Миссия «Спасение». Авангард

Но сейчас, за двенадцать часов до расчетного времени старта, протокол сменился. Им дали "вольное время". Последний глоток условной свободы перед тем, как они добровольно запрут себя в металлической консервной банке на годы.

Общий зал был расположен не под слоем лунного грунта, а на поверхности комплекса. "Кубрик", как его уже окрестили с легкой руки Оливера, напоминал лобби безумно дорогого, но стерильного орбитального отеля. Мягкие модульные кресла, принимающие форму тела, успокаивающее янтарное освещение, имитирующее закат, и даже попытка создать уют – растения. Роман Ремизов, едва войдя, сразу профессиональным взглядом определил, что фикус в углу – пластиковый, а бархатистый мох на стене – синтетический полимер, хотя и пах он убедительно влажной лесной землей. Этот запах был самой большой ложью в комнате.

Главной, доминирующей деталью интерьера было панорамное окно во всю стену, сделанное из сверхпрочного прозрачного алюминия. За ним расстилалась не привычная панорама города и не земной пейзаж. За ним была Бездна. Звезды здесь, лишенные атмосферного фильтра, не мерцали. Они горели холодными, немигающими точками, пронзая черноту с пугающей, хирургической ясностью. Смотреть на них долго было физически больно.

Роман Ремизов сидел в углу, в тени искусственного фикуса, с планшетом в руках. Он делал вид, что увлеченно читает техническую спецификацию скафандров высшей защиты, но на самом деле он не прочел ни строчки. Он наблюдал. Ему, как биологу, изучающему популяции, было интересно смотреть, как девятнадцать совершенно чужих, вырванных из привычной среды организмов пытаются стать единой экосистемой перед лицом общей угрозы.

В центре зала, сдвинув три низких столика, царил шум. Это Николай Волков, огромный механик, напоминающий медведя-шатуна, которого по ошибке одели в тесный летный комбинезон, о чем-то яростно, с пеной у рта спорил с Акселем "Танком" Йоргенсеном.

– …я тебе говорю, братан, ты не понимаешь сути! – гремел бас Волкова, разлетаясь по всему залу и заглушая гул климат-контроля. – Настоящая водка – это не химия. Она должна пахнуть хлебом, морозом и тоской! А то, что сейчас синтезируют в московских биореакторах из опилок – это жидкость для протирки контактов! Её пить – себя не уважать, это оскорбление организма!

– В Скандинавии мы пьем аквавит, – лениво парировал Танк, развалившись в кресле так, что оно жалобно скрипело под весом его как будто бронированного тела. – Он пахнет тмином, укропом и смертью. После третьей стопки ты перестаешь чувствовать холод, а после пятой начинаешь видеть валькирий, которые зовут тебя в Вальхаллу.

Они рассмеялись, и этот смех был громким, грубым, но удивительно искренним. Лед отчуждения треснул. Алкоголь на станции был строжайше запрещен под угрозой трибунала, но все пили "лунный чай" – крепчайший травяной настой с мятой, лимонником и какими-то стимуляторами, который заваривал французский повар Жан-Пьер Дюбуа. Сам повар, круглый, уютный, с пышными усами, сейчас вальсировал между креслами с подносом, словно официант в парижском кафе, предлагая всем свежеиспеченные круассаны. Откуда он взял тесто и живые дрожжи в зоне строгого карантина – оставалось величайшей загадкой, которую никто, даже служба безопасности, не хотел разгадывать, чтобы не лишиться выпечки.

В стороне, у самого обзорного окна, словно отделенная невидимым барьером, стояла группа "интеллектуалов", или, как их мысленно назвал Роман, "Мозговой Трест". Главный инженер, Элизабет Штейн, курила свою неизменную электронную трубку, модифицированную вручную. Система вентиляции над ней протестующе гудела, пытаясь отфильтровать густой, ароматизированный пар, но Штейн это совершенно не волновало. Она что-то яростно объясняла молодому индийцу в очках – штурману Радживу Пателю. Патель слушал, открыв рот, и кивал так часто и подобострастно, что казалось, у него сейчас отвалится голова.

– …и запомни, математика – это хорошо, это красиво, но темная материя плевать хотела на твои интегралы и красивые графики, – наставительно говорила Штейн, тыча мундштуком трубки в толстое стекло, за которым в метре от них висела абсолютная смерть. – Если ты промахнешься с расчетом вектора на ноль целых одну десятую, мы выйдем не у Тау Кита, а где-нибудь на отшибе Вселенной. Или, что еще хуже, материализуемся внутри короны звезды. Ты понимаешь, что такое мгновенная ионизация? Мы даже испугаться не успеем, просто станем плазмой.

– Я… я перепроверил формулы трижды, фрау Штейн! – заикаясь от волнения, ответил Раджив, нервно поправляя очки на переносице. – Модель устойчива. Погрешность в пределах допустимого…

– Погрешность есть всегда, – жестко отрезала она, выпустив идеальное, плотное кольцо дыма, которое поплыло к потолку. – Твоя задача – сделать так, чтобы эта погрешность нас не убила.

Внезапно пневматическая дверь шлюза с мелодичным шипением открылась, нарушая герметичный уют. В зал вошел Оливер Бэнкс. Журналист выглядел безупречно даже в стандартном сером комбинезоне миссии, который на остальных висел мешком: волосы идеально уложены, воротничок дерзко поднят. За ним, жужжа, как назойливая механическая муха, летел его персональный дрон-камера с горящим красным огоньком записи.

– Добрый вечер, дамы и господа! Будущие герои галактики, спасители человечества! – громко объявил он, раскинув руки, словно приветствуя стадион. – Управление попросило меня записать "Последние слова". Ну, или "Напутствие", если вы суеверны и все-таки планируете вернуться домой. Кто первый хочет войти в историю?

Комната мгновенно затихла. Волков перестал смеяться, его лицо потемнело. Он медленно поставил чашку с чаем на стол. Танк сел ровнее, напрягая мышцы. Штейн отвернулась к окну, выдыхая дым. Никто не хотел думать о том, что это могут быть действительно последние слова. Слово "смерть", которое они старательно игнорировали, теперь висело в воздухе, непроизнесенное, но ощутимое, как статический заряд.

– Я начну, – раздался спокойный, тяжелый голос, идущий из глубины зала.

Из тени, где он до этого молча изучал голографическую карту полета, вышел капитан Алексей Громов. Он двигался тяжело, но уверенно. Он подошел к камере вплотную, не обращая внимания на Оливера, и посмотрел прямо в объектив. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, в свете прожекторов дрона казалось высеченным из камня, но в глазах читалась странная, почти отеческая теплота.

– Меня зовут Алексей Громов, и я капитан корабля "Авангард". – Он сделал паузу, подбирая слова, взвешивая каждое. – Многие там, на Земле, думают, что мы бежим. Что мы дезертиры, бросающие тонущий корабль. Это не так. Мы улетаем не потому, что ненавидим наш дом. Мы улетаем, потому что любим его слишком сильно, чтобы смотреть, как он умирает. Мы идем в темноту, в холод, в неизвестность, чтобы найти свет и принести его обратно. Для тех, кто остался. Для наших детей. Ждите нас – мы вернемся, обязательно.

Он коротко кивнул и отошел. Просто. Без пафоса и надрыва. Но у Романа перехватило горло от этой железобетонной уверенности. Ему захотелось поверить этому человеку.

– Сильно, – присвистнул Оливер, явно довольный полученным материалом. – Кто следующий? Доктор Ремизов? Вы же у нас главный по поискам жизни, надежда науки. Скажите что-нибудь вдохновляющее.

Роман вздрогнул. Дрон бесшумно подлетел к нему, зависнув на уровне глаз и жужжа стабилизаторами. Он увидел свое искаженное отражение в линзе объектива: уставшее лицо, растерянный взгляд, трехдневная щетина. Что сказать?

– Я… – Роман запнулся, чувствуя на себе взгляды всего экипажа. Во рту пересохло. – Я не герой. И не философ. Я биолог. Я всю жизнь смотрел, как умирает природа на Земле. Как исчезают виды, как серый цвет бетона поглощает зеленый цвет листвы. Я хочу увидеть, как жизнь рождается. Увидеть мир, который еще не сломан человеком. И если там, на Тау Кита, есть что-то живое… я обещаю, что мы не навредим ему так, как навредили здесь. Мы будем гостями, а не захватчиками.

Он замолчал, чувствуя себя невероятно глупо. Слишком сентиментально? Наивно? Но тут он поймал взгляд доктора Салеха, главного врача. Мудрый старик с аккуратной седой бородкой одобрительно кивнул ему из своего кресла и поднял чашку с чаем в безмолвном салюте.

Камера переключилась на Ли Вэй. Старпом стояла у стены, скрестив руки на груди, прямая, как натянутая струна. Ни тени эмоций.

– Я выполняю долг, – коротко бросила она, глядя в объектив холодным, оценивающим взглядом. – Передайте моей сестре в Шанхае, что ключ от банковской ячейки лежит под горшком с орхидеей. Код она знает. Всё. Снято.

Постепенно напряжение спало. Эффект первой исповеди прошел. Люди подходили к камере, говорили что-то личное, смешное или грустное. Танк передал привет своему рыжему коту Мурзику ("Не кормите его искусственным кормом, он от него блюет, только натуралка!"). Повар Жан-Пьер, поправив колпак, пообещал привезти рецепт рагу из инопланетного кракена, который станет хитом в Париже. Даже Майор Торн, все это время стоявший в самом темном углу, неподвижный как горгулья, буркнул в камеру что-то вроде "Работаем. Связь по протоколу. Конец связи".

В конце вечера к Роману подсел Оливер. Он выключил дрон, и красный огонек погас.

– Хорошая речь, док, – сказал журналист, крутя в руках бокал с водой и глядя на игру света в жидкости. – Искренняя. Не такая картонная, как у наших политиков из Совета.

– Ты ведь не отправишь это всё в эфир без монтажа? – спросил Роман.

– Конечно нет. Я вырежу маты Волкова, добавлю героическую музыку на фон и наложу фильтр "Героический закат", чтобы мы все выглядели чуть менее бледными и испуганными, – усмехнулся Оливер, но улыбка не коснулась его глаз. – Но твои слова оставлю. Знаешь, я ведь тоже бегу. Не от экологии. А от смертельной скуки. От этой фальшивой, пластиковой жизни в "золотой клетке".

– А я не бегу, – тихо ответил Роман, снова глядя в иллюминатор на немигающие звезды, которые казались ему теперь не точками, а мишенями. – Я ищу.

В этот момент дверь шлюза снова открылась, но на этот раз без мелодичного сигнала. Вошел офицер службы безопасности с жестким лицом и толстой папкой в руках.

– Господа, – громко сказал он, и голос его, лишенный эмоций, эхом отразился от стен. – Протокол "Рубикон". Форма 12-Б. Окончательный отказ от претензий и завещательное распоряжение. Прошу всех ознакомиться и подписать.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Смех оборвался. Все знали, что это будет, но никто не был готов. Это была формальность, но она была чертой. Подписав этот листок, они юридически переставали быть гражданами Земли. Они становились собственностью миссии "Спасение". А их тела, в случае гибели, становились "биологическими отходами класса А", не подлежащими эвакуации.

Громов первым встал, подошел к столу и взял стилус. Скрип пластика по экрану планшета прозвучал оглушительно громко. Он подписал, не читая, размашистым, уверенным росчерком. За ним потянулись остальные. Очередь двигалась молча, медленно, как на причастие или на эшафот.

Роман взял планшет. Руки слегка дрожали. Текст был сухим и казенным: "Осознаю риск летального исхода… Гиперпространственные травмы… Потеря личности… Отказ от реанимации в случае необратимых изменений…". Каждое слово было гвоздем в крышку гроба его прошлой жизни.

Внизу была графа "Бенефициары". Кому достанется его накопительная пенсия и патентные отчисления, если он не вернется?

Он на секунду задумался, занеся стилус. Детей нет. Родители умерли во время эпидемии. Жена ушла к архитектору виртуальных миров.

Он написал твердым почерком: "Фонд восстановления хвойных лесов Сибири". Больше у него никого и ничего не было.

Когда последний человек – это была Ева Ковальски, бледная лаборантка и специалист по диагностическому медицинскому оборудованию— поставила подпись дрожащей рукой, уютный янтарный свет в зале мигнул три раза и сменился на тревожный, пульсирующий красный.

– Внимание, – ожил динамик, и голос диспетчера звучал теперь официально, металлически. – Готовность к погрузке на челнок. Время – 60 минут. Просьба занять места согласно стартовому расписанию. Личные вещи сдать для проверки и погрузки.

Люди начали подниматься. Шум и смех исчезли. Каждый ушел в себя, прощаясь с прошлой жизнью, с воспоминаниями, с запахом дождя, которого они, возможно, больше никогда не почувствуют.

Роман посмотрел на своих новых спутников. Русский медведь Волков, с трудом натягивающий шлем на свою лохматую голову. Чопорная китаянка Ли Вэй, в последний раз проверяющая планшет. Циничная немка Штейн, сердито выбивающая трубку о каблук. Пижон-британец Оливер, прячущий липкий страх за голливудской улыбкой… Девятнадцать очень разных, очень сломанных людей.

"Странный ковчег", – подумал он. – "Банда неудачников, мечтателей и наемников. Но другого у человечества нет".

– Ну что, док? – тяжелая ладонь хлопнула его по плечу. Подошел Громов. Рука у капитана была тяжелая, как камень, но это прикосновение странным образом успокаивало. – Пойдем посмотрим, какого цвета трава у соседей?

Роман глубоко вздохнул, вбирая в себя последний глоток воздуха, пахнущего синтетическим мхом.

– Пойдемте, капитан.

Они вышли в шлюз, оставляя за спиной пустую комнату с пластиковым фикусом, недопитым чаем и видом на звезды, которые теперь стали не просто пейзажем, а их единственной целью. Дверь за ними с финальным шипением закрылась, отрезая путь назад. Впереди была только Бездна.

Глава 3. Гравитационный колодец

Транспортный челнок "Гермес", орбита Луны

Транспортный челнок "Гермес" оторвался от стыковочного шлюза лунной базы "Аполлон-4" в абсолютной, ватной тишине. Здесь, в безвоздушном пространстве, не было рева турбин, разрывающего воздух. Была лишь короткая, жесткая вибрация пола, когда маневровые двигатели дали импульс, и мягкий, но настойчивый толчок в спину, вдавивший пассажиров в противоперегрузочные кресла.

Девятнадцать человек сидели в узком десантном отсеке челнока в два ряда. Освещение было приглушенным, тактическим синим, чтобы глаза привыкали к контрасту космической тьмы. Они были одеты в легкие скафандры высшей защиты "Горизонт-5" – белые, с темно-синими вставками из ударопрочного полимера. Шлемы пока лежали у них на коленях, похожие на отрубленные головы безликих роботов.

В салоне царила напряженная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом системы рециркуляции воздуха и нервным, ритмичным постукиванием пальцев Раджива Пателя по металлическому подлокотнику. Штурман что-то беззвучно считал, шевеля губами, его глаза бегали, перепроверяя невидимые уравнения. Оливер Бэнкс, журналист, пытался держать марку профессионала: он навел объектив своей камеры на иллюминатор, но его руки, обычно твердые, как у хирурга, предательски дрожали.

– Подходим к точке визуального контакта, – раздался в динамиках подголовников спокойный голос пилота челнока. – "Авангард" прямо по курсу, дистанция пятьдесят километров. Приготовьтесь. Зрелище стоит того, чтобы пролететь триста тысяч километров в жестянке.

Роман Ремизов, сидевший у правого борта, подался вперед, насколько позволяли тугие ремни безопасности. Он прижался лбом к холодному многослойному пластику иллюминатора. До этого момента "Авангард" был для него лишь абстракцией – набором красивых голограмм в кабинете Орлова, бесконечными схемами на планшете и стерильными макетами тренажеров. Он знал его планировку наизусть, знал, где находится гальюн, а где – аварийный генератор кислорода. Но он никогда не видел его настоящим.

Когда челнок, совершив плавный разворот, обогнул острый, как бритва, край лунного кратера, Роман забыл, как дышать.

Корабль висел на фоне бесконечного черного бархата космоса, подсвеченный мощными прожекторами автоматических ремонтных доков, которые сейчас отходили от него, как рыбы-прилипалы от просыпающегося кита.

Он был огромен.

Это был не элегантный, обтекаемый лайнер из старых фантастических фильмов, созданный для красивых обложек журналов. Это был хищник. Большой, угловатый, пугающе функциональный зверь, рожденный войной за ресурсы и отчаянной наукой.

Его корпус, длиной в несколько сотен метров, был матовым, угольно-черным, словно вырезанным из самой тьмы. Это было специальное покрытие из фуллеренов и углеродных нанотрубок, способное поглощать микрометеориты и рассеивать тепловое излучение. На этом черном фоне, как открытые раны, выделялись серебристые шрамы радиаторов охлаждения, тянущиеся вдоль бортов, словно жабры гигантской акулы.

Но главным, что приковывало взгляд и заставляло сердце пропустить удар, было Кольцо.

Гигантская конструкция вокруг кормовой части корабля – Квантовый Инициатор. Это была сложнейшая сеть магнитных эмиттеров, гравитационных линз и генераторов поля, сплетенная в безумный, ажурный узор из меди, сверхпроводящей керамики и стали. Оно напоминало "ловец снов", созданный безумным великаном. Именно эта штука, выглядящая хрупкой на фоне массивной брони корпуса, должна была рвать ткань реальности и швырять их сквозь пространство.

– Господи, – прошептал кто-то сзади. Кажется, это был Танк, здоровяк из службы безопасности. – И мы полетим внутри этой штуковины? Она же выглядит так, будто сейчас взорвется от одного взгляда.

– Это не штуковина, сержант Йоргенсен, – раздался в общих наушниках спокойный, почти стальной голос капитана Громова. Он сидел в первом ряду, скрестив руки на груди, и даже не смотрел в окно. – Это наш дом. Наша крепость. И наше единственное оружие против пустоты. Привыкайте уважать её. Она чувствует страх, как животное.

Челнок начал процедуру сближения. "Авангард" стремительно рос, закрывая собой звезды, Луну и само понятие человеческого масштаба. Стали видны пугающие детали: хищные сдвоенные стволы турелей автоматической защиты системы "Вулкан" (напоминание о том, что космос может быть враждебен не только климатом), исполинские тарелки антенных решеток дальней связи и крошечные, как муравьи, фигурки технических дроидов, ползающих по обшивке и проводящих последнюю инспекцию швов.

Роман увидел стыковочный узел – массивное кольцо шлюза, освещенное мигающими желтыми маячками. Рядом с ним, на борту, белой фосфоресцирующей краской было выведено имя: "АВАНГАРД". И чуть ниже, мелкими буквами, регистрационный номер: X-01. Экспериментальный. Первый. Возможно, последний.

– Стыковка через две минуты, – сообщил пилот, голос которого стал предельно сосредоточенным. – Синхронизация вращения. Входим в ангар номер один.

Роман оторвался от окна. Его ладони вспотели внутри перчаток скафандра "Горизонт". Он вдруг остро, физически осознал, что этот кусок металла, висящий над бездной, – единственное, что будет отделять его хрупкое, состоящее из воды и белка тело от абсолютного холода, радиации и смерти в ближайшие годы.

Процедура стыковки прошла с пугающим лязгом, от которого задрожал весь корпус челнока. Металл ударился о металл. Затем последовало долгое шипение выравнивания давления, и наконец, зеленый свет над люком.

Внутри корабль пах иначе, чем на симуляторах. На Земле макеты пахли пластиком, озоном и потом курсантов. Здесь, на настоящем "Авангарде", воздух имел сложный, технический букет: запах "нового автомобиля" (полимеры, смазка, антистатик), смешанный с чем-то стерильным, медицинским, и едва уловимым металлическим привкусом переработанного кислорода, который прошел через тысячи фильтров.

Шлюзовая камера с шипением впустила их внутрь. Роман почувствовал, как привычный вес возвращается к телу, наваливаясь на плечи приятной тяжестью после лунных 0.16G. Ноги сами вспомнили, как ходить по земле. Гравитация здесь была стандартная, 1G (гравитационные пластины/генераторы, как-то связанные с темной материей и струнным приводом, который позволит им совершать «прыжки» к другим системам, тонкости работы данных устройств Роман не знал). Их не встречал почетный караул с оркестром. Их встретил голос. Он шел не из конкретного динамика, а словно рождался прямо в голове, обволакивая со всех сторон. Акустика коридоров была рассчитана гениальными инженерами.

– Приветствую экипаж. Идентификация биометрических данных завершена. Генетические маркеры подтверждены. Добро пожаловать на борт КР-01 "Авангард".

Голос был женским. Это не был мягкий, заискивающий тон сервисных ботов, к которым привык Роман в лаборатории. И это не был холодный, безжизненный голос "Архитектора", управляющего Землей.

Это был голос взрослой, уверенной в себе женщины лет тридцати пяти. В нем слышались легкие металлические обертоны, но интонации были живыми, с нотками спокойной властности.

– Я – Афина, центральный нейросетевой интерфейс корабля, – продолжил голос. – Я управляю навигацией, жизнеобеспечением, реактором и вашей безопасностью. С этого момента ваша жизнь находится отчасти в моих руках. Прошу относиться к этому факту с должной серьезностью.

Роман переглянулся с Оливером. Журналист поднял брови, беззвучно присвистнув.

– Афина, – произнес Громов, снимая шлем и встряхивая головой. Его короткий "ежик" волос блестел от пота. Он шагнул вперед, словно здороваясь с невидимым собеседником, признавая его (или её) равным. – Доложи статус систем. Кратко.

– Реактор холодного синтеза: активен, режим ожидания, мощность 15%. Температура активной зоны в норме. Системы жизнеобеспечения: выведены на полную мощность, запас воздуха и воды – 100%. Навигационный модуль: калибровка по пульсарам завершена. Оружие: предохранители сняты, режим пассивного сканирования. Мы готовы к процедуре старта из ремонтных доков, капитан. Все системы работают в штатном режиме. Отклонений не зафиксировано.

– Добро, – кивнул Громов. – Экипаж, разойтись по отсекам. У вас тридцать минут на то, чтобы бросить вещи и закрепиться. В 14:00 общий сбор на мостике для предстартовой проверки. Не оставляйте тяжелых и острых вещей не закрепленными.

Люди начали расходиться. Коридоры "Авангарда" были узкими, утилитарными, но не лишенными суровой эстетики. Стены были выкрашены в мягкий светло-серый цвет. Вдоль стен тянулись поручни из теплого на ощупь пластика. Повсюду были видны аварийные люки, маркированные желто-черными полосами, и экраны терминалов, сейчас спящие.

В то время как основная часть группы разбредалась по каютам, Жан-Пьер Дюбуа, корабельный повар, направился прямиком в свое царство – камбуз, расположенный в центре.

Камбуз оказался неожиданно просторным. Блестящие поверхности из нержавеющей стали, ряды шкафов с магнитными замками, профессиональные печи-синтезаторы. Жан-Пьер с любовью провел рукой по холодному столу.

Он начал распаковывать свой драгоценный контейнер "Особого назначения", который пронес через карантин с боем.

– Так, – бормотал он себе под нос, доставая вакуумные пакеты. – Базилик… Розмарин… О, мой драгоценный шафран. Мы еще научим этот синтезатор готовить что-то кроме пластиковой каши.

Дверь камбуза тихо отъехала в сторону. На пороге стоял Ким Чжун, молодой медбрат. Парень выглядел зеленым. Его руки мелко дрожали, он цеплялся за косяк двери, как утопающий за соломинку.

– Месье Дюбуа? – тихо спросил Ким. – Извините… Я искал медотсек, но кажется заблудился. Коридоры одинаковые.

Жан-Пьер обернулся и тепло улыбнулся, разглаживая свои пышные усы.

– Медотсек на палубу выше, мой мальчик. Но судя по твоему цвету лица, тебе сейчас нужны не таблетки, а что-то для души. Заходи.

Ким неуверенно шагнул внутрь.

– Меня немного мутит. Гравитация здесь… кажется другой.

– Это не гравитация, сынок. Это страх. Он живет в желудке. – Жан-Пьер подошел к одному из ящиков и достал маленькую плитку, завернутую в фольгу. – Держи.

Ким развернул фольгу. Это был шоколад. Настоящий, темный шоколад, пахнущий какао-бобами, а не соей. В 2137 году такая плитка стоила очень, очень дорого.

– Это… настоящее? – глаза Кима округлились.

– Тсс, – повар приложил палец к губам. – Контрабанда из личных запасов. Бельгийский, 85 процентов. Положи под язык и дай растаять. Желудок – это второе сердце, Ким. Если он счастлив, голова тоже перестанет кружиться.

Ким послушно положил кусочек в рот. Горько-сладкая волна вкуса ударила по рецепторам, и парень впервые за день выдохнул. Его плечи опустились.

– Спасибо, месье Дюбуа. Я… я просто никогда не летал так далеко. Я боюсь, что не справлюсь.

– Все боятся, – Жан-Пьер подмигнул ему. – Даже капитан. Просто он прячет это за суровым лицом, а я прячу это за своими кастрюлями. Ты справишься. А если станет страшно – приходи сюда. У меня всегда найдется что-нибудь вкусное, чтобы прогнать призраков. А теперь беги в медотсек, пока доктор Салех не объявил тебя в розыск.

Ким улыбнулся – робко, но искренне – и выбежал из камбуза. Жан-Пьер посмотрел ему вслед, и его улыбка погасла. Он знал, что шоколад не спасет от радиации или разгерметизации, но это было единственное лекарство, которое у него было.

________________________________________