П-117

Алёнка вела себя иначе. Она, не вставая со своего стула в углу, наблюдала за бурей, будто из-за толстого стекла. Не вмешивалась, не осуждала, не пыталась никого утешить. Во время самых яростных всплесков её взгляд опускался на собственные руки, скрученные на коленях, будто она пыталась прочесть ответ на ладонях. Её молчание было удобной пустотой, которую каждый заполнял своим смыслом: родители видели в нём одобрение, братья – нейтралитет, а Соня, возможно, – предательство. Но никто так и не спросил Алёнку прямо. Спрашивать было не принято. Лишние вопросы нарушали хрупкий покой, вскрывали то, что все предпочитали не замечать.

А её сердце в эти моменты сжималось в комок ледяной боли. Она видела не просто истерику сестры – она видела, как та бьётся головой о невидимую, но невероятно прочную стену. Правила поселения. Правила семьи. Они опутывали всех, как стальные прутья решётки, делая любое искреннее движение болезненным, а любое искреннее слово – опасным. Вмешаться было бесполезно. Можно было только наблюдать и молчать, чувствуя, как вместе с голосом Сони в комнате глохнет и что-то внутри неё самой.

За пару месяцев до исчезновения в Соне что-то переломилось. Яростный огонь в её глазах погас, сменившись плоским, безразличным стеклом. Она стала тихой. Покорной. Передвигалась по дому бесшумно, как тень, выполняя всё, что её просили, без единого возражения. Все вздохнули с облегчением – наконец-то эта бесконечная буря утихла. Спокойствие вернулось в дом, и все приняли его за победу, за долгожданную «нормальность».

В какой же момент она сломалась? – этот вопрос теперь грыз отца, сильнее любой физической боли. Глядя на пустое кресло дочери, он с ужасом понимал: эта неестественная, мёртвая тишина и была главным криком. Последним, отчаянным сигналом, который он не услышал. Он так жаждал покоя, что принял отчаяние за смирение.

А ведь могло быть всё иначе. Он мог бы просто подойти. Посмотреть, как она, сгорбившись, водит карандашом по бумаге. Увидеть, как морщит нос, обдумывая штрих, как её лицо на миг оживает в сосредоточенности. «Важна каждая деталь», – говорила она когда-то. Её руки двигались с гипнотической уверенностью, будто не рисовали, а расшифровывали невидимый мир. Он мог бы спросить. Просто спросить: «Что ты рисуешь?» Вместо этого он видел лишь спину, отгородившуюся от всех, и тихо радовался, что её крики прекратились. Он упустил не просто моменты – он упустил последние нити, ещё связывавшие её с ними. И теперь в его памяти остались лишь обрывки: ярость, которую он игнорировал, и тишина, которой он обрадовался. Два лица одной пропасти, в которую она шагнула, пока он пил чай и верил, что всё налаживается.

Каждый вечер, когда сгущались сумерки, он брал собаку и шёл по пустеющим улицам поселения. Именно в этот час любила рисовать Соня. Может быть, поэтому её рисунки такими и вышли – тёмными, залитыми синевой теней, пронзительно одинокими. Как же она ушла? – вопрос, который он задавал себе снова и снова, заставляя ноги нести его вдоль высокого забора. Он останавливался и вглядывался в сторону леса, в тот непроглядный мрак меж стволов, словно ждал, что из темноты ему что-то ответят.

Лес она рисовала постоянно. Если сложить её рисунки в серию, как папку с отчётами, можно было проследить чёткую, леденящую душу логику. Сначала лес был далёким силуэтом на горизонте. Потом ближе. Потом ветви уже упирались в линии забора. На некоторых листах была изображена только чаща, будто художник смотрел на неё в упор, прижавшись лицом к ячейкам сетки – максимальное приближение к краю дозволенного.

А потом забор на рисунках исчез. Осталась только колея проселочной дороги и он, лес, во всей своей безмолвной мощи. При разной погоде, в разное время суток – но всегда один и тот же ракурс: вид оттуда, с той стороны. И два финальных рисунка, выбивавшихся из ряда. На первом – две фигуры, разделённые забором. Та, что со стороны поселения, не изображена, лишь угадывается по перспективе. А вторая, женская, уже по ту сторону ограды. На втором – эта же фигура, маленькая и одинокая, растворяющаяся между деревьями.

«Зачем?» – шептал отец, вцепившись пальцами в холодные прутья забора. Лес молчал, поглощая его слова, его боль, его поздние догадки. Он стоял там, на безопасной территории, а где-то там, в этой непроглядной чаще, возможно, всё ещё блуждала его дочь. И тишина леса казалась ему не пустотой, а соучастием – он хранил её тайну, и в шорохе листвы отцу чудился теперь не просто ветер, а приглушённое эхо её шагов, которые он когда-то не расслышал.

Жена с горькой, бессильной тоской наблюдала, как Смирнов, по её мнению, медленно сходит с ума. Она видела, как он часами сидит над рисунками, как бормочет что-то, глядя в лес. Ей отчаянно хотелось проникнуть в его мысли, разделить этот груз, понять. Но она удерживала себя. Проникнуть в эту пучину – значило рухнуть ей самой. Неоправданная, опасная надежда, как и безнадёжное отчаяние, могли сломать её окончательно. Ради других детей, ради хрупкого распорядка, что ещё держал дом на плаву, ради самой себя – она должна была держаться. Она снова, как заклинание, повторяла про себя старую, проверенную мантру: нужно просто продолжать жить. И всё как-нибудь само уладится. Даже если для этого нужно было отвернуться от мучающегося мужа и сделать вид, что его тихое безумие – это всего лишь ещё одна форма горя, с которой ничего нельзя поделать.

Остальные дети интуитивно считывали беду, нависшую над семьёй тяжёлым, невидимым пологом. Они жалели родителей – мать с её вымученным спокойствием, отца с его беззвучным исступлением, – но продолжали жить по инерции, не задавая вопросов вслух. Каждый втайне переживал за Соню, лелеял смутную надежду на её возвращение, но эти мысли так и оставались личными, невысказанными островками в общем море молчания.

Вечер медленно густел в непроглядную ночь. Факт был неоспорим: отца сегодня никто не видел. Значит, он ушёл прошлой ночью. И все понимали – не «пропал», а ушёл. Сознательно. Целенаправленно. Почему именно сейчас? Этот вопрос висел в спёртом воздухе комнаты, давящий и неразрешимый, отравляя даже тишину. Казалось, вместе с отцом из дома выветрилась последняя, слабая искра надежды – не на возвращение дочери, а просто на то, что жизнь когда-нибудь снова станет хоть отдалённо нормальной.

Все сидели за столом, скованные напряжением, будто боялись, что любое неловкое движение или слово окончательно сорвут хрупкую плёнку, которая ещё как-то удерживала их вместе. Кто-то должен был взять на себя ответственность. Объявить план. Произнести вслух то, что все и так знали. Взгляды, тяжёлые и ожидающие, медленно обратились к старшему – Ивану.

Парень сидел, бледный как лунный свет, просачивающийся сквозь щель в шторах. Он чувствовал, как под этим молчаливым давлением на его хрупкие, семнадцатилетние плечи опускается неподъёмная тяжесть. Теперь он – глава семьи. Это означало не просто разобраться в случившемся. Это означало – обеспечивать, решать, защищать, быть опорой там, где сама опора ушла в тёмный лес. В его глазах мелькал немой ужас, но под столом его пальцы медленно сжались в кулаки.

Ему было до смерти страшно от этой ответственности, что свалилась на плечи внезапно и без спроса. Иван никогда по-настоящему не чувствовал её тяжести – все решения, большой и малые, всегда принимал отец. Его слово было законом, его авторитет – незыблемой скалой, о которую разбивались любые сомнения. Братья и сёстры слушались Ивана не потому, что видели в нём лидера, а потому, что так велел отец: «Старший за главного, когда меня нет». И теперь, в этой звенящей тишине отцовского отсутствия, Иван боялся, что стоит ему сделать один неверный шаг, произнести одну неуверенную команду – и эта хрупкая конструкция послушания рухнет. Все увидят, что он не скала, а такой же испуганный мальчишка. И это станет самым страшным предательством – разочаровать отца, даже если того нет рядом.

Соня… Соня никогда не воспринимала брата всерьёз. Они были погодками, и она с детства видела его насквозь – знала его мягкость, его нежелание давить. Она не бунтовала против него открыто, нет. Она просто… ускользала. Игнорировала его осторожные указания с лёгкой, почти незлой улыбкой. Иван всё понимал. Он не пытался её ломать, потому что в глубине души даже уважал. Ей хватало духу противостоять отцу – монолиту, которого сам Иван боготворил и боялся. Теперь, глядя на её пустой стул, он чувствовал не только потерю сестры, но и потерю того единственного человека, кто видел в нём не «будущего главу семьи», а просто Ивана. И это делало его новую роль ещё невыносимее.