Вечный соперник

Анастасия Вежина

Вечный соперник

Глава 1

– Предлагаю геймификацию. Создать квест для аудитории клиента.

Голос Соколова ровный, будто он читает прогноз погоды. Будто это не моя неделя без сна, не мои заметки в телефоне, не мои черновики с кривыми стрелками и цифрами на полях, а просто… воздух в переговорке.

У меня в висках поднимается тупой жар. Я не успеваю подумать – только слышу, как свой стул скребёт по полу, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их отшлифовать.

– Эта концепция была в моём письме от прошлого понедельника.

Тишина бьёт в уши. У кого-то щёлкает ручка. Экран на стене светит холодным прямоугольником, и мне кажется, что он высвечивает меня целиком – с моим раздражением, с моим «я сейчас докажу», с моей глупой уверенностью, что справедливость здесь живёт по расписанию.

Белов не поднимает голос. Он вообще редко его поднимает. От этого страшнее.

– У вас есть доказательства? Документы с таймстемпами?

Я открываю рот – и понимаю, что в нём сухо, как после дешёвого кофе. В голове вспыхивает картинка: письмо, отправленное с телефона в метро, потом ещё одно – с правками, потом третье – уже вечером, когда я дописываю в спешке и думаю, что завтра уточню. Я знаю, что оно есть. Я знаю. Но «знаю» – не то слово, которое Белов принимает.

Я смотрю на ноутбук, будто он сейчас сам прыгнет ко мне в руки и откроет нужное письмо. У меня пропуск на шнурке цепляется за край стола, тянет вниз, щёлкает пластиком о столешницу – как издёвка.

Соколов поворачивает голову чуть-чуть. Не улыбка – намёк на неё. Спокойная ирония, как всегда, как будто он заранее знает, где у меня тонко.

– Идеи носятся в воздухе. Мы просто пришли к одному выводу.

«Мы». Как удобно. Как безопасно. Как стерильно.

Я ловлю на себе взгляды коллег – не прямые, боковые, осторожные. Те, кто боится оказаться следующими. Те, кто уже решил, что я сейчас устрою истерику. Я не устрою. Я же не такая. Я же умная. Я же держусь.

Но у меня пальцы немеют так, будто я их держу в ледяной воде. Я прокручиваю в голове: «письмо… таймстемпы… скрин…» – и вижу пустоту. В эту минуту у меня нет ничего, кроме голоса.

Белов ждёт. И в этом ожидании мне становится ясно: если я сейчас начну суетиться, метаться, оправдываться – меня запишут в «эмоциональные». В тех, с кем «сложно». В тех, кому «нужно успокоиться».

Я закрываю рот.

Внутри у меня поднимается жжение – не стыд, не страх, а чистая злость, плотная, как металлический привкус. Я сжимаю ладонь под столом так, что ногти впиваются в кожу.

Белов переводит взгляд обратно на Соколова.

– Соколов, отлично. Берите в работу. И бонус 50 тысяч.

Фраза падает спокойно, как печать на документ. Чётко. Окончательно.

Соколов кивает – ни лишнего движения. Будто эти пятьдесят тысяч уже лежали у него в кармане, и он просто подтверждает получение.

У меня внутри что-то трещит. Не громко. Так, что слышу только я.

Планёрка продолжается. Кто-то говорит про сроки. Кто-то – про клиента. Я слышу слова как через толстое стекло. Я записываю что-то в блокнот, хотя рука дрожит так, что буквы расплываются. И всё это время я чувствую на коже невидимый ярлык: «проиграла».

Когда все начинают вставать, я поднимаюсь тоже – слишком резко. Стул снова скребёт по полу. Несколько голов поворачиваются. Я не смотрю ни на кого.

Соколов проходит мимо, и я вижу его профиль – спокойный, собранный. Он даже не ускоряет шаг. Как будто у него нет причин торопиться. Как будто он не только взял мою идею – он взял темп, уверенность, право говорить первым.

Я выхожу в коридор раньше, чем лифт успевает открыть двери. Там свет ярче, воздух суше. На стенах – стекло и металл, отражения, где ты всегда чуть-чуть чужая.

Соколов идёт следом. Не догоняет – просто держится рядом, так, чтобы я это знала.

– Это была моя идея, – говорю я сквозь зубы.

Слова режут мне горло. Я ненавижу, что мне приходится это произносить вслух. Ненавижу, что я звучала на планёрке… не так. Слабее, чем хотела. Слишком резко. Слишком лично.

Он делает вид, что удивлён. Делает это красиво.

– Возможно, мы просто мыслим одинаково.

Я останавливаюсь так резко, что он вынужден остановиться тоже. Коридор узкий, стеклянная перегородка слева отражает нас двоих, как кадр из чужого фильма: я – напряжение, он – контроль.

– Ты украл и получил деньги.

Я говорю это громче, чем планировала. И сразу ощущаю, как рядом кто-то проходит – шорох шагов, лёгкое замедление. Люди всегда слышат слово «деньги». Люди всегда слышат конфликт.

Соколов усмехается. Не зло – уверенно.

– Докажи.

Одно слово. Короткое, как удар пальцем по столу. И оно попадает туда, куда нужно.

Потому что он прав.

Не в смысле «прав». В смысле – формально. В смысле – система на его стороне. И ему даже не нужно повышать голос.

Я делаю вдох. Воздух царапает горло. У меня ладони влажные, и я прячу их в карманы, как будто так можно спрятать и то, что со мной происходит.

– Я докажу, – говорю я тихо.

И ненавижу, что это звучит как обещание, которое я обязана выполнить, иначе я исчезну. Стану «той, что психанула». «Той, что придумывает». «Той, что не умеет играть».

Он склоняет голову на миллиметр – как будто отмечает этот момент, ставит галочку.

– Удачи, Воронцова.

Фамилия – как дистанция. Как напоминание, где моё место.

Он уходит, не оглядываясь. Я стою ещё секунду, пока не слышу, как глотает лифт этажи – и только тогда начинаю идти. Быстро. Резко. Как в бой.

В моём кабинете тихо. Мой стол – мой порядок. Папки ровно, ноутбук по центру, чашка – пустая. Здесь мне проще дышать.

11:00. Я вижу время на экране и думаю: «У меня есть два часа до обеда, чтобы либо вернуть себе имя, либо окончательно потерять его».

Я открываю почту. Пальцы стучат по клавиатуре слишком жёстко. Я вбиваю в поиск ключевые слова – «квест», «геймификация», «аудитория», имя клиента. Почта выдаёт десятки писем, и каждое – как маленькая пощёчина: почему я не сохранила всё в отдельную папку сразу, почему я была уверена, что никто не полезет в чужое.

Я нахожу письмо от прошлого понедельника.

Тема: «Идея по вовлечению. Черновик».

У меня в животе всё сжимается. Я кликаю. Письмо открывается – и там мои слова. Моя структура. Мой ход мысли. Даже мой дурацкий оборот «вовлечение через прохождение уровней», который я потом сама же хотела заменить.

И в строке «Копия» – его имя.

Максим Соколов.

На секунду у меня темнеет в глазах, как будто я резко встала. Я не встаю. Я сижу. Но тело решает иначе: кровь ударяет в лицо, кожа горит.

Значит, он видел.

Не «мы мыслим одинаково». Не «идеи носятся в воздухе». Он видел моё письмо. Он был в копии. Он мог ответить. Мог написать: «Даша, давай вместе». Мог даже просто спросить. Но он молчал.

И сегодня озвучил как своё.

Я сжимаю зубы так, что челюсть ноет. Соколов – не случайность. Соколов – выбор.

Я делаю скриншот. Руки вдруг становятся холодными, как у хирурга перед разрезом. Я открываю на рабочем столе папку – новую, пустую. Название набираю медленно, чтобы не ошибиться.

«Доказательства».

Сохраняю туда файл. Потом – ещё один скрин: дата, время, адресаты. Таймстемп. То, чего не было на планёрке. То, что он требовал одним словом.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на экран, будто он сейчас оживёт и скажет: «Поздравляю, справедливость восстановлена». Но экран молчит.

Справедливость – не кнопка. Справедливость – это когда ты умеешь бить туда, где больно.

Я закрываю почту. Открываю календарь. Смотрю задачи на неделю – встречи, дедлайны, презентации. Всё это теперь выглядит иначе: как поле, где есть линии, правила и судья, который не видит фолов, если ты не принесёшь запись с камеры.

Соколов выиграл раунд. Я держу в руках доказательство, что он жульничал. И этого мало.

Потому что бонус уже выдан. Потому что Белов уже сказал вслух: «Соколов, отлично». Потому что в головах коллег уже случилась новая версия реальности.

Я поднимаюсь и прохожу к окну. За стеклом – серое небо, машины, люди, которые куда-то бегут. У меня внутри поднимается желание выскочить в опен-спейс и разложить всё по полочкам на общем чате. Прикрепить скрин. Написать: «Вот. Смотрите».

И тут же – другая мысль, холодная, неприятная: «И что?»

Он скажет: «Да, в копии. Но не читал». Он скажет: «Я сам пришёл к этому». Он скажет: «Совпадение». И опять всё упирается в то, что доказать можно факт письма – но нельзя доказать, что он украл мысль. Потому что мысли – не деньги. Их не помечают купюрами.

Белов любит факты. Белов любит точность. Но он ещё больше любит результат.

А результат сегодня у Соколова.

Я возвращаюсь к столу. Открываю блокнот и пишу вверху страницы одну фразу, без украшений.

«Он начал».

И ниже – коротко, как план операции: «Где он ошибётся. Где я смогу ударить». Я не расписываю. Я не даю себе удовольствия фантазировать. Я просто отмечаю точки.

Потому что эмоции – это роскошь. В «Вектор Медиа» эмоции можно позволить себе только тем, кого уже невозможно уволить.

Я – не из них.

День тянется, как резина. Я работаю. Отвечаю на письма. Созваниваюсь с подрядчиком. Составляю таблицу для проекта, который теперь официально «его». И каждый раз, когда я вижу в переписке его фамилию, у меня в груди поднимается жжение, и я заставляю себя не реагировать.

Люди проходят мимо моего кабинета, и я ловлю обрывки: «пятьдесят…», «молодец…», «Соколов…». Они не говорят про меня. И это самое гадкое.

К 19:00 офис начинает пустеть. В коридорах становится тише, свет – жёстче. Охрана ходит с привычной неторопливостью, как будто здесь никто никогда не срывался, не кричал, не решал за секунду судьбу чужого месяца.

Я собираю вещи медленно. Не потому что не спешу – потому что если я выйду сейчас, я могу увидеть Соколова. И мне не хочется проверять, что я скажу. Или что я сделаю.

Но я выхожу всё равно.

У лифта пахнет пластиком и чем-то техническим – воздухом кондиционера, пылью в шахте. Я нажимаю кнопку, и она загорается красным кружком. Мой пропуск холодит пальцы. Я перекладываю его из руки в руку, как будто это помогает не думать.

Шаги за спиной.

Я узнаю их без ошибок. Ровные. Уверенные. Не торопливые.

– Воронцова, насчёт идеи…

Его голос на вечернем этаже звучит иначе – тише, без аудитории. И от этого у меня внутри что-то напрягается. Не мягко – наоборот, как мышца перед ударом.

Я поворачиваюсь. Медленно. Чтобы не показать, что меня задело.

– Что?

Слово получается ледяным. Я рада этому. Пусть слышит. Пусть понимает: для него здесь нет «давай поговорим».

Он стоит чуть в стороне от дверей лифта, как будто не хочет загонять меня в угол. Или как будто сам выбирает дистанцию. Лицо спокойное, но в глазах – что-то… неуверенное? Не то чтобы вина. Скорее – колебание. Как человек, который подошёл к краю и не уверен, прыгать или отступить.

– Просто… хорошая была мысль.

У меня по позвоночнику проходит холод. Не от его слов – от того, как он их произносит. Будто это комплимент. Будто он имеет право.

– Ты хотел похвалить меня? – спрашиваю я.

Мой голос не повышается. Он ровный. Но внутри у меня всё натянуто, как проволока. Если он скажет сейчас что-то не то – я сорвусь. Я знаю это. И я ненавижу, что он – тот, кто может меня довести.

Он делает вдох. Я вижу, как на секунду напрягается его челюсть. И в этот момент мне хочется, чтобы он сказал: «Да, я украл. Да, я поступил мерзко». Чтобы было просто. Чтобы было честно.

Но честно – это не про него. Не сегодня.

Он смотрит на меня – не задерживается, не играет, просто фиксирует, как будто оценивает ущерб. Потом взгляд уходит в сторону, к лестничной двери.

– Ладно, – говорит он коротко.

И разворачивается.

Не к лифту. К лестнице.

Я слышу, как его шаги уходят в бетонный пролёт. Как хлопает тяжёлая дверь. Как звук гаснет. И остаюсь одна перед зеркальными дверями лифта, где отражается моё лицо – слишком собранное, слишком бледное, слишком взрослое для этой дурацкой игры «кто кого».

Лифт приезжает. Двери разъезжаются.

Я не захожу сразу. Стою и смотрю на пустую кабину, будто там сейчас появится ответ: что я должна сделать дальше.

Ответ приходит не из лифта. Изнутри.

Соколов хочет войны? Отлично. Он начал.

Глава 2

Я вижу его ещё до того, как он успевает сказать хоть слово.

Максим стоит у кофемашины, будто ему и положено занимать центр офиса, и держит стаканчик так спокойно, как держат чужие нервы. На запястье – часы. Новые. Тяжёлые. Слишком дорогие для человека, который вчера «просто предложил идею».

У меня сводит желудок. Не от кофе. От математики: пятьдесят тысяч. Мой бонус, который должен был быть моим. И вот он – на его руке, в виде циферблата.

– Красиво, да? – говорит он не мне. Коллеге рядом. Но громко, чтобы я услышала.

Я делаю вид, что мне всё равно. Подхожу к автомату, нажимаю кнопку, подставляю чашку. Пальцы на бумаге скользят – ладони чуть влажные.

– Вчерашний бонус. Решил побаловать себя, – добавляет Максим тем же ровным тоном, будто рассказывает, что купил жвачку.

Кофе начинает литься, и в этот момент я сильнее сжимаю чашку. Слишком сильнее. Пластик упрямо прогибается, струя дёргается, и тёмная капля падает на крышку, потом на мою руку.

Горячо. Неприятно. Но я даже не шевелюсь.

– Осторожнее, Воронцова, – говорит он наконец мне, с той ленивой вежливостью, от которой хочется ударить. – Обожжёшься.

Я смотрю на часы. На его запястье. Потом – ему в лицо.

– Не переживай, – отвечаю. – Я быстро учусь.

Уголок его губ поднимается. Не улыбка – отметка, что попал.

– Это полезное качество, – бросает он и уходит, не оглядываясь.

Я стою, держу чашку, а внутри всё уже решено. Не планом. Не разумом. Тем местом, где вчера меня заставили молчать, потому что «нет таймстемпов». Тем местом, где я проглотила унижение, чтобы не выглядеть истеричкой на планёрке.

Сегодня я не глотаю.

Я допиваю кофе залпом, обжигаю язык и направляюсь к своему столу так быстро, будто это просто утро вторника. Будто я не собираюсь перейти черту.

Опен-спейс шумит привычно: клавиатуры, шорох бумаги, смех у окна. Я прохожу мимо, не цепляясь взглядом ни за кого. Сажусь, включаю ноутбук. Экран вспыхивает – и вместе с ним вспыхивает вчерашнее: его голос, спокойный; Белов, довольный; фраза про бонус, сказанная между делом, как плевок.

У меня на рабочем столе папка «Доказательства». Я открываю её и вижу скриншоты писем. Мой текст. Моя идея. Его адрес в копии. Всё ровно. Всё правильно.

И всё равно – не сработало.

Потому что в тот момент у меня не нашлось того, что всегда находится у него: хладнокровия и наглости.

Я закрываю папку. Смотрю в календарь. Сегодня у Максима встреча с клиентом, где он будет показывать презентацию – ту самую, собранную на основе «его» концепции. Ему будут жать руку, ему будут улыбаться, ему скажут «классно придумали». А он кивнёт, как будто так и было.

Я делаю вдох. Короткий. И открываю общий диск.

Доступы у нас одинаковые. Мы в одном проекте. Мы «команда», когда это выгодно руководству. И конкуренты, когда дело касается денег и признания.

Я кликаю на папку с презентациями. Нахожу файл с его фамилией в названии. «Финал». Конечно.

Курсор зависает над файлом. Одна секунда – и я отдёргиваю руку от мышки, будто она горячая.

Это низко.

Мама учила честно. Не мстить. «Пусть жизнь рассудит». Жизнь уже рассудила вчера. И взяла его сторону.

Я снова смотрю на экран. Вижу, как он вчера говорил про бонус, и как сегодня хвастается часами. И в голове становится тихо. Настолько, что слышно собственное дыхание.

Одна ошибка – и я вне игры. Не в смысле увольнения. В смысле репутации: «Воронцова – шумная, конфликтная, не умеет работать в команде». Он уже это рисует. Я вижу. Он умеет.

Я пролистываю папку глубже – и нахожу старую версию. Ещё с прошлой недели. Там есть ошибки. Там цифры не сходятся. Там слайд с графиком, который Белов вчера заставил исправить. Там всё, за что можно получить по голове на встрече.

И вот она – возможность. Не такая красивая, как справедливость. Но настоящая.

Пульс стучит где-то в ушах. Не громко. Просто настойчиво, как метроном. Руки тянутся к мышке – и дрожат. Я злюсь на себя за это. За то, что тело сопротивляется, хотя мозг уже нажал кнопку «сделать».

– Ты же хотела войну, – говорю себе шёпотом. – Вот она.

Я копирую старый файл. Переименовываю так, как он называет свои финальные версии. Ставлю дату. Подменяю. Несколько кликов – и «Финал» становится не финалом.

Меня подташнивает. Не от страха. От адреналина, который бьёт в кровь слишком быстро.

Я закрываю окно. Стираю историю последних файлов. Перехожу на почту и открываю любое письмо – чтобы выглядеть занятой, если кто-то подойдёт. Сажусь ровнее. Делаю вид, что печатаю. Пальцы попадают по клавишам уверенно, как будто я не только что совершила саботаж.

Через минуту замечаю: облегчения нет. Только жжение за грудиной – сухое, колючее.

Максим проходит мимо моего стола ближе к десяти. На нём всё тот же спокойный вид человека, которому не нужно проверять, не подожгли ли ему лестницу. Он разговаривает по телефону, кивает, что-то записывает в блокнот. Его часы снова мелькают – и у меня в голове щёлкает: «Моё».

Я отворачиваюсь в монитор. Делаю вид, что не вижу. У меня есть работа. У меня всегда есть работа.

К обеду я почти убеждаю себя, что он справится. Что заметит. Что не пойдёт на встречу с «Финалом», не открыв его заранее. Он же профессионал. Он же «наблюдательный».

Эта мысль почему-то раздражает. Потому что если он заметит, я останусь ни с чем – кроме грязи на руках.

К двум часам я уже нервничаю, хотя не имею права. Я сама выбрала это. Я сама нажала.

Максим уходит на встречу. Пиджак на плечи, ноутбук в руках, уверенный шаг. Он даже не смотрит в мою сторону.

Я смотрю ему вслед и ощущаю странную пустоту под рёбрами. Не победу. Не радость. Просто ожидание удара – будто я бросила камень и теперь жду, в какую стену он попадёт.

В три я пытаюсь работать. Исправляю тексты, отвечаю на письма, созваниваюсь с подрядчиком. Голос ровный. Слова правильные. Только взгляд постоянно срывается в правый верхний угол экрана, где в чате мигают статусы людей: «на встрече», «занят», «в сети».

У Максима – «на встрече».

Я представляю, как он открывает презентацию перед клиентом. Как на слайде всплывает старая цифра. Как кто-то задаёт вопрос. Как он отвечает – и вдруг замечает, что данные не те.

Я представляю, как он замирает на секунду.

И я хочу, чтобы это случилось. Хочу, чтобы он почувствовал то, что почувствовала я вчера: когда весь зал смотрит на тебя, а доказательств нет, и ты понимаешь – проиграла.

Но вместе с этим приходит другое: если он провалится, это ударит по проекту. По компании. По Белову. И по мне тоже. Потому что я в этой команде. Потому что мы сидим в одном офисе и тонем в одном болоте.

Сделка может пострадать – но не сорвана. Так я себя оправдываю заранее, будто у меня есть право планировать последствия чужого унижения.

В четыре дверь лифта открывается, и Максим возвращается. Я узнаю его по шагам, хотя стараюсь не слушать. Он идёт быстро. Жёстко. Как человек, который успел улыбнуться, а потом резко перестал.

Он не идёт к своему столу. Он идёт прямо ко мне.

– Воронцова, – говорит он тихо, но так, что вокруг будто становится меньше воздуха.

Я поднимаю голову медленно. Спокойно. Я репетировала это в голове весь день.

– Да?

Он наклоняется ближе. Не слишком близко, чтобы кто-то мог сказать «флирт». Достаточно, чтобы я увидела в его глазах злость.

– Это ты?

Одна фраза – и у меня холодеет затылок. Значит, заметил. Значит, сложил.

Я делаю удивлённое лицо. Не переигрываю. Я умею держать себя.

– Что я?

Его взгляд тяжелеет.

– Старая версия. – Он произносит это как приговор. – Сделку можно потерять.

Я моргаю. Один раз. Ровно.

– Может, сам ошибся? – спрашиваю я, будто мне правда интересно.

Он выдыхает через нос. Коротко.

– Неделя на исправление. Клиент не ушёл. Но доверие… – он сжимает челюсть, и на секунду я вижу, как ему хочется сказать больше. Как ему хочется назвать меня прямо.

Я не даю ему этого удовольствия.

– Ну так исправляй, – отвечаю. – Ты же профессионал.

Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Как будто я прозрачная, и все мои оправдания написаны на лбу крупным шрифтом.

– Ты пожалеешь, – говорит он тихо.

Вокруг нас кто-то смеётся. Кто-то обсуждает доставку еды. Кто-то звонит. Всё идёт своим чередом. Только у меня внутри всё собрано в тугой узел, и я не знаю, что в нём больше – торжество или страх.

– Угрожаешь? – спрашиваю я.

– Предупреждаю, – отвечает он и выпрямляется. – Разница есть.

Он уходит к своему столу, не оглядываясь. И вот теперь я чувствую – не радость, а дрожь в пальцах. Не от вины, а от того, что границы сдвинулись. Я сделала это. Я действительно сделала.

Я пытаюсь вернуться к работе. Открываю документ. Читаю строчку три раза и не понимаю смысла. Слова расплываются. В голове снова его голос: «Сделку можно потерять». Не «презентация провалилась». Не «всё сорвалось». Значит, он удержал. Вытащил. И от этого мне почему-то становится хуже.

Потому что я хотела, чтобы он упал.

А он не упал.

Он просто получил удар – и выстоял. И теперь он знает, что удар был от меня.

В пять тридцать мне пишет Лена: «Пойдём на кухню?»

Я отвечаю: «Через пять минут». Пять минут мне нужны, чтобы собрать лицо. Чтобы на нём не было того, что у меня внутри: комка в горле, который не получается проглотить.

Лена ждёт у окна с кружкой чая. Она всегда с чаем, будто жизнь можно отрегулировать температурой напитка.

– Ты какая-то… напряжённая, – говорит она, и взгляд у неё внимательный. – Опять он?

– Всё нормально, – отвечаю слишком быстро.

Лена не верит. Она меня знает.

– Я слышала, что у Максима сегодня встреча была не очень, – говорит она осторожно, будто пробует лёд. – Белов его вызывал. Прямо после.

Я делаю вид, что поправляю волосы. На самом деле прячу дрожь в пальцах.

– И?

– И Белов недоволен, – Лена понижает голос. – Сказали, клиент «зацепился» за цифры. Попросил пересчитать всё и прислать допы. Типа «если ещё раз так – будем искать другое агентство».

У меня внутри всё проваливается на полсантиметра вниз. Не падение. Не паника. Просто тяжесть. Как будто я надела чужую вину поверх своей.

– Он сам виноват, – говорю я.

Лена смотрит на меня.

– Сама-то веришь?

Я молчу. Потому что если открою рот – скажу лишнее. А я не могу. Я не имею права делиться этим даже с Леной. Не сейчас. И, возможно, никогда.

Лена вздыхает.

– Вы с ним доведёте себя до психушки, – бросает она, но без злости. – Ты хоть понимаешь, что Белову плевать, кто у кого что украл? Ему важно, чтобы проекты шли. Он вас обоих сожрёт, если из-за ваших игр рухнет клиент.

– Клиент не рухнул, – говорю я. Жёстко. Почти резко. – Всё в порядке.

Лена поджимает губы.

– Ладно. Сама разбирайся, – она делает глоток чая. – Просто… будь осторожнее.

Слова «будь осторожнее» ударяют куда-то под рёбра. Потому что это звучит не как совет. Как предупреждение.

Я возвращаюсь к столу и заставляю себя работать. Пишу отчёт. Правлю таблицу. Отвечаю на письма. Пальцы на клавиатуре иногда замирают, и я давлю на них сильнее, чтобы они снова двигались.

В семь офис начинает пустеть. Кто-то прощается, кто-то хлопает дверью переговорки. Максим остаётся. Конечно. Он всегда остаётся, когда нужно вытянуть то, что пошло не так.

Я вижу его боковым зрением: он сидит, склонившись над ноутбуком, и что-то быстро правит. Не театрально. Не демонстративно. Просто работает.

И вот теперь меня накрывает странным ощущением: я не победила. Я просто сделала ему больно. И сделала это так же, как он сделал мне – без предупреждения.

Телефон вибрирует: сообщение от Лены в мессенджере.

«Не натвори глупостей. Пожалуйста».

Я смотрю на экран и замечаю, как ладони снова становятся влажными. Лена ничего не знает, но как будто видит меня лучше, чем я сама.

Я кладу телефон экраном вниз и продолжаю печатать. Потому что если остановлюсь – придётся думать. А думать сейчас опасно.

В восемь Максим встаёт, проходит мимо моего стола. Не смотрит на меня. Но я чувствую его присутствие кожей, как сквозняк.

Он останавливается на секунду, будто собирается сказать что-то – и не говорит. Просто идёт дальше, к выходу.