Чертог смерти

Один к бесконечности, что в конце этой долгой цепочки рождения и смерти, естественного отбора и борьбы, появлюсь я.

Я появился и просрал всё.

Я — дитя бесконечности. Дитя вселенской случайности. Оказался не у дел.

Я опять рыдаю, как маленький мальчик. Артемка, который лучше всех в подготовительной школе понимал математику, сейчас плачет над книжкой с немецкими словами.

Я шёл к этому моменту всю свою жизнь…

Меня похоронили тут. Но, кажется, всё ещё забыли убить.

Никогда не понимал фразу «сердце кровью обливается». Теперь понял. Понял, каково это, когда ты не можешь вздохнуть, потому что тяжесть событий придавила грудь. Сколько ни дыши — кажется, что чуть-чуть не дотянул. Вдохи рваные и слабые. И я слаб.

Даже когда я нашёл в себе силы вернуться вниз, забрать свой скафандр, я всё ещё пребывал в прострации. Во всём этом мире есть только я. Я потрогал покосевшую от сварки дверь узла связи и ужаснулся.

Чертог — мой. Я тут теперь единоправный правитель. Кроме меня тут никого нет, и всё это… вся эта технологичная машина существует лишь ради меня одного.

— Я больше не буду с тобой так жесток, — погладил я стену своей космической тюрьмы.

Я прошёлся по узлу связи, без спешки поглядел разную документацию к приборам. Посмотрел на то, что успел сломать. Поднял Никитин телефон и не смог его включить. Он снова сел. Там, возможно, есть сообщения от Юли. А может быть, и сообщения от Никитиной семьи. Но я не хочу их открывать.

Никита умер.

Артем тоже умер.

Мы шутка пятнадцатилетней давности. Наши сообщения задержались в пути и пришли с опозданием в пятнадцать лет.

Нас не спасут. Никто не придет за нами.

Из кармана я достал пистолет и посмотрел в чёрное дуло. В нарезанные витки внутри него, что попадались свету ламп.

— Чёрт…

Сердце забилось быстрее от мысли о том, что одно лишь нажатие на спуск решит все мои проблемы. Но смелости сделать это нажатие не было.

Я точно не нужен Богу. И на Земле мне места уже нет.

Значит, нет смысла тревожить ни тех, ни других.

Меня зовут Морохов Артем Юрьевич. Мне двадцать четыре года. И все эти двадцать четыре года были нужны лишь для того, чтобы привести меня в никуда.

***

Скитания по станции нагоняли лишь тоску. Я день за днём пытался найти хоть кого-то, но заранее знал, что кроме меня тут нет никого. Взамен испорченного скафандра роботы принесли мне совсем новый. Неношеный. Я снова заклеил на нём камеру регистратора и вышел в космос.

Я разобрал обломки какой-то космической станции и отправил их в еле горящие печи. Когда металл добрался донизу, магнитные датчики заставили пламя плавилен светиться ярче прежнего. Они долго были в простое и уже успели забыть, каково это, когда их кормят.

Да. Меня тоже кормят. Я работаю на топливе из еды и воды, и выполняю рабочие функции Чертога. Я утилизатор на станции по утилизации кораблей.

Когда кончается смена, я поднимаюсь вверх, выше края станции. Я смотрю через этот край и вижу кладбище кораблей, которые ждут своего часа. Кораблей тут на многие годы работы вперёд, а ведь я этого даже не знал.

Как и не знал, что космос ещё более бесконечный, когда ты не окружён кольцом из стали.

В космосе дует ветер. Он ощущается вибрацией пыли и почти всегда безвреден. Если костюм оказывается продырявлен, то я затыкаю отверстие пальцем или прикрываю ладонью и спешу чинить его в свою каюту.

Иногда, когда я пролетаю над галереей, чтобы выбрать себе новую жертву, я вижу «её». Седая бродит там, не подозревая, что я её вижу. На фоне звёзд я едва ли заметен.

Я делаю свою работу.

Седая тоже делает свою.

Иногда, когда времени остаётся много и план на день выполнен, я отыскиваю модули лазерной связи. Аккуратно протираю линзы тряпкой. Нежно, чтобы не зацарапать. Лазер греет скафандр и тряпку, и я чувствую, что всё это работает.

Если бы я подставил под него голую руку, то она запеклась бы моментально.

Мой взгляд направлен на корабли, что ждут своего часа.

Чем дальше от станции, тем причудливее они выглядят. Жаль, но запас воздуха в скафандре не позволяет мне до них добраться, но, держу пари, что их год выпуска превышает год на моём внутреннем календаре.

Я каждый день режу корабли.

Я каждый день ем и сплю.

А потом всё повторяется.

Я отдыхаю в свои выходные как положено, но на смену выхожу чуть раньше. Ведь теперь устанавливать корабли в доке моя обязанность.

Если так и пойдёт, то я без проблем отработаю год контракта. И попрошусь домой.

Не вернусь, знаю, но верить в чудо тоже неплохая стратегия.

Седая со мной не общается. А я не общаюсь с ней. Я ненавижу её. Ненавижу её всем сердцем. Она устроилась на работу, где нужно содержать человеческий скот. И работала на этой работе. И к людям относилась как к скоту. Она правильно делает, что не попадается мне на глаза. Прошло то время, когда я хотел что-то понять с её помощью. Если бы она помогла мне, а не мешала, я, быть может, и отнёсся бы к ней иначе. Сейчас — нет. Только злоба.

Я эту злобу даже не скрываю. И не буду. И если раньше я злился от непонимания, то теперь мне просто наплевать на это понимание. Я не собираюсь её понимать. Однако если мне нужно будет спасти её, чтобы она продолжила существовать на Чертоге, то я непременно это сделаю.

Потому что весь смысл тут в глаголе «существовать».

Я каждый день смотрю на чёрный космос, когда выдёргиваю с помощью лассо космический корабль из пустоты. Я аккуратно стыкую его с доком и креплю магнитными якорями. Я режу и режу. Режу и режу.

И даже сейчас я не могу отделаться от мысли, что застрял тут навсегда. За три месяца прошли пятнадцать лет. Сколько ещё должно пройти, чтобы я искупил свои грехи…

— Чёрт… — я переваливаюсь на бок, боясь, что меня стошнит. Очередное утро, очередного ненавистного дня.

НПК на моей руке вибрирует, и это начинает меня раздражать. Я несколько недель не надевал его. Он одобрял мне выход в космос, лежа где-то на кровати. Он издалека следил за моей работой, подсказывая мне параметры, которые касались скафандра. Но своих данных я не знал. Я жил так, будто был на Земле. Я просыпался без единой мысли о своём давлении, о сердечном ритме, о сожжённых калориях. Я не знал, сколько кислорода в моей крови, не слышал советов и не читал оповещений.

Но вот я снова возвращаюсь сюда. В тот момент, когда я связан с интеллектом Чертога, принимая его удобство и важность.

Всё тело ноет, потому что прошедшие выходные я посвятил игре в стритбол. С самим собой. Я играю один, ем один, засыпаю и просыпаюсь один. Я работаю в полном одиночестве и мечтаю запустить какой-нибудь фильм в кинотеатре, чтобы посмотреть его в таком же одиночестве.

А что… неплохая идея. Рабочий день никуда не денется. Потрачу на себя и его тоже.

Я вскрываю дверь своим старым проверенным методом. Пожарная сигнализация срабатывает, но быстро утихает. Дым от сварки уходит в вентиляцию и оседает в фильтрах.

Мягкие кресла в десять рядов и большой экран. Не проектор, как в раритетных кинотеатрах, а большой мелкопиксельный экран.

Я думал, что мне придётся оживлять телефон Никиты, чтобы установить связь местной системы воспроизведения и земного интернета, но всё оказалось проще. Тут есть целый банк фильмов разных годов. Я беру пульт и сажусь в первый ряд. Никогда не сидел в первом ряду. Я поворачиваю голову влево, чтобы увидеть одну кнопку кинотеатрного меню, а потом поворачиваю её вправо, чтобы поймать взглядом курсор.

Боевик?

Комедия?

Посмотреть бы фильм про такого же, как я, застрявшего в космосе…

Нет. Мне и своей унылой жизни хватает.

Проект «разгром»?

Тоже мимо, я совсем из другого поколения. На моём веку была и великая война, и великая депрессия. Я — сын истории, а не её пасынок. Все строчки из фильма совсем не про меня. Про меня — это «неповторимая красота снежинки». И как бы мой отец ни боготворил этот фильм, а дед ни считал его своей библией, я от него далёк. Я не знаю, что такое кондоминимум и Икея. И мыло варить я не умею. Зато я знаю настоящий рецепт напалма, в который мне не придётся подмешивать кошачьи фекалии.

Я решил. Посмотрю «Тысяча дней счастья». Фильм из моего детства. Про бродягу, что одним прекрасным утром проснулся в любящей семье, заняв чье-то место. Грустный фильм. Сначала мне казалось нечестным, что в конце фильма герой возвращается на улицу, отправляя всё на круги своя, но теперь я уверен, что он поступил правильно.

Он не заслужил того, что получил.

Вот и я сейчас думаю, что был бы рад быть частью той земной семьи. Но я её не заслужил. Я не был с Юлей, когда она вынашивала детей. Я не был на их родах. Я не придумывал им имена. Я не делал ремонт в нашем новом доме. Я даже не забрал их из школы, когда Юля попросила меня об этом пару недель назад.

Я позарился на это лишь мысленно, но даже от этого чувствую себя моральным уродом.

Когда кончился фильм, начался следующий, что был в списке. Унылая комедия про человека без носа. Тупая до ужаса.

Когда называют десяток фильмов, что занимают места на полке славы, то это почему-то всегда фильмы двадцать первого века. Будто дальше все идеи кончились, и авторы начали выдумывать чушь.

Я задремал и проснулся уже на титрах. Даже рад, что не пришлось это смотреть.

А ещё я рад, что у меня появился кинотеатр. Буду чаще ходить сюда. На Земле для этого не было времени, но теперь его предостаточно.

Ночной сон, и я снова в космосе. Смотрю, как капли моей крови вытекают из дыры в скафандре.

— Твою мать… — запаниковал я. Натянутая канатная лебёдка орбитального челнока хлестнула меня по рукам, когда я перерезал канат. Резак вышибло, и он извернулся на сто восемьдесят градусов. Струя почти затухла, когда полоснула меня по животу.

— Блядь! — рычу я в пустеющий воздух, ощущая, как звуки вокруг начинают исчезать.

Рывок на полном ходу, и я оказываюсь в шлюзе, прижимая разрез не для того, чтобы остановить кровь, а для того, чтобы воздух не вылетел в космос.

Ноги немеют. Я скидываю шлем и падаю на пол. Как змея, выбираюсь из тяжёлого кокона скафандра, сбрасываю вторую кожу и смотрю на свой левый бок.

— О нет… нет, нет, нет! Нет!

Прорезало до самой селезёнки. Прорезало и прижгло. Кровь идёт, но лишь из обожжённой и обугленной ткани. Как будто нажимаешь на медиум стейк, и из него выдавливается сок. Красный.

Когда ты не боишься смерти, боль для тебя ощущается как что-то отдалённое. Как то, чего достойны только смертные. А ты, как человек, который пережил тысячу смертей, боли уже не чувствуешь. Она лишь фон для следующего перерождения.

Сейчас все иначе.

Я хотел прожить до старости. Хотел попытаться вернуться домой. Хотел увидеть своих детей и внуков, пусть и не подойти к ним. Хотел увидеть Юлю, побывать на могиле родителей, когда они умрут, чтобы сказать им своё скупое «спасибо».

Я хочу много чего сделать. Я просто ещё не успел решиться на это. Хочу попытаться вернуть парней сюда, хочу улететь обратно или хотя бы сдвинуться с места. Хочу напинать под задницу Седой и узнать у неё, за что она так с нами. Хочу посмотреть тупую комедию и рассмеяться впервые за эти пятнадцать лет.

Хочу горсть семечек.

Хочу погладить кошку.

Хочу обнять друга.

Хочу посмотреть на облака. Дождь хочу!

Хочу передать привет маме, чтобы она знала, что у неё теперь каким-то образом три сына.

Вовка, сволочь, посмеётся надо мной, но я хочу, чтобы он посмеялся. Я хочу, чтобы всё это было глупой шуткой.

Хочу шоколадку.

Хочу попробовать Мишин самогон.

Хочу, чтобы Женька был жив. За него готов жизнь отдать. Пусть он и окажется в основной сюжетной ветке Артема Юрича. Плевать.

Хочу научиться играть в шахматы.

Хочу домой.

Не хочу умирать.

Холодно, сука. Кровь вытекает медленно, но проблема не в ней. Я что-то задел. Важное. Не помню уже в этой суете, что там слева у меня. Селезёнка, поджелудочная? Почка?

Блядь, я умираю!

Я поднимаюсь на четвереньки, но ползу на трёх конечностях. Прижимаю рану рукой.

Хрен я умру!

Надо в медпункт. Я вываливаюсь в коридор и поднимаюсь на ноги. В глазах уже темнеет, и тело пробирает мертвецки крупная дрожь. Если вы когда-нибудь умирали, то вы меня поймёте.

Я держусь рукой за стену, провожая себя вдоль неё. Иду медленно, боясь оступиться. Сложно это. Каждую секунду я борюсь с желанием присесть и отдохнуть. Но я, как никто другой, знаю, что этот отдых будет для меня последним.

Иду мимо кофемашины. Стою около двери в столовую пару секунд, чтобы отдышаться, и продолжаю путь.

Чертог гудит вокруг, и звуки эти завораживают, тянут в бездну.

Каждый шаг гулким эхом раздаётся в голове.

— Вот блядь! — меня подхватывают под руку и стоять становится легче. — Только попробуй тут сдохнуть, ублюдок!

— Отвали, а? — я выдавливаю это из последних сил. Отталкиваю Седую, но сил так мало, что просто вздрагиваю. Она будто их все только что забрала. Без неё я хоть как-то шёл, а теперь просто повис на ней.

Дура. Даже поднять меня не может.

— Рот закрой свой! И меня слушай.

— Пф…

— Мы почти на месте. Ты слышишь? А ну очнись!

— Хааа… — хочу послать её к чёрту, но не могу. Я бы ударил её по лицу снова, простой оплеухой, но рук уже не поднять.

— Сейчас починим. Всё окей, тут хорошая техника. Старая, но хорошая.

— Ты чё…

— Чертог должен работать! А мне в космос нельзя. Иначе мы не выберемся.

Я болезненно рассмеялся. Правда, со стороны было похоже, будто у меня начались легочные судороги.

— Блядь, только попробуй сдохнуть, придурок! Если ты сдохнешь, то это будет твой конец! Всё, баста! Ты не воскреснешь! У тебя ведь ещё остались незаконченные дела?

Я помотал головой.

— Я слышала, как ты скулил, хватит гнать мне!

Эта дура говорит на русском. Чистый русский с небольшой примесью какого-то нового говора. Мне даже жаль, что мы с ней сородичи.

— Давай, увалень, мне нужна помощь! Мне тоже не хочется сдохнуть тут, но из-за тебя мне путь назад заказан, ты слышишь? Из-за тебя, урода, я тут заперта! И если никто не будет работать, то всё оборудование будет отключено. Ты слышишь? Мы пришли. Так, аккуратно ложись и…

Глава 63

Забота о доме

— Ну и мудак же ты…

Я резко вскакиваю. Я будто слышал чей-то голос у себя в голове. Будто прошептали на ухо. Но в каюте никого нет. Я тут один. В новом комбезе и с новым скафандром. Надо мной висят плакаты с красивыми девушками на старых календарях. В углу стола светится лампа. Терминал с заклеенной камерой. Камера на скафандре смотрит голубым глазом прямо на меня. Она ещё не заклеена.

Чё за хрень?

Я жив…

— Где инженер?

«Запрос отклонен»

— Мы чё, вернулись к тому, с чего начали? Ты, блядь, издеваешься надо мной?

«Получено сообщение»

«Твоё воскрешение дорого стоило. Я отдыхаю. Отвали»

Вот же сволочь… Я помню… Я точно помню, что она дотащила меня до лазарета. Но я уверен, что я умер. Да. Умер.

Чёрт, как же долго я умирал…

А эта дура всё болтала, что не сможет выбраться отсюда. А мне почему не должно быть насрать?!

Мда. А мыслишки-то перед смертью шальные в голове. Погладить кошку… это надо же вспомнить про такое перед самым концом. Однако такое отрезвляет. Обидно только, что я снова тут. На Чертоге. И, кажется, всё ещё живой.

Раны на животе нет. Умер и воскрес.

Сколько дней прошло?

Да плевать. НПК не ответит. А если и ответит, то я и сам давно уже запутался. Нужно прийти в себя. Привести себя в чувства. Пожрать и отдышаться. Отвратительные выдались недели. Но сейчас, кажется, я немного успокоился. Интересная вышла перезагрузка.

За окном стоит тот же корабль, что и убил меня.

Когда ты один и выбываешь из игры, всё встаёт на паузу. Для меня это было вчера.

— Спроси у инженера, сколько прошло дней.

«Запрос отправлен»

«Получен ответ»

«Какая разница? Иди работать»

Я фыркнул. Работать? Да как же. Разбежался. Вот уж под чьи указки я не буду бегать, так это под её. Да кто угодно отправил бы меня работать, только не Седая. Она что, решила сохранять мне жизнь, чтобы самой не работать и балдеть тут? Вот сука. Завтра же закрою кинотеатр. Хрен ей, а не фильмы. И столовую закрою. Чтобы только я мог туда попасть. И воду, блядь, перекрою на всей станции. Только в своей каюте буду мыться. Захочет воды — пусть надевает скафандр и идёт впахивать. А если боится сдохнуть и не вернуться, то это не мои проблемы. Её же не волнует, что я пропал без вести пятнадцать лет назад из-за неё и её конторы.

Мда. Злиться я не разучился.

И вообще, какого чёрта инженер — баба? Будь на её месте здоровый мужик, то я бы не добрался до узла связи, и парни были бы живы.

Нет. Хрен. Добрался бы. Только его бы я ещё и убил, скорее всего. И даже совесть бы не мучала. А этой надавал оплеух, и как-то не по себе стало. Бить баб — не моё коронное умение.

Даже жаль как-то.

Я с половину часа просидел на краю кровати, приходя в себя. Сложное это дело, когда ты ни жив, ни мёртв. Висишь вне пространства и вне времени. Думаешь о глупостях и внутри себя от них же и смеёшься.

Я хочу домой.

Больше всего на свете я сейчас хочу домой. И я достаточно пришёл в себя, чтобы понимать, что того дома, в привычном для меня понимании, уже нет. Я просто хочу на Землю. Хочу посмотреть на океан. Послушать пение птиц. Я так долго думал про ад, в котором нахожусь, что эти пятнадцать лет кажутся мне реальными. Будто я тут все эти пятнадцать лет и отработал.

А сколько ещё пройдёт?

Когда я вернусь домой? Увижу ли я вообще дом, или Земля к тому моменту превратится в пепел? Уж кому, как не мне, рассуждать о пепле.

Нет. Хватит. Надо выбираться отсюда. Надо уговорить Седую воскресить ребят, и мы вместе свалим. Придумаем выход. Надо начинать думать, надо придумать план побега. Надо…

Я взялся за голову и зажмурился. План в голове только один. Починить корабль и уплыть на хрен отсюда. Но я рождён ломать, а не строить. И я достаточно умный, чтобы понять, что я невероятно тупой. Гениальные инженеры, что создавали технику для космических полётов, учёные, что разрабатывали двигатели, которые работают без окислителя… я им и в подмётки не гожусь.

Жалкое подобие человека. Люди способны чудеса творить, а я увалень, что помер от резака, который и держал в руках.

Опять не туда бреду. Это всё потом. Надо поговорить с Седой.

— Запроси аудиоканал с инженером.

«Запрос отклонен»

— Ещё раз запроси, твою мать!

«Запрос отклонен»

— Запрашивай! Не будет же она вечно отказываться!

«Запрос отклонен»

— Блядь! Спроси, можем ли мы воскресить хоть кого-нибудь?

«Запрос отправлен»

И тишина.

Спит, что ли?

Я вышел из каюты и побрёл по пустому коридору. Налил себе крепкий горячий кофе. Бардак у кофемашины кто-то уже прибрал, и стало грустно. Любые следы моего существования будут стёрты.

Лестница привела меня вниз, и я обнаружил, что дверь в узел связи всё ещё неисправна. Она изуродована и больше не закрывается. Сломана, одним словом. Но сварочного аппарата не было.

Было другое.

На двери в отсек с системами восстановления следы вскрытия. Седая взяла на вооружение мой трюк и попала туда.

И, видимо, сделала это ради того, чтобы я ожил. Насколько же сильно ей нужен напарник? Тогда какого хрена она со мной на связь не выходит? Она странная до ужаса, я совсем её не понимаю. Я кого угодно в напарники бы взял, но не её. Нельзя сотрудничать с человеком, с которым ты не общаешься. Это, мать его, факт!

Телефон Никиты всё ещё подключён к сети и заряжен. Я перевёл режим поиска на умного консультанта и одним ёмким простым предложением запросил для себя общую инструкцию для управления кораблями и принципы их работы. Подметил необходимость наличия схем и чтобы всё было максимально достоверно. Для любой модели, данные о которой находятся в открытом доступе. Хочу прочитать. Неважно, к какому аппарату. Новому или старому, он всё равно окажется тут.

И когда он окажется тут, я буду готов. Я выучу всё вплоть до проводки на диоды поворотников. Я буду знать всё наизусть. Отпечатаю схемы и чертежи в памяти.

Бред. Я слишком тупой для этого. Да, в схемах и проводах я разбираюсь. Работа с интерфейсами разного типа тоже у меня на хорошем уровне, но чёрт… это же космический корабль. Они с сетями связи как кнопочный телефон и… космический, мать его, корабль.

Чёрт!

Чёрт, я только и делаю, что ругаюсь… От ругани становится немного легче, но дело это не двигает. И ладно бы я ругался вслух. Я хожу как немой дурак и фыркаю на всё подряд.

Самое время надеть скафандр. Надо в космос. Хреновина, что стоит у меня за окнами, не выглядит мёртвой.

Я выбрался наружу и понял, что ошибся. Выглядит, и ещё как. У неё нет двигателей. Всё раскурочено. Их, видимо, доставали в спешке. Уж не знаю, поставили их на другой агрегат или убрали, чтобы я не подорвал Чертог, но итог один. Их нет.

Ладно. Чё там внутри?

Я протиснулся в жилую зону. Тут есть кухонька, столик. Будто тут и путешествовать можно. Кемпинг на краю вселенной и всё такое.

В кабине миллион кнопок и тумблеров.

Просто не счесть.

Хрень. Подожду с полсотни лет и от этих рудиментов избавятся. Как от кнопок на телефонах, от кнопок в машинах… Да, точно такое будет.

Я ударил себя по шлему.

— Идиот!

Нет ни желания, ни возможности ждать тут полсотни лет. Если Седая не такая же, как я, то она столько тут меня не прождёт. Я ей точно буду без надобности. Проще будет уже вплавь до Земли. За полтинник лет, наверное, доберётся.

Я порылся в кабине пилота и не нашёл ничего стоящего. Нет ни одной книжки.

Этот утилизируем.

Заработаю себе на еду и возьмусь за следующий. Теперь буду избирательней. И начну тащить в док всё, что выглядит живым.

Я начал каждый день резать корабли. Но перед этим я проверял их кабины, двигатели, пытался запустить хоть что-то. Каждый день я скачивал через телефон Никиты недостающие знания. Да, они шли с задержкой в восемь часов и не всегда были полезными, но даже минимальная помощь мне будет нужна.

Я смотрел кино, ел прекрасную еду и в моменте понял, что всё не так уж и плохо. Плохо было бы, если бы я был мёртв.

Седая дура так и не ответила мне, хотя прошла уже неделя.

Я уже и не жду. Просто работаю, отдыхаю, мастерю всякое на своём верстаке и начинаю подумывать вскрыть Мишину каюту, чтобы добраться до самогонного аппарата. Я очень давно ничего не пил. Лет пятнадцать. Нет. Больше.

Это мне сейчас тридцать девять лет. Ужас, как время летит.

Я усмехнулся от такой глупой мысли.

Сложно представить, как поменяется мой взгляд на вещи через пятнадцать лет. Мы с Артемом Юричем, наверное, совершенно разные люди. И Юлю я уже точно не узнаю. Юлию Александровну…

Отторжение действительности прошло. Я всё больше и больше находил доводов к тому, что изменить ничего уже и не получится. Я тут, и я есть, и с этим надо что-то делать.

Да, сердце разбито, и вряд ли уже когда-то станет прежним. Но разве это первый раз? Женька, война, Юля, смерть этих дебилов на Чертоге. Мне настолько наплевать на то, что будет дальше, что я не сомневаюсь. Сердце теперь — это просто насос для крови. Никаких больше ускоренных ритмов, тревоги… Я скоро окончательно очерствею и стану бездушной машиной.

Да кому я вру… Если на станцию залетит сизый голубь и начнёт ворчать где-нибудь под переборками, я буду в детском восторге. Я даже представляя это уже радуюсь.

Глупость? Ну да.

Ну а что ещё остаётся…

***

Работать с кораблём в космосе — не вариант. Нужно найти способ загнать его в ангар, в который садили туристический шаттл, на котором мы сюда прилетели. Ангар пустой и бесполезный, поэтому я там и не бывал, но сейчас он пригодится.

— Спроси инженера, как мне открыть ангар?

«Запрос отправлен»

«Получен ответ»

Ну наконец-то. Соизволила, мать её…

«Будет надо — открою»

Ладно. Это хоть что-то.

Этот сгодится, вроде бы… Тут много чего нет, но всё, что есть, целое. Не повреждено ни снарядами, ни мусором. Не обожжено атмосферой. Тут полный комплект засохших документов и полностью исправный пульт управления.

Я был прав. Чем дальше я забираюсь, тем новее корабли. Время идёт. Меняется техника. Старьё типа «Союзов» и «Аполлонов» оставлю следующим утилизаторам. Буду брать что свежее. Там больше шансов найти здоровый экземпляр, как и живых доноров к нему.

Пока я тут, я приглядываю за системами связи с Землёй. Я чиню вышедшее из строя оборудование на кухне и иногда вскрываю кофемашину. Её я полюбил. Это моя первая любовь после того, как мне разбили сердце. Да, семью я с ней не построю, но могу взять с собой на Землю. Покажу родной город…