, он не заметил, как ноги сами отнесли его к большому красно-бежевому шатру.

Поначалу он защищался лихорадкой – не идти же навещать кого-то, когда сам еле стоишь на ногах! Затем тени сомнений, словно злые духи, отпугивали его от большого шатра. Дни сменились неделями, а Коу так и не проведал Экхула и Хону.

– Неужели совесть проснулась?

В сумерках юноша не заметил старика Брима. Следопыт сидел на ковре, расстеленном на земле, и потягивал трубку. Искорка тлеющего табака осветила хмурое лицо:

– Я уж было решил, что тебя еще и по голове огрели.

– Кажется, огрели, – сухо ответил Коу, не желая препираться со стариком.

Отдернув полог шатра, юноша ступил внутрь. Пахло вереском и воском. Ночной ветер столкнулся с устоявшейся духотой, но не смог нагнать внутрь свежести. На лежанках, укутанные в плотные шерстяные одеяла, лежали Экхул и Хону. Даже непосвященный отличил бы их болезнь от глубокого сна. Едва слышимое сопение и почти незаметная дрожь в груди. Чародеи почти не дышали, а на их изможденных лихорадкой лицах блестел пот.

– Не просыпаются, – не до конца веря в произошедшее, прошептал Коу.

Брим уселся на пестрые подушки и заново набил не остывшую еще трубку:

– Поветрие, за хвост его дери, – выругался старик. – Угасают они…

– Но я же проснулся, – как доказательство Коу ущипнул себя за щеку. – Почему хворь покинула мое тело, а их – нет?

Одного взгляда на искалеченных товарищей хватило, чтобы нутро юноши сжалось, как в мясорубке. В горле собралась горечь, которую Коу все же умудрился проглотить. Сделав глубокий вдох, он убрал медные волосы назад, прикрыл глаза.

В тишине и духоте он слышал биение сердец. Громкий барабан успокаивался в его собственной груди, переходя на четкий, но все еще взволнованный ритм. На опущенных веках он почувствовал слабую вибрацию. Коу передернул плечами и, открыв глаза, уставился на Экхула и Хону. Юноша был готов поклясться, что лишь на мгновение, но у него получилось коснуться их сердец.

– Они не хрипят, – осенило юношу. Коу схватил Брима за плечо, сдавливая до хруста ткань рубахи. – Они не хрипят, Брим! И не кашляют!

Ударив себя по лбу, Коу вскрикнул. Он не мог поверить в случившееся. Пускай Хону и назвал его маску с фильтрами глупой игрушкой, но Коу в своих изобретениях использовал те же ингредиенты, что и применял Экхул для эликсиров. Растворы работали! Они отгоняли черный ихор, а это означало только одно:

– Скверна не коснулась их сердец, Брим! Их эхо не угасает!

– Что нужно делать? – по-солдатски спросил старик и вынул изо рта трубку.

Кусая губы, Коу судорожно дергал глазами, разглядывая тряпье, плошки и свечи, словно во всем этом скрывались ответы. Он вспоминал ритуальные костры в оазисе, но отныне зола в них была проклята. Он думал о тайных тропах в роще, но те теперь облюбовал черный ихор. Коу не выходил за стены, но где-то там точно скрывался ответ.