П-117

Прямо напротив, будто его живая, неугомонная тень, елозил на стуле Никита. Его ноги под столом, казалось, жили своей жизнью – то раскачивались, то постукивали пятками о перекладину стула. Он пытался одновременно и есть, и смотреть по сторонам, и думать о чем-то своем, отчего из его приоткрытого рта порой вырывались беспорядочные причмокивания или вздохи. Один строгий, быстрый взгляд отца – и движения ног мгновенно замирали, а рот смыкался. Белоснежные, выгоревшие на солнце волосы и темные, как спелая черешня, карие глаза создавали поразительный контраст. В этих глазах, широко открытых и невероятно живых, буквально плескалось безмерное любопытство ко всему на свете. Казалось, его бурные мысли слышны снаружи. Для своих тринадцати лет он был худощав, жилист, но держался с удивительной, почти величавой прямотой спины – осанка выдавала врожденную уверенность, которую не могла сломить даже отцовская строгость. Он зачерпнул первую ложку супа и с силой втянул его, но тут же скривился, широко раскрыв глаза от неожиданности – суп оказался обжигающе горячим. Это на секунду охладило его пыл, заставив осторожнее дуть на ложку.

А напротив них, положив руки на стол ладонями вниз, сидела мама. Она не спешила есть, а с тихим, глубоким интересом разглядывала своих мальчишек. Ей не было и сорока, и в её круглом, славянском лице со следами постоянного загара угадывалась былая красота, которую не стерли ни труд, ни годы. Её глаза, пронзительные и светлые, могли быть строгими, но сейчас в них теплилась мягкая усмешка и бездонная нежность. Несмотря на запачканную футболку и небрежный пучок волос, она сидела очень прямо, и в этой прямой спине, в спокойно сложенных руках чувствовалась не просто усталость, а глубокое, тихое достоинство. Улыбка, трогавшая уголки её глаз, вызывала ощущение не просто довольства, а настоящего, выстраданного благополучия – того, что зиждется не на вещах, а на вот этих двух непохожих мальчишках за столом и на мужчине рядом с ней, на этом тепле общего дома, которое они все вместе, каждый на своем месте, поддерживали изо дня в день.

– Почему сам не хочешь пойти на рукоделие? – скрывая тревогу, спросила мама и повернулась к Никите, – Мне кажется, там гораздо интереснее, чем у Древнего. Чем тебе интересен этот старый отшельник?

– На миропознание мне пока нельзя, – начал Никита, с возмущением отодвинув тарелку. – Как будто до четырнадцати лет человек не способен воспринимать факты! Ну, ничего. – Он обвел всех взглядом, но в итоге уперся глазами в отца, ища хоть какого-то одобрения. – Факты я и сам прочитаю. Ну, или папа расскажет, если что. – Он сделал небольшую паузу, но отец лишь медленно жевал, не меняя выражения лица. – Да и книг у нас много! – продолжил Никита уже с меньшей уверенностью, но всё ещё с вызовом. – Какие тут могут быть секреты?

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– А рукоделие… – тут его лицо вдруг озарила хитрая, понимающая улыбка, и он несколько раз преувеличенно взмахнул бровями в сторону Димки, сидевшего, насупившись. – Ну, знаете… не для меня. Скучно мне там. Сиди, буковки вышивай, пока кто-то одну и ту же историю перебирает. Нет уж, – он энергично тряхнул головой, – Я лучше к Древнему. У него хоть разговоры… не то что в наших книжках написано.

– Понимаю твои аргументы, – мама вздохнула, и её руки, жестикулировавшие секунду назад, замерли в воздухе, а потом медленно опустились на стол. – Но ты и слова не сказал о Древнем. Мы мало о нём знаем. Затворник, который не выходит из своего дома. Да, в совете было решено – раз в неделю доставлять старику провизию, ведь он старый. Это здорово, конечно, что ты вызвался ответственным. – Она сделала паузу, и её взгляд стал пристальным, изучающим. – Но теперь ваши встречи стали чаще и дольше. Гораздо дольше, чем нужно, чтобы просто передать хлеб и молоко.

Она замолчала, как бы собираясь с мыслями, и когда заговорила снова, её голос стал тише, но в нём зазвучала новая, щемящая нота.

– Нельзя же… нельзя надоедать человеку, сынок. Особенно такому. Он выбрал одиночество. А ты… – она искала нужные слова, – ты приходишь и, наверное, высасываешь из него истории, как мёд из сот. Он старый. У него могут быть свои причины молчать. И свои силы не безграничны. Ты думал об этом? Что он, может, просто из вежливости терпит, а сам устал?

Наступило напряженное, неловкое молчание. Никита сидел, сжав кулаки на коленях, его взгляд упирался в узор на клеенке. Он глубоко выдохнул и заговорил, не поднимая глаз:

– Да, я ничего плохого не делаю, – его голос дрогнул, но быстро набрал силу. – Мне просто неинтересен ваш запланированный досуг и люди, которые его посещают. Все одно и то же, изо дня в день. Я предпочитаю Древнего, потому что он другой. Он не живет по графику и занимается тем, что считает нужным, и молчит, когда хочет. Он многое знает – настоящие знания, а не сказки! – Никита наконец поднял голову, и его карие глаза горели обидой и непоколебимой уверенностью. – Он жил там, в цивилизации, давно, до всего этого! И он отвечает на мои вопросы. Любые. Пусть невнятно, пусть я половины не понимаю… но это в тысячу раз интереснее, чем двадцатая по счету история о том, как старейшины настраивали быт этого поселения, с которой начинается любой вечер здесь. Тридцать два человека, быт! А у него в голове – целый мир, который исчез. Неужели вы не понимаете?

Отец слушал, не перебивая. Он сидел неподвижно, лишь его большие, мозолистые пальцы медленно терли край стола. Под хмурыми бровями, в глубине прищуренных глаз, мелькнуло нечто большее, чем просто терпение. Никита, сам того не зная, ударил в самую точку. Потребность мальчика познавать, его жажда заглянуть за горизонт привычного уклада вызывали в отце не раздражение, а глухое, сдержанное восхищение. Сам отец в мастерской занимался не только ремонтом техники – мужчина много читал. Его привлекала не художественная литература, а материалы о цивилизации – документы, журналы, газеты из заброшенных домов отец собирал у себя, делал отметки, вырезки, выписки и систематизировал информацию по категориям в отдельные папки. Ребята часто проводили время в мастерской у отца – Никита читал, Дима любил работать руками.

– Нас было восемь, а теперь тридцать два – и какие ж мы молодцы, дома восстанавливали, правила полезные придумывали и как мы здорово выживаем, лучше не представить, – продолжал взволнованно парировать парень. – Только вот раньше было восемь… миллиардов людей, были роботы, машины, производящие станки! Вот что интересно! Почему людей стало мало? Почему многие вещи сломались и их не восстановили? А кто знает, может есть и другие поселения, как мы? Вы либо скрываете, либо сами не знаете ответов – продолжал на эмоциях рассуждать Никита.

– Тихо – бархатным голосом приказал отец. Не забывайся, не требуй, не ищи виноватых. У тебя есть всё, что нужно, будь благодарным.

Мама сидела напротив, и её лицо стало не просто серьёзным – оно осунулось. Кожа побледнела, будто отхлынула вся кровь, обнажив лёгкую сетку морщинок у глаз, которые теперь казались глубже. Передняя часть её шеи напряглась, кожа сморщилась тонкими вертикальными складками – безмолвный крик, который так и не вырвался. Это сочетание внезапной бледности, страха в широких зрачках и глубокой, материнской печали вокруг сжатых губ было невозможно не заметить. Она медленно развела руки в стороны, ладонями вперёд, – её характерный, безошибочный жест, означавший: «Стоп. Хватит».

Обедали в гулкой, давящей тишине. Звон ложек казался оглушительно громким. Дима упрямо смотрел в свою тарелку, его челюсть напряжённо работала. Никита, ещё секунду назад пылавший, теперь съёжился, чувствуя тяжесть своего взрыва на мамином лице. Отец, непроницаемый, методично доедал суп, но его взгляд, мельком скользнувший по жене, стал на миг мягче, понимающим. Никто не был обижен – все были поглощены обдумыванием одной и той же ситуации, только с разных, непересекающихся сторон.

И вот эту хрупкую, хрустальную тишину взорвал грохот.

Громкий, радостный галоп, топот когтей по половицам, отрывистое пыхтение – и в кухню, словно пушечное ядро, влетел маленький пузатый пёс. На каком-то повороте все четыре его лапы оторвались от пола, и всё его коренастое тело на мгновение замерло в воздухе в комичном прыжке, прежде чем с грохотом приземлиться у стола и тут же тыкаться мокрым носом в колени Никиты.

Никита, ещё секунду назад готовый расплакаться от внутреннего давления, фыркнул, затем рассмеялся – сдавленно, а потом всё громче, не в силах сдержать этот взрыв облегчения. Несколько крошек из его рта полетели через стол.

– Никита! – возмущённо воскликнул Дима, отшатываясь с выражением глубокого отвращения на лице, хотя уголки его губ тоже предательски дёрнулись.

И тогда засмеялась мама. Сначала это был просто выдох, короткий, почти неузнаваемый звук. Потом ещё один, уже с дрожью. А потом она рассмеялась по-настоящему – звонко, сбрасывая с себя напряжение, как мокрую одежду, и вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони. Смех смешался со вздохом, в нём были и остатки тревоги, и бесконечная нежность к этому хаосу, который звался их жизнью.

– Дыня! Ну, и паразитка, нельзя так бегать по дому – обратился отец к хрипящему бульдогу и добавил, – Артистка требует свой паёк.

Тяжёлое облако разговора рассеялось, унесённое вихрем собачьей радости. И обыденность, простая и шумная, снова воцарилась за столом.

Каждый начал шутить над собакой, и атмосфера мгновенно была восстановлена. Мама подавала чай с печеньем рассуждая про себя о том, что животные не только формируют положительные качества у детей, но и снимают тревожность ситуации.

Никита молча принялся собирать посуду со стола. Тарелки, ложки – всё это было частью привычного уклада. Но когда он открыл один из напольных шкафов, встроенный в грубую деревянную обшивку, его взору предстала бесшумная, блестящая панель современной посудомоечной машины. Лёгкий щелчок, едва слышный гул – и механизм принялся за работу.

Этот контраст, как всегда, всколыхнул в нём рой мыслей. Он выпрямился, окидывая кухню новым, аналитическим взглядом. Да, здесь были массивные балки на потолке и массивный стол, который, казалось, помнил деда. Но рядом с настоящей, добротной печью, сложенной из камня, на столешнице стояла аккуратная микроволновая печь из матового пластика. На полке скромно ждал своего часа вакууматор для консервации продуктов.

Зачем? – вертелось у него в голове. Зачем нужна эта тщательно поддерживаемая иллюзия простой, почти средневековой деревенской жизни, если внутри неё пульсируют следы другого, технологичного мира? Сколько всего было изобретено, чтобы освободить человека от труда? И сколько из этого тихо работало здесь, на этой кухне, замаскированное под резные ставни и вышитые рушники?

Его размышления прервало лёгкое движение. Мама, вытирая стол, молча указала кончиком полотенца на жестяную коробку, специально отставленную в сторону, и одобрительно кивнула. В этом простом жесте – и напоминание о его обещании Древнему, и молчаливое разрешение, и забота. Сложный разговор был отложен, но не забыт. А сейчас есть простое, ясное дело: отнести старику гостинец. Никита взял коробку, и её прохладная жесть на мгновение вернула его из мира глобальных вопросов в мир тёплого печенья и маминого понимающего взгляда.

Со двора уже доносился звук тяжелого грома от колки дров и Никите захотелось чем-то помочь, хоть и все поручения из плана были выполнены на сегодня.

– Может сегодня по обмену к Смирновым сходить? – обратился к маме. Кто знает, какая погода завтра будет.

Мама согласилась с предложением и отправилась в сарай.

Воздух, ещё пахнувший дождём, теперь горьковато отдавал пылью с дороги. Отец, молчаливый и сосредоточенный, уже подготовил транспорт: к старому, но крепкому велосипеду был присоединён небольшой, самодельный прицеп на двух колёсах. Рома проверил надёжность быстросъёмного соединения на подседельном штыре, дёрнул за колёса – всё было туго и чётко. Теперь этот гибрид деревенской смекалки и уцелевших технологий стоял, готовый к загрузке.

Груз, аккуратно составленный у крыльца, был немым свидетельством трудолюбия семьи: две банки густого, янтарного мёда, три банки хрустящих солёных огурцов, целое ведро тёмной, пахнущей летом смородины, такое же ведро черники и три бутылки домашнего подсолнечного масла, чистого и ароматного. Прицеп, когда всё было уложено и прихвачено верёвками, нагрузился битком.

– Давай осторожнее, – голос отца прозвучал негромко, но весомо. Он не смотрел на сына, а поправлял узел на верёвке, но каждое слово было отчётливым. – Прямо по маршруту. Без твоих… исследовательских привалов. Всё по графику.

Семья Смирновых считалась одной из значимых в поселении, потому, что занималась мясом – соседние участки с их домом когда-то пустовали и руками главы семейства Мишки были адаптированы под животноводство из 6 коров, 10 свиней, 2 коз и уток. Основные продукты Смирновых – мясо и молоко – хочешь потребляй в первичном виде, хочешь занимайся дальнейшей переработкой.

Никита кивнул, уже мысленно прокладывая в голове знакомый путь к дому Смирновых. Он подошёл к калитке. Засов здесь был не простой – щеколда из стали. Парень снял с шеи шнурок с пластиковой картой-пропуском, потёршейся по углам, и приложил её к считывателю. Раздался удовлетворительный щелчок. Он выкатил свой гружёный состав на улицу. Как только Никита пересёк невидимый порог, за его спиной раздался мягкий, но уверенный шипящий звук, и калитка автоматически, без участия человеческих рук, плавно и бесшумно закрылась, снова превратив дом Плотниковых в неприступную крепость. Контраст был разительным: перед ним лежала пыльная, колеями изрытая деревенская улица, а за спиной щёлкнул замок, управляемый электронной логикой.

Мальчишка толкнул педаль, и велосипед, тяжело вздохнув, тронулся с места. Прицеп поскрипывал за ним, как недовольный путник. Впереди был двор Смирновых, пахнущий навозом, сеном и жизнью, а в голове у Никиты уже звенели обрывки тех вопросов, которые он заготовил для Древнего.

Глава 2.

Тихая деревенская улица лежала перед ним, безмолвная и неподвижная. Воздух, тяжёлый после недавнего дождя, словно впитал в себя все звуки, создавая звенящую, почти гулкую тишину, которую нарушал лишь мягкий скрип колёс и собственное дыхание Никиты. Он выехал на немощёную дорогу – широкую, утоптанную полосу земли, с обеих сторон стиснутую рядами домов. Большинство из них молчаливо разрушалось: оконные проёмы зияли чёрными дырами, кровли проседали, а по стенам, словно трещины по старому фарфору, ползла буйная зелень плюща и дикого винограда. Другая, меньшая половина, ещё держалась, но и в них жизнь теплилась еле-еле, будто затаившись.

Само поселение было выстроено по кругу, простому и практичному. Небольшая деревня – небольшой круг, не более пятидесяти домов, прижавшихся друг к другу в кольце забора. В самом центре этого круга, подобно оси, вокруг которой вращается вся жизнь, стояло здание для сбора и досуга – с характерным названием Центр. Массивное, с толстыми стенами и высокой трубой, оно было местом советов, праздников и того самого досуга, который так претил Никите.

А за последним рядом домов, за сетчатым забором, начинался лес. Не просто скопление деревьев, а целый мир, живой и дышащий. Оттуда доносился сплошной, многоголосый гул жизни – шелест листвы, переклички птиц, таинственный скрип ветвей. Это был оркестр живой природы, исполняющий бесконечную, воодушевляющую симфонию запахов хвои, влажной земли и цветущих трав. Лес кормил ягодами и грибами, лес давал древесину, лес скрывал от непогоды. Но чаще в поселении повторяли другое: лес опасен. Собирательством мог заниматься только отряд, обученный. Остальным выходить за ограждение строжайше запрещалось – «можно пропасть». Ходили тёмные, ни с кем не обсуждаемые вслух слухи, что пропадали не просто отдельные люди, а целые семьи, осмелившиеся нарушить запрет.

Сетчатый забор, хоть и обозначал границу, но ничего не скрывал. Он был как клетка в зоопарке, за которой можно было разглядывать дикого, прекрасного и пугающего зверя. Никите нравилось подолгу стоять здесь, прижавшись лбом к холодным металлическим звеньям, чувствуя, как его дыхание запотевает на них. Но иногда этого было мало.

Озираясь по сторонам, Никита ловко взбирался на самую верхнюю перекладину. Усевшись, он не раскидывал ноги для равновесия – он совершал выбор. Его тело становилось разделительной линией: спина и ладони, упирающиеся в перекладину сзади, принадлежали поселению, порядку, отцовскому дому. А ноги – обе ноги – он намеренно свешивал в сторону леса. Они беззащитно болтались над той самой запретной чертой. В этой позе было что-то от вызова, от молчаливого признания: я уже отчасти там. И пока он так сидел, балансируя на тонкой грани между мирами, он доставал из кармана яблоко. Откусывал. Хруст был невероятно громким в звенящей тишине, а кисло-сладкая мякоть на языке казалась в этот момент острее и слаще. Он прекрасно знал, что получил бы серьёзную трёпку от отца, узнай тот о таких «прогулках». Но именно это знание, этот риск, делали вкус яблока и вид зелёной бездны под ногами по-настоящему живыми.

Через этот лес раз в месяц-два уходил отряд. Они двигались по одной и той же, укатанной тропе, которую Никита мысленно знал наизусть. Сегодня, проезжая мимо, он замедлил ход. После дождя поверхность старой дороги была более различима – глубже проступили канавы по краям. Но сама тропа была пуста и непримечательна, лишь сплошная, вязкая грязь да мокрые колеи. Ничего необычного. Ни намёка на те тайны, что она скрывала за первым же поворотом, где деревья смыкались в сплошную, непроглядную стену.

Никита вздохнул, спрыгнул с забора и, оттолкнувшись, покатил дальше, к дому Смирновых, где пахло жизнью и домашним скотом, а не тайной. Но мысли его уже были там, в зелёной чаще, куда он так отчаянно хотел заглянуть.

Дом Смирновых стоял на самой окраине, там, где кольцо поселения размыкалось, упираясь в широкие, огороженные просторы. Ближайшие заброшенные участки давно перестали быть пустырями – они были задействованы в хозяйстве, превратившись в обширное пастбище. Оно состояло из трёх больших полей, каждое со своим, тщательно подобранным составом трав и кормовых культур. Эта система позволяла не только кормить скот с весны до осени, но и заготавливать сено на зиму, перемещая животных с одного участка на другой в разумном ритме: пока один выедался, другой восстанавливал силы.

Вся эта территория – четыре огромных участка – была обнесена невысоким, но очень крепким забором из толстых жердей, поверх которых вилась колючая проволока. Никаких магнитных замков, сканеров или сигнализаций. Смирновы, казалось, жили по иным законам. Их безопасность зиждилась не на электронике, а на чуткости и силе. О приближении любого чужака хозяева узнавали загодя – по лаю собаки, которая сама была размером с хорошего телёнка, значительно превосходящего габаритами их домашнюю Дыню. Её дружный, глухой рёв был куда действеннее любой сирены.

Никита, подкатывая к воротам, уже заранее сбавил скорость. Воздух здесь был иным – густым, тёплым, насыщенным запахами навоза, свежескошенной травы, парного молока и дыма из печной трубы. Это был запах изобилия, тяжёлый и плотный. Из-за забора доносилось мычание, хрюканье, блеяние и кряканье – целая симфония животноводства.

Он ещё не успел сойти с велосипеда, как к воротам, раскачиваясь на мощных лапах, подкатил, словно пушечное ядро, тот самый пёс – лохматый, с умными глазами и низким, предупреждающим рычанием в глотке. Никита замер, зная, что делать резкие движения сейчас – не лучшая идея.

– Цезарь, стой! Свой! – раздался из-за угла дома молодой, но уже окрепший голос.

Из-за сарая вышел Иван Смирнов, старший сын, парень лет семнадцати, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Он щёлкнул пальцами, и пёс, послушно вильнув хвостом, отступил, не сводя, впрочем, с Никиты бдительных глаз.

– Привёз, значит, – без лишних церемоний сказал Иван, подходя к воротам и откидывая тяжелую деревянную щеколду. Его взгляд оценивающе скользнул по нагруженному прицепу. – Разгружайся у крыльца. Мамка скоро подойдёт. Молоко в погребе, мясо в леднике – соберет как надо.

Никита кивнул, катя велосипед во двор. Он чувствовал себя здесь немного чужаком – не из-за неприязни, а из-за этой грубой, неприкрытой силы, которая исходила от каждого бревна дома, от каждого животного в загоне, от самой земли под ногами. Это был другой мир, не менее надёжный, но такой отличный от их собственного быта.

Дверь распахнулась, и на пороге, заслонив собой дверной проем, появилась сама хозяйка – Мария Смирнова. Она была не просто полной, а словно высеченной из цельного доброго камня. Её широкие бедра уверенно несли округлое тело, а заметно выступающий живот говорил не о лени, а о силе, о центре тяжести всего её маленького мира. Увидев Никиту, её круглое, румяное лицо с лучиками морщинок у глаз расплылось в широкой, беззубой (с одного бока) улыбке.

– О, гостинец наш подъехал! – прогремел её густой, медовый голос, и она, не мешкая, протянула к нему свои мощные руки – ладони были широкими, пальцы короткими и сильными, исчерченными мелкими царапинами и следами труда.

Она не просто обняла Никиту – она прижала его к своему просторному, мягкому телу, от которого пахло парным молоком, свежеиспечённым хлебом и сушёным чабрецом. Похлопывание по плечу было не нежным, а увесистым, дружески-бодрящим, от которого он слегка качнулся.

– Привет, моя тростиночка! Ну заходи, заходи, рассказывай, что на этот раз изобретаешь? Чем Димка твой занят? А мать? Вечером на рукоделие пойдет кто? – Она сыпала вопросами, не требуя немедленных ответов, ведя его в дом энергичным жестом, будто подхватывая потоком. Её энергия была почти осязаемой, как тепло от печи.

Всё вокруг неё дышало уютом и сытостью. И от этого запахового и эмоционального облака у Никиты невольно пробуждался зверский аппетит, несмотря на недавний обед.

– Давай-ка, велосипед в сторону! – скомандовала она, указывая пальцем с обрубленным ногтем в сторону сарая. – И я тебя накормлю. И слушать не буду отговорок! Такие булки у меня только что из печи… – Она причмокнула губами, и её глаза хитро блеснули. – Зови ребят, давайте перекусим, дело-то не ждёт!

Спорить с Марией Смирновой было не просто бесполезно – это противоречило самому порядку вещей в её владениях. Её воля была такой же плотной и питательной, как её стряпня. И Никита, зная, что её булки и вправду были волшебными – пышными, с хрустящей корочкой и ароматом настоящего, живого хлеба, – даже не думал сопротивляться. Он лишь покорно убрал велосипед, чувствуя, как голод, подгоняемый гостеприимным радушием Марии, настойчиво заявляет о себе.

Мальчишка не противился и спокойно отправился за дом в сопровождении Цезаря – запах сдобы сменился на запах скошенной травы, а спустя некоторое время все приятные ароматы и мечты прервал характерный запах скотины – воняло навозом. В голове завертелись мысли – что же лучше, запах навоза и мясо с молоком, или три телицы с пасекой. Сложный выбор, свои нюансы. Понятно одно – в поселении трудятся все.

В семье Смирновых, как и в хорошо отлаженном механизме, у каждого была своя задача. Три сына и дочь Аленка – та самая, с которой дружил Димка. Мужская часть семьи – глава семейства Мишка и его сыновья – были целиком поглощены подсобным хозяйством: уходом за скотиной, сбором и заготовкой кормов. Женская – мать Мария и Аленка – управлялись с молоком и небольшим, но ухоженным огородом у дома.

Главы семьи в этот момент не было дома, а братья Смирновы были заняты кормозаготовкой на дальнем участке. Старшему, Ивану, было семнадцать – уже полноценная мужская сила, с тихим, спокойным взглядом. Среднему, Кольке, десять, а младшему, Игорьку, – семь. Все трое были крепкого, коренастого телосложения, унаследованного от родителей, загорелые с руками, привыкшими к любой работе. Они добросовестно трудились, перебрасывая тяжёлые охапки скошенной травы.

Первым гостя заметил младший, Игорь. Он на мгновение замер, затем, бросив вилы, радостно закричал что-то братьям и пустился бежать, его босые ноги взбивали пыль. Никита приветствовал всех широким взмахом руки. Братья, оставив работу, двинулись к нему неторопливой, но энергичной походкой.

Рядом с ними Никита, всегда казавшийся себе достаточно рослым, ощущал себя тростинкой. Они были несравненно шире в плечах, массивнее, их руки были толщиной с его лодыжки. Но в этой мощи не было ни капли угрозы. В них было столько же доброты, сколько и силы. Их улыбки – широкая, немного смущённая у Ивана, озорная у Кольки, беззубо-восторженная у Игорька – в миг наполняли пространство вокруг такой искренней радостью и бесхитростной надеждой, что даже воздух казался светлее. Мама Никиты часто говорила: «Чем больше у человека честной работы, тем он добрее – нет времени на домыслы, обиды и зависть». Дети Смирновых были живым, неоспоримым доказательством этой простой истины.