Чертог смерти

И пароль тоже придумал не особо заморачиваясь.

Теперь я властен над связью в этом Чертоге. Настройки частотного искателя, настройки лазерного передатчика. Даже настройки частот передачи и диапазона передаваемого сигнала. Я получил доступ ко всему. Я получил доступ ко всем точкам подключения, ко всем приёмникам на Земле и понял лишь одно…

Тут никогда не было связи. Она была не настроена. Точнее, она не была настроена на передачу чего-то человеческого. Мы ни за что не вышли бы в наш понятный земной интернет. Тут лишь канал для передачи ИИ сообщения. Они кодированные, сжатые и почти ничего не весят. Терабайты битых данных отправляются на Землю, конвертируются дешифровщиком и обрабатываются. А потом такие же битые данные отправляются сюда. Для человека — это полнейшая информационная каша. Только ИИ и их алгоритмы могут работать с таким.

А значит, мы никогда не связывались с семьями и друзьями.

Никогда.

Ни разу, мать его!

Это всё НПК, это всё ИИ в нём. Это он был настроен на показывание нам красивых картинок. Он точно брал все данные в земной сети и переиначивал их тут. Значит, и ядро НПК тоже тут. На станции. И тут же, на Чертоге, нам создавали приятные видеозаписи про людей, которые нас любят и ждут.

Я включил поиск приёмников для общих сигналов. Должны быть спутники на орбите, которые имеют свободные приёмники сигнала, чтобы ретранслировать их на Землю. А там уже те, кому надо, разберутся. Там я просто поймаю сигнал. Просто поймаю любую сеть. Я смогу.

Поиск в направлении Земли занял добрые полчаса. Иконка на панели загорелась и предложила мне выбрать несколько вариантов, и я без раздумий выбрал наш спутник. «Стриж-М7», серия спутников, служащих исключительно для военной связи. Их кодировка сигнала как нельзя кстати для меня. У меня есть ключи к ней, которые я до сих пор помню наизусть. Стриж… птица, что спит, ест и спаривается в воздухе. И очень редко бывает на земле. Вот и спутник, отправлен в полёт без шанса вернуться на Землю.

Сорок символов пароля были высечены моими пальцами за три секунды. Настолько часто я прогонял его на войне.

Доступ для связи открыт, благо, наведение не заняло четырёх часов, на которые я рассчитывал. Но сейчас четыре часа займёт доставка первого пакета данных для обмена. Целых четыре часа Земля не будет знать о нашем существовании.

Я подключил телефон, авторизовался в локальной сети, созданной мной, и открыл мессенджер.

Я наизусть помню Юлин номер. Не знаю, зачем, просто помню. В век, когда никто не произносит цифры вслух, я, дурак, будто был готов к этому. К этому моменту.

Всё. Я, кажется, справился.

Связь настроена.

Пришла пора написать… Нет, записать видео. Я отправлю его Юле. Хочу, чтобы она видела моё лицо. Чтобы знала, что я не пропал. Что я есть.

Стук за спиной отвлёк меня, и пришлось аккуратно закрыть разворошенную панель управления.

Стальная дверь с чёрным шрамом от сварки, мутное пластиковое окно. Ярко-голубые глаза, что будто светятся, и седые волосы. Длинные седые волосы…

— Завязывай, — глухо произнесла она. Если бы не надрез на железе, то я и не услышал бы.

Я очень хотел её проигнорировать. Хотел повернуться к ней спиной и продолжить то, что начал. Но я изначально знал, что мои дела не останутся незамеченными. Знал, что она придёт. И уже несколько дней репетировал то, что скажу.

— Или чё?

Всё. Я победил.

— Ты тупой? Вылазь оттуда, я сказала. Иначе я откачаю воздух из станции и все твои тупорылые уроды умрут от асфиксии.

— Это угроза?

— Она самая. Пошёл вон отсюда.

Её тон был таким размеренным и спокойным, будто она говорит с нашкодившим котом. Нет, с хомяком в клетке, который грызёт прутья.

— Ладно, ты же выпустишь меня?

Она подняла НПК, и дверь дёрнулась в сторону. Упёрлась в приваренное железо и замерла.

Я сунул мобильник Никиты в карман и рванул к двери. Ударил кулаками по стали, что было сил, и прижался лбом к пластиковому окошку.

Седая отпрыгнула назад, и в её руках я увидел пистолет.

— Так нечестно, подруга…

— Ты не оставляешь мне выбора. Смерть всех людей на этой станции будет только на твоей совести, ничтожество.

Она подняла спасмешок и надела его себе на лицо. Она была готова к тому, что я откажусь. Даже без каких-то датчиков я понял, что воздух во всём Чертоге начал медленно стравливаться. Но не в космос. Выбрасывать драгоценный воздух в пустоту — расточительство.

— Юль, привет, это я, — улыбнулся я в камеру телефона. — Прости, что с другого аккаунта пишу. Мне… нам… нам тут нужна помощь. Ты догадливая. Поймёшь. Люблю и очень сильно скучаю.

Маленькое окошко видеосообщения начало медленно крутиться на экране. Пошла отправка. Седая сволочь, наверное, знает, что в этих модулях лазерной связи есть ИБП, которые даже при отключении питания по всему комплексу продолжат работу на протяжении двух суток. А так как у меня в запасе есть десяток батарей, то я могу отсрочить неизбежное на неделю.

— Ты сейчас сдохнешь, и я всё исправлю. И ты больше никогда не проснёшься. Ты понял меня? — она ухмыляется.

А я поднимаю скафандр с полными баллонами кислорода и начинаю одеваться.

Нас разделяет стальная дверь, но я чувствую, как в этой девке начинает зарождаться паника. Она не видела скафандр под дверью. Она думала, что переиграет меня. Что быстро разберётся с помехой. Но она многого не учла. Немец видел наши психологические портреты и понимал, кого надо держать ближе всего. Знал, как к нам относиться, и проявлял уважение. Она сочла это лишним. И если она не считает нас за людей, то это уже только её проблема.

Смерть всех на этой станции ничего не стоит. Главное, что информация о нас достигнет Земли. Юля разберётся. Юля молодец. Она всех нас вытащит. Даже если мы будем мертвы неделю или две. Нас вернут домой. А причастных накажут.

— Живо открой! — читаю я по губам, потому что голос, преобразованный в вибрации, передаётся очень плохо. — Открывай, блядь!

Вспышки пистолета по ту сторону и девчонка уходит. Тупая овца. Рикошет в замкнутом пространстве. Даже от пластика. Чего она пыталась добиться? Застрелить меня через форточку?

Я подматываю скотчем скафандр в тех местах, в которых он порвался, пока добирался досюда. Теперь только ждать.

Спустя час воздуха вокруг не осталось. Это чувствуется. Гул исчез. А он всегда был на Чертоге. Он был под ногами, был на кухне. Чертог гудел. Он дышал, его сердце постоянно билось. Но без воздуха этого не слышно.

Десяток человек погибли по прихоти этой больной суки. Я не знаю, кто она. И не знаю, зачем она это делает. Никитос, наверное, выдал бы пару дельных идей, но я тут не за этим. Я тут, чтобы всех спасти.

Время тянется медленно и в скафандре уже становится душно. Я лежу под дверью, прикованный к полу весом оборудования, и жду, когда сообщение дойдёт. Смотрю на шкалу загрузки, смотрю на шкалу сигнала. Баба не догадается выйти наружу и срезать модуль. О таком догадается только такой, как я.

У модуля нет антенн, у модуля нет опознавательных знаков. Маленькое отверстие в фюзеляже и невидимый лазер. Она точно не найдёт. Но я проверяю. Каждые десять минут поднимаю телефон и смотрю.

Тяжёлый сон облегчил задачу. Когда я проснулся, сообщение уже было доставлено. Вся моя прошлая жизнь была прожита не зря. Я не зря оказался связистом на войне. Не зря помнил весь этот информационный мусор. Не зря…

Теперь только ждать ответ.

Я достал длинную отвёртку и ударил ей по расчёске. Тишина. Расчёска должна была зазвенеть, как камертон, но не издала ни звука. Воздуха тут нет. Седая не соврала. Она откачала его, чтобы всех убить.

Я приподнялся и почувствовал, как за мной следят.

За пластиковым окошком она. Но уже в скафандре. Спасмешок — это временная мера, и от вакуума он не спасёт. А вот скафандр — да.

Потная, красная. Запыхалась идти сюда. Ну что ж. У меня есть, что тебе показать.

Я ехидно улыбнулся ей через три слоя стекла.

Дверь дёрнулась и замерла.

— Ты сюда не попадёшь, дура, — пробормотал я, зная, что голос мой её не достигнет.

Она стучит по шлему. Просит включить связь, но в ответ видит лишь то, что на мне нет НПК. Запястье пустое. Скафандр даже не подключён к сети Чертога. Это всё бесполезно. Без воздуха меня уговорить не получится, и теперь я начинаю играть в молчанку.

Она что-то кричит, надрывается, поднимает резак и пытается его разжечь, но даже у неё не хватит полномочий сделать это внутри станции. Без воздуха он, конечно, не взорвётся, но такой инструмент в помещении уничижит всё. Если повредить им гравитационные магистрали, то нас тут всех разбросает по космосу за долю секунды.

Как же это приятно. Я рад даже не тому, что установил связь, вспомнив и освежив свои знания, а тому, что я довёл эту суку до такого состояния.

Ладно. Покажу ей один трюк.

Я прислонился лбом к стальной двери. Упёрся им через пластиковый визор к железу. Седая недолго подумала и повторила.

— Чего орешь? — не переставая улыбаться, спросил я.

— Пр..ти… это…

— Нет, — для большей достоверности я помотал головой.

— Ты не пони…ешь что твор..шь! — она срывалась на крик. И я почти всё слышал, как вживую.

— И чё?

Её лицо бы сфотографировать сейчас и в рамочку. Чтоб в каюте всегда висело.

— Блядь! — это я услышал очень чётко. — Я вер..у кис…род. …поговорим.

— Ну давай.

Она подняла НПК и что-то на нем набрала.

Час мы провели в тишине. Но вскоре Седая помаячила мне фонариком, прислонилась лбом к двери и произнесла: — Готово.

Эта дура кивнула мне и начала отстёгивать шлем.

Я же просто ударил отвёрткой по своему камертону и не услышал звук. Покачал головой и сел обратно. Ждать сообщения.

Плохо, когда те, кого ты недооцениваешь, оказываются умнее тебя. Ну и какой из неё инженер? Хотя, стоит признать, она довольно изворотливая. Я бы сказал даже: «отчаянно изворотливая».

Когда меня начала одолевать жажда, на экране телефона появилось обозначение того, что сообщение прочитано. А потом и уведомление о записи собеседником ответного видео.

Появился квадрат записи.

А на нем Юля.

Слов я не слышу, но мне и не надо.

Юля смотрит в камеру, и я знаю, что это она, но не узнаю. Черты лица — её. Глаза — её. Волосы тоже её, но такую причёску она никогда не носила. Я понять не могу, в чём тут дело, и настороженно прикладываю телефон к скорлупе шлема. Включаю запись повторно.

Голос передаётся через твёрдое и теряет свои интонации.

— Если у тебя есть время баловаться с дипфейками, то будь добр, забери детей из школы.

Я долго не отвечал, и она это подметила. Начала написывать в чат. Одно сообщение за другим.

«Ты тут?»

«Игноришь меня?»

«Стыдно стало, бездельник <3?»

«Тема»

«Чей это аккаунт? У кого увел? Мы с тобой договаривались, что больше никаких мутных схем!»

«Слился?»

«Ну смотри»

«Дома поговорим»

«Детей забери, я сегодня допоздна, у меня заказчика прорвало, и он едет в цех»

Так… надо ей что-нибудь ответить.

Хм…

А, точно. Сообщение-ответ дойдёт до неё только через четыре часа. Значит, диалога у нас с ней не выйдет.

Я потянулся рукой к лицу, чтобы вытереть слёзы, что будто река текли из глаз, но упёрся в прозрачную скорлупу.

Блядь…

Я отстегнул шлем, вытер глаза и умер.

***

— ЭЙ! Сука, очнись! Проснись, блядь! — где-то через жуткую головную боль начали слышаться слова.

Чёрт. Я рук поднять не могу. Тело такое тяжёлое. Неподъёмное. А ещё холодно, блевать тянет, и на душе такое чувство, будто все эти мелочи померкнут, когда я окончательно приду в себя.

А… вот оно что.

— Ты слышишь? Сюда смотри! Я тут! Блядь, имбецил! Внимательно! Сюда!

Я поворачиваю голову, и где-то вверху Седая тычется носом в пластиковое окошко.

Хм…

Боль физическая в момент оказалась вытеснена болью душевной. Я поднял телефон Никиты и посмотрел на дату сообщений, которая в глаза мне не бросилась из-за Юлиной видеозаписи.

«04.10.2121»

А… Ну… теперь понятно.

— Если у тебя есть время баловаться с дипфейками, то будь добр, забери детей из школы, — я заново включил видео и посмотрел на Юлино лицо.

Что пластик скафандра, что мутный от пробуждения взгляд не давали поверить в реальность происходящего. Это сон. Это всё бред собачий. Неправда. Шутка, мать его.

— Вот блядь! — выругалась Седая. — Оно что, дошло?

Я кивнул.

— Ты всех нас угробил! И себя, и своих дружков, и меня!

Я пожал плечами. Полежал немного, подумал. — Тебя не жаль.

— Если они узнали, то нам уже не вобраться отсюда! Никому из нас! Мы уже лет десять как закрытый проект! Нас спонсировали только потому, что мы задачу выполняем, ты, тупая ты башка!

Пофиг, кто эти «они», можно догадаться. Да и почему проект закрыт, тоже, в принципе, теперь понятно. Вообще всё встало на свои места.

Тогда, два месяца МОЕЙ жизни назад, в туристическом терминале «А», они не перенесли меня в новое тело. Они меня просто скопировали. Оригиналу сказали, что не годен, и отправили домой. А меня швырнули в космос.

Настоящий я прожил прекрасную жизнь и без всех этих космических жертв. Он выкрутился, построил семью, завёл детей. Работает. И Юля работает. Я — молодец. Везде приспособлюсь.

Но только это не тот «Я»…

Не я, который тут. Это чужой «Я». Какой-то сорокалетний мужик, по имени Морохов Артем Юрич.

Артем Юрич, так к нему обращаются коллеги по работе. Так его знают его новые друзья, которых он завёл за пятнадцать лет жизни. Он прекрасный друг, отличный муж и лучший в мире отец. Он тот, кем я не стал в своей счастливой жизни. И уже никогда не стану. Меня похоронили. Но забыли убить.

— Ты чё заткнулся-то? Мы все обречены! Твои друзья больше не воскреснут!

Да насрать мне на них. Пусть хоть все сдохнут.

— ТЫ! Чёртов трус! Сюда смотри! Смотри мне в глаза! Насрать на вас, уродов, но я умру впервые и окончательно! Ты, сука, человека убиваешь!

Сколько же паники… шум.

Интересно, а как бы отреагировал Артем Юрич?

Мда…

Это конец. Даже барахтаться смысла уже нет. Я не просто не вернусь домой. Я домой уже опоздал. Моё место занято. Хотя я и никогда не принадлежал этому «дому». Я просто побочный продукт чьего-то эксперимента. Я уже отдельная ветвь развития Артема. Я — Мор, а тот, что на Земле, эволюционировал в Артема-Юрича. Как же это, сука, обидно.

Такая обида… блядь…

Я вытираю трёхпалой рукавицей слёзы и не могу придумать сравнение для этой обиды. Она, мать его, вселенского масштаба. Сраная и ничтожная человеческая жизнь. И обида в этой жизни, размером с целую вселенную.

Я остановился поссать на обочине, а автобус ушёл без меня. И я теперь посреди космоса, без шансов вернуться домой. Автобус свалил не в пространстве.

Во времени.

Седая сыпет проклятья над моей головой. Не перестаёт орать. Заткнуть бы её. Мешает страдать, дура тупая. У меня тут жизнь рухнула. А она верещит что-то.

Я встаю и, покачиваясь, скидываю с себя скафандр. Покачиваясь, беру резак и, не глядя, удаляю лишнее железо с двери. Болванки падают на пол, и теперь доступ в узел связи открыт.

Седая тоже засуетилась. Скинула с себя скафандр, приготовилась.

Дверь резко отъезжает в сторону, и я, не дожидаясь выстрела, швыряю громоздкий и тяжёлый шлем в неё. Хлопок раз, потом второй. Ни одна пуля даже не залетела в узел связи. Толкаю себя ватными ногами, что ещё не до конца распробовали кислород, и бьюсь об седую дуру, а она бьётся об стену. Воздух из её груди выходит одним махом, и я перехватываю руку с пистолетом. Выворачиваю оружие, как учили, и ломаю ей указательный палец, слушая, как звенит вдалеке случайно выпущенная пуля.

Швыряю девчонку на стальной пол и прижимаю её плечи коленями.

Это всё она…

Она в этом виновата…

Она могла сказать всё сразу, и мы вместе придумали бы выход.

Но нет.

Я для неё лишь мусор. Не человек. А значит, как человек я могу и не поступать. Я даю звонкую пощёчину, и моей руке становится больно. Ощущение, будто я отлежал её и пытаюсь что-то ей делать. Белый шум внутри мяса не очень отрезвляет, но и не даёт провалиться в небытие моей ненависти.

Я снова даю пощёчину, но на фоне сломанного пальца это всё ничто. Её щёки ярко-красные, и с седой головой совсем не сочетаются. Я хочу ударить кулаком, замахиваюсь, но не могу обрушить удар вниз.

— У меня пятнадцать лет не было бабы… — кряхчу я над ней. Голоса нет. Глотка слиплась от одышки.

Наклоняюсь, чтобы почувствовать запах её седых волос и… замираю.

Она больше не сопротивляется. Отвернулась. Она просто ждет, когда это всё закончится. Просто замолчала и сжалась, тупая дура. Боится, что убью её? Или что поимею? Просто сдалась?

— Ничтожество, — говорю ей, но адресую себе. — Ты просто ничтожество.

Она без сомнения пыталась убить меня. Потому что я для неё не человек. Но себя она человеком считает. Перестала рыпаться, чтобы не убили. Боится за свою жизнь. За свою «целостность».

Я вяло поднялся над ней и направил на неё пистолет. Проверил, есть ли патрон в патроннике и прицелился.

— Прошу… — жмурится от страха. Плачет так тихо, чтобы у меня не появилось повода нервно нажать на спуск.

Я придерживаю большим пальцем курок, придавливая слегка спуск, и возвращаю его домой, под ствольную коробку. Щелчок предохранителя и оружие больше никого не убьет, пока вновь не будет приведено в готовность.

Кто я?

Блядь…

Одышка догнала. Я качаюсь и бреду в комнату с баней-сауной. Открываю первый попавшийся кран и пытаюсь напиться. Пью, пока тошнить не начинает. Возвращаюсь в коридор и смотрю на Седую. Она забилась в самый дальний угол, спряталась за скафандрами. Сидит так тихо, что я принял бы её за груду хлама.

Плевать уже на неё.

Просто… всё… Неважно.

Лестница, темнота в глазах от недавней асфиксии…

В коридоре у столовой лежат тела. У кофемашины лежат тела. Роботы открывают какие-то каюты, чтобы забрать оттуда… тела.

На всей станции больше не осталось никого, кроме меня и этой суки. Самый дерьмовый расклад из возможных. Мне надо продержаться пару дней, пока не прибудут парни, восстановленные и подготовленные к работе.

Продержаться и удержаться от того, чтобы не застрелить эту седую дрянь.

Застрелить… пистолет пока побудет у меня.

Я достаю магазин и считаю вслух.

— Раз, два, три, четыре… пять.

Пять патронов. Четыре в магазине и один в стволе.

— Черт, я чуть её не поимел… — я рухнул на кровать, проследил, чтобы закрылась дверь, и придавил лицо подушкой. Я устал.

Я хочу спать. Я хочу отдохнуть и между делом вернуться на пятнадцать лет назад. И даже если Седая откачает воздух в Чертоге опять, то ничего ровным счётом не изменится.

Рудиментарному Артему всё равно нет пути назад. Рудиментарный Артем сегодня сдался и барахтаться больше не будет. Рудиментарный Артем завтра подумает о том, что со всем этим делать.

Блядь… Юля…

Я снова заплакал, не в силах удержать в себе всё то, что я даже описать своей тупой башкой не в состоянии.

***

Это — самое тихое утро.

Тише этого утра может быть только космос.

Технический гул Чертога так сильно пропитал меня, что я его больше не слышу. Я его даже не чувствую. Кожа задубела, будто меня вышвырнули за борт, и весь кислород ушёл из неё вместе с водой. Вместе с теплом.

Я уже давно продрал слипшиеся веки и просто гляжу в потолок каюты. Он чуть наискось от койки, ведь над ней шкафы, но я будто не замечаю этого. Смотрю. Гляжу на диодные лампы и начинаю чувствовать, как они мерцают. Будто время замедлилось, растянулось, как дешёвая жвачка.

Я, кажется, обещал парням, что придумаю, как быть. Не соврал. Придумал. Только им от этого не легче. И вряд ли полегчает, даже если они все воскреснут. Их жизни украдены. Мишины дети, наверное, уже родили ему внуков. Морфей… у Морфея вряд ли что-то поменялось, судя по его историям из жизни, но мне кажется, что он врал. У любого человека есть тот, кто его ждёт. Тот, кто ему дорог.

Для меня — это Юля. И я не говорю «была». Она была и есть. Она там, на Земле. Прожила пятнадцать лет счастливейшей жизни со мной. Только именно меня в них и не было, в этих пятнадцати годах.

Я гоняю эти мысли по кругу. Жду, что либо чувства об них ступятся, либо сами мысли перестанут резать и станут гладкими.

Пятнадцать лет… Я просто не могу представить, сколько это. Потому что никогда не проживал пятнадцать лет, будучи взрослым. Я никогда взрослым и не был. Я туп и глуп. И именно поэтому я оказался здесь. В этом месте и в этом времени.

Детская наивность.

Хотя, наверное, всё же дело не в этом. Дело не в моей наивности, а в чьей-то жестокости. Беспринципности.

Я не знаю, кто «они». Хочу, но не стану узнавать. Чтобы узнать всё это, нужно найти Седую. А Седую я видеть не хочу. Моя ненависть, моя злоба и отчаяние в отрыве от моего сознания всё равно спроецируются на неё. И я её убью. И чем дольше я буду тут находиться, тем больше вероятность исхода, куда более жестокого и бесчеловечного.

Я жалок. Я отвратителен. А ещё я слаб.

Я один.

На краю человеческого мира.

Дальше — пустота космоса.

А назад я попасть никак не смогу.

А ещё… это моя последняя жизнь. И если я не проживу её с толком, то всё потраченное время, весь воздух, который я переработал, вся еда, которую я превратил в дерьмо, окажутся потрачены впустую.

Я — никто. Пустое место. И теперь не только я так считаю. Теперь и те, кто держит меня тут, не видят во мне человека.

Пустые коридоры Чертога. Мысли путаются. Пытаешься найти кого-то или услышать чужую речь, но всё тщетно. Тут только я. И я не могу ничего придумать. Я больше не в состоянии придумывать. И, кажется, бороться я тоже не в состоянии.

Не понимаю, зачем.

Не в смысле «зачем это всё со мной сделали?», а «зачем мне теперь бороться?»

Смысл-то какой?

Да никакого, блядь, смысла!

Я смахиваю все пластиковые стаканчики, что стопками стоят у кофемашины. Стаканчики падают на пол, и стопки рассыпаются. Крышки туда же. Туда же и пластиковые палочки-мешалочки. Бутылку с дозатором, в которой жидкий сахар, туда же солонку с корицей, туда топинги и прочую ересь. Ненавижу, блядь, весь этот мусор!

Кофе должен быть черным и горьким!

И точка.

Поднос с едой в столовой выполз в тот момент, когда я там появился. Пюре из картофеля, две сосиски. Компот из сушёных яблок.

Я сел, намазал пюре на палец и попробовал.

Вкусно.

И глаза вновь заболели.

Это всегда было моим любимым блюдом. Ещё с детской подготовительной школы, когда воспитательница приносила обед, я знал, что если там будет пюре с двумя простыми сосисками, то я буду счастлив.

И она приносила. Все просили куриную котлетку, а Артему клали две простые сосиски, иначе он будет капризничать. А если он будет капризничать, то и учиться будет плохо.

Я съедал это быстрее всех в группе и быстрее всех садился за учебный столик. Маленький такой, с маленькими стульчиками. И маленькими интерактивными краниками. Чтобы детям было интересно учиться…

Я стал старше, и сосиски в порциях тоже росли. Больше становились. Но сколько бы ни прошло лет, я всегда знал, что я люблю есть. Эти убеждения были со мной с самого начала и, видимо, до самого конца.

Прощальный ужин?

Завтрак, скорее, судя по времени, но… прощальный.

Если сейчас откачают воздух, то для меня всё закончится довольно хорошо. Я просто усну. И не проснусь на этой койке в Чертоге. Как и не проснусь дома под боком Юли.

Моя жизнь… она утратила всякий смысл. Артем Юрич забрал у меня всё. Всех выживших друзей, родню, а ещё, как оказалось, семью. Я не прощу его никогда в жизни, пусть и не вправе злиться на него.

Вернусь на Землю и убью его. Займу его место и притворюсь, что сделал омолаживающую процедуру.

Точно.

Я так и сделаю!

Я подчерпнул вилкой пюре, и рука зависла перед моим лицом.

Нет.

Я не имею на это права. Я бросил их всех. Улетел и пропал в чёрном-чёрном космосе.

Мудак…

Я вновь открыл книгу немца, сидя под яркими звёздами. Не понял ни строчки. Просто посмотрел на заковыристые буквы, не пытаясь перевести. Долго пялился. И понять не мог, почему же всё вокруг такое удивительное. Немцы придумали свой язык, свою письменность, слова и обозначения. Мы, русские, придумали всё своё с редкими заимствованиями. У египтян были иероглифы. А какие-то народы и вовсе обошлись без всего этого. Мир, что создавался тысячелетиями, настолько удивительный…

Он такой же удивительный, как и космос. Шанс любого события в мире равен один к бесконечности. И это событие всё же происходит.

На чёртовом шарике в космосе появляется молекула воды. Она перерастает в океан, который кипит на раскалённом камне. И в этой кипящей воде появляется жизнь. Жизнь растёт, океан стынет, и когда всё сходится в одной точке, у этой жизни появляются ноги и лёгкие. Шанс того, что один из видов этой жизни превратится в разумное существо, ничтожно мал. Но вся среда вокруг складывается таким образом, что человек появляется из ничего. В гонке равных рождается вершина эволюции. Да, не без огрех, но по праву лучший.