Точка Х

Сделав трудный выбор, Захаров набрал внутренний номер:

— Сегодня ночная смена — выходной. Проверяем работоспособность станции в автоматическом режиме. В 21:00 настройка автоматики на 75 %. Приступить.

Затем набрал номер министерства:

— Дима, сегодня проверка работоспособности узлов подключения. В 22:00 отключить Китай. В 22:30 по всей протяжённости до Норильска переподключиться от тепловых к нашей ГЭС. С китайской стороной согласовано, — снова пришлось врать, — Завтра в 8:00 вернуть всё к исходному положению. Выполняйте.

***

Лида была уже дома, когда он вошёл в прихожую. В воздухе пахло чем‑то уютным — то ли выпечкой, то ли травами, которые она любила заваривать.

— Что‑то случилось? — тревожно спросила она, всматриваясь в его лицо. — На тебе лица нет.

— Устал, — коротко ответил Захаров, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Ужинать будешь?

— Буду. Только с тобой. Давай поужинаем вместе, при свечах.

Жена улыбнулась:

— Я уже и не надеялась, что к тебе вернётся романтик.

Перед ужином Захаров прошёл в свой кабинет, сел за стол, открыл ноутбук. Посидев задумчиво несколько минут, он вошёл в свой левый аккаунт «Доставка пиццы», которым иногда пользовался, и стал печатать. Отпечатав, секунду колебался, потом нажал «отправить». Письмо ушло на почту Алексея. Пётр Сергеевич знал, что рано или поздно Алексей прочитает это письмо. Он сам говорил ему как‑то раз, что ему присылают разную информацию с самых необычных аккаунтов. Поэтому он перечитывает всю почту.

Захаров закрыл ноутбук и направился в столовую.

В 22:00 они сели за стол. Захаров изо всех сил пытался быть весёлым и разговорчивым. Он рассказывал о том, как они впервые встретились на корпоративе, как она тогда смеялась над его неуклюжей шуткой. Но мысли то и дело возвращались к часам, к небу, к тому, что должно было произойти в полночь.

22:30. Погас свет. «Вот и всё, — подумал Захаров, — теперь у меня два пути… Обратной дороги нет».

— Что у вас на работе, — засмеялась жена, — опять китайские расходники ломаются?

— Наверно. Сейчас включат, — он сидел и ждал телефонного звонка сверху, с криками объяснить, что происходит, угрозами ответственности. Но никто не звонил.

Лида, казалось, чувствовала его напряжение. Она то и дело бросала на него внимательные взгляды, но не спрашивала. Просто слушала, улыбалась, иногда касалась его руки. Они вспоминали своё первое свидание — как он забыл купить цветы и вместо этого сорвал ветку сирени у чужого забора. Как она потом хранила эту ветку в книге, пока та не превратилась в хрупкий гербарий.

Захаров взглянул на часы: 23:45.

— Пойдём, выйдем на террасу. Дождь кончился. Накинем куртки и возьмём бокалы с вином.

— Ты меня как будто на свидание приглашаешь, — Лида улыбалась. — На первое. Я согласна, только давай оно не будет нашим последним.

— Последним… — с трудом проговорил Захаров. — Не будет. Мы с тобой вместе. До конца.

— Одевайся уже.

Они вышли. Воздух был свеж и чист после дождя. Лида глубоко вдохнула:

— А запах‑то какой после дождя! Помнишь, как тогда, в поле?

— Конечно, помню, любимая, — с дрожью в голосе ответил Захаров.

Они медленно пили вино. Пётр Сергеевич незаметно поглядывал на часы и на чёрное небо.

00:00. Ничего нет.

5 минут первого. Тишина.

«Слава богу», — сказал он про себя.

— Ну что, замёрзла? Пойдём домой.

Они не успели дойти до двери.

Гул ворвался внезапно — сначала далёкий, незвонкий, но с каждой секундой нарастал. Они обернулись. Острые глаза Захарова сразу рассмотрели в чёрном небе самолёты. Десятки самолётов. 00:14.

Самолёты летели на большой высоте. Как ни присматривался Пётр Сергеевич — он не видел признаков распыления газов. Самолёты уже прямо над ними. Маленькие на такой высоте.

— Как странно, — тихо проговорила Лида. — Никогда столько самолётов за раз не видела.

Вот они уже скрываются за горизонтом. Никаких выбросов, никакого газа. Гул практически стих, ушёл за горы.

Но тут же снова стал нарастать. Пара пригляделась. Из‑за гор вынырнули ещё три самолёта. Они шли низко, практически касаясь днищем верхушек гор. Шли в ряд на одинаковом расстоянии друг от друга. Из‑под крыльев каждого самолёта шёл бело‑серебристый шлейф. Он тянулся, как след от метеорита, медленно опускаясь к земле. В лунном свете он казался почти призрачным, но в то же время — угрожающе материальным.

— Как жутко, — проговорила Лида, прижимая руку к груди.

Самолёты прошли мимо, продолжая свой путь. Белый шлейф медленно садился на Дивногорск.

— Что это?! — закричала Лида, её голос дрогнул.

— Домой! — скомандовал Захаров, схватив её за руку.

Дома они сбросили верхнюю одежду. Воздух казался густым, тяжёлым. Захаров почувствовал, как в носу чуть пощипывает — будто после резкого запаха нашатыря.

— Что это было? — спросила Лида, её глаза были широко раскрыты от страха. — Как в ужастиках…

Захаров уронил голову. «Правда… правда…» — стучала мысль.

— Петя, сходи поставь температуру котла поменьше. Жарко дома, — попросила Лида.

И тут он понял: жар был не снаружи.

Он шёл изнутри. Сначала откуда‑то из грудной клетки — как будто там разгорался огонёк и начинал расти.

— Петя! — вскрикнула Лида. — Мне плохо!

Захаров подхватил жену, довёл до спальни, уложил на кровать.

— Петя, горю! Температура, вызови скорую… — её голос становился всё тише.

Жар становился невыносимым, он охватил всё тело. В голове мутилось. Зрение стало подводить — перед глазами плыли тёмные пятна.

— Скорой не будет, милая, — пробормотал Пётр Сергеевич, ложась на кровать рядом.

Он взял её руку в свою. Она не ответила на этот жест. Захаров кое‑как сфокусировал зрение. Его Лида была уже мертва. Её лицо, обычно такое живое, теперь казалось маской — застывшей, бесстрастной, лишённой малейшего отблеска той теплоты, что всегда согревала его даже в самые мрачные дни.

Пётр Сергеевич с трудом приподнялся на локте. В висках стучало так, будто кровь превратилась в расплавленный металл. Он провёл ладонью по её щеке — кожа ещё хранила тепло, но жизнь уже ушла.

— Лида… — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, далёким, как из‑под толщи воды. — Я люблю тебя.

Он попытался встать, но тело не слушалось. Ноги словно налились свинцом, а в груди разрастался огненный шар — не боль, а нечто большее: ощущение, будто внутри него пробудилось чужое, враждебное существо, пожирающее его изнутри.

В голове проносились обрывки воспоминаний: их первая встреча у фонтана возле мэрии — она смеялась, потому что он уронил букет в воду; рождение Алексея — как они вместе держали крохотную ручку младенца; тот летний отпуск на Байкале, когда они проснулись на рассвете и молча смотрели, как солнце окрашивает воду в золото.

«Всё это было… и больше не будет», — подумал он.

Где‑то вдали раздался вой сирены — глухой, протяжный, словно плач. Но он уже не имел значения. Мир сузился до размеров этой комнаты, до неподвижного лица жены, до жжения в лёгких, которое становилось всё невыносимее. Он почувствовал это физически: что‑то внутри него зашевелилось. Не сердце, не мышцы — а нечто инородное, холодное, методичное. Нанороботы. Те самые, о которых говорил сын. Они активировались.

Пётр Сергеевич попытался вдохнуть, но воздух будто сгустился в горле. Перед глазами вспыхнули странные образы — будто бы фрагменты кода, мерцающие символы, бессмысленные на первый взгляд, но отчего‑то знакомые.

«Сын был прав», — осознал он с ледяной ясностью. Но осознание пришло слишком поздно. Собрав остатки воли, он потянулся к руке жены. Пальцы едва касались её кожи — ещё тёплой, ещё его.

— Я люблю тебя, сынок, — прошептал он, хотя знал, что Алексей не услышит. — Живи. Живи… Ты прав… Мы с мамой любим тебя…

Слова растворились в тишине.

За окном медленно светлело. В спальне было тихо. На кровати лежали два тела — неподвижные, холодные. Но внутри них, невидимые глазу, продолжали свою работу крошечные механизмы. Они не знали усталости. Они не знали жалости. Они выполняли программу.

Где‑то недалеко гудели генераторы ГЭС — станция работала в автоматическом режиме, как и приказал Захаров. Свет ещё горел в домах, вода текла по трубам, а в небе медленно рассеивался белый шлейф, превращаясь в белёсую дымку.

Город жил.

А в нём — уже нет.

Глава 8

Юрий Борисович Гаврилов, бывший главный технолог Емельяновской птицефабрики, сидел на крыльце дачного домика и курил. В воздухе висел тяжёлый запах сырости — после вчерашнего ливня земля ещё не просохла, а деревянные доски крыльца противно скрипели под весом его тела.

Часы на руке — старые, с треснутым стеклом, но ход точный — показывали 8:17. Сегодня ему исполнялось 55 лет.

«Полвека с хвостиком, — подумал он, затягиваясь. — И что дальше? Работа? Её нет. Здоровье? Хромота не проходит. Семья? Дочь вечно занята, жена… жена старается, но видит же — я пустой. Как выжатый лимон».

Он провёл ладонью по лицу, ощущая грубую щетину. В зеркале утром он едва узнал себя: седые волосы, впалые щёки, глаза, будто потухшие.

«А ведь ещё пять лет назад всё было иначе: цех, планы, люди, которые меня уважали. Теперь я — просто старик с больной ногой. И этот день рождения… праздник для кого? Для призраков прошлого?»

Перед глазами вспыхнула картина: просторный цех, гул конвейера, запах свежей курятины и дезинфицирующих средств. Он шёл между станками, проверяя датчики, кивая рабочим. Тогда он знал: без него система не справится. Он чувствовал себя необходимым.

А потом — авария. В декабре 2025 года система автоматической разделки вышла из строя: конвейер заклинило, датчики отказали. Один работник погиб мгновенно, трое получили тяжёлые травмы. Среди них был и Гаврилов.

Он помнил тот день до мелочей: резкий скрежет металла; крик оператора; удар — и темнота.

Неделя в больнице, три месяца дома. Сломанная нога срослась, но хромота осталась навсегда. Он помнил, как врач, глядя в бумаги, сказал:

— Ну, Юрий Борисович, на тяжёлую работу вам теперь путь закрыт. Максимум — сидячая.

«Сидячая… — мысленно повторил Гаврилов. — А где её взять? В 50 лет и с такой биографией? Я ведь не программист, не менеджер. Я — технолог. Я знаю, как работает конвейер, как настроить датчики, как добиться точности реза. Но кому это нужно теперь? Никому. Я — отработанный материал».

За это время он узнал, что вину за инцидент возложили на главного инженера. Тот ушёл, хлопнув дверью. Гаврилова даже не вызвали на разбор — будто его и не было.

Пандемию собачьей оспы он пропустил, сидя дома. Жена вакцинировалась, убеждала и его:

— Юра, ну куда ты вылезешь? Сиди спокойно.

— И так никуда не выхожу, — отмахивался он. — Зачем мне эта вакцина?

«Зачем? — снова спросил он себя. — Потому что все делают. Потому что страшно. Потому что если не сделаешь — сдохнешь. Но я не сделал. И что? Жив. Пока жив».

Он вспомнил, как в новостях твердили: «Вакцинация — единственный шанс выжить». Как в соцсетях люди выкладывали фото с сертификатами, хвастались «зелёной меткой» на телефоне. Как его бывшая коллега, тётя Люба из отдела кадров, звонила и уговаривала:

— Юрий Борисович, ну вы же разумный человек! Это же не шутки!— А я и не шучу, — ответил он тогда. — Просто не буду.

***

8 октября он решил поехать на дачу — в дачный посёлок «Подснежники». Хотелось прибраться, достать мангал, встретить день рождения в кругу семьи и двух близких друзей. Дочь не смогла приехать — обещала в воскресенье, 10‑го. Зато после обеда появилась жена, привезла продукты.

— Ну что, именинник, — улыбнулась она, выгружая сумки. — Будем праздновать?

— Будем, — кивнул Юрий Борисович. — Только дождь не перестаёт.

К вечеру ливень усилился, похолодало. Гости — два друга с жёнами — приехали к 18:00.

— Ну что, мужики, — вздохнул один из них, Андрей, глядя на небо. — Шашлыки под дождём?

— А почему нет? — подхватил второй, Виктор. — Сейчас что‑нибудь соорудим.

Мужчины быстро сколотили навес из старых досок и плёнки. Шашлыки всё‑таки пожарили. За праздничным столом пили, закусывали, вспоминали былые времена.

Андрей, большой любитель мистических историй, вдруг сказал:

— Слыхали, что в интернете пишут?

— Что ещё? — усмехнулся Гаврилов.

— Блогеры. Говорят, человечество скоро вымрет. Через таблетки и прививки.

— Да брось ты, — махнул рукой Юрий Борисович. — Чепуха это.

— Нет, серьёзно! — настаивал Андрей. — Я читал, что там нанороботы. Они ждут сигнала. А потом…

— Потом — сказки, — перебил Гаврилов. — Ты лучше расскажи, как на рыбалке в прошлом году щуку поймал.

Спор продолжался долго. Юрий Борисович держался своего:

— Я в это не верю. Нет у них таких технологий.

— У кого «у них»? — прищурился Виктор.

— Ни у кого нет. Это я тебе как инженер говорю.

Чуть не омрачило торжество отключение света, поздно, где‑то в половину одиннадцатого. Все, как принято, пошумели, поругали власть, энергетиков, но через 10 минут свет дали. Вечер прошёл неплохо. Все остались довольны. Гостей поселили в гостевом домике на участке.

Перед сном Гаврилов вышел покурить. Воздух был холодным, но чистым. Он затянулся, глядя в небо.

И вдруг — гул.

Из‑за леса показались силуэты самолётов. Один за другим они поднимались в воздух с ближайшего аэродрома. Часть устремилась к Красноярску, другие разошлись по разным направлениям.

Один самолёт летел прямо над посёлком. Юрий Борисович замер. Он отчётливо видел, как из‑под крыльев тянется белый шлейф. Самолёт прошёл низко, почти над крышами, и за ним остался длинный хвост распыляемого вещества.

— Что за… — прошептал Гаврилов.

Он пригляделся. Шлейф не рассеивался. Наоборот — он медленно опускался, окутывая дома, деревья, огороды. В лунном свете вещество переливалось, будто жидкое серебро.

— Чего опять выдумали? — он не договорил.

Гул стих. Самолёты исчезли за горизонтом. Но в воздухе осталось что‑то. Что‑то, от чего першило в горле и щипало глаза.

«Что за… — прошептал Гаврилов. — Химтрейлы? Но зачем? Кому это нужно? Может, это просто… обработка от насекомых?»

Он вернулся в дом, лёг спать.

Проснулся он от яркого света. Солнце било в окно, будто пытаясь разбудить. Голова раскалывалась. Повернулся к жене. На кровати лежал скелет. Ни кожи, ни тканей, ни даже волос. Только кости.

— Лена?! — закричал он, хватая её за руку.

Но рука рассыпалась в прах. Схватил телефон. Сети нет. Бросился на улицу.

Жара. Пекло. Воздух дрожал, как в пустыне. В гостевом домике — четыре скелета.

Вышел в проулок. Навстречу — три фигуры. Они двигались странно: то замирали, то резко дёргались вперёд. Один волочил ногу, другая рука безжизненно свисала, но тело всё равно шло, подчиняясь неведомой силе.

Их кожа была желтоватого оттенка, но не разлагающейся — скорее пересохшей, будто глина, потерявшая влагу. На лицах — ни морщин, ни пор, только гладкая, почти восковая поверхность. Глаза — пустые, без зрачков, только белёсые овалы с едва заметной чёрной точкой в центре. Рты раскрыты в беззвучном стоне, из уголков губ стекает вязкая слюна.

Но страшнее всего были звуки: тихий скрежет зубов, будто они пытались что‑то перемолоть; хрип, похожий на шипение змеи; треск суставов при каждом движении. А ещё — запахи: сладковатый привкус железа в воздухе; запах озона, будто после грозы; лёгкий аромат разложения, но не гниения, а скорее… высушивания.

Гаврилов впал в ступор. Ему казалось, что это кошмарный сон. Но первый зомби уже рядом…

— А‑а‑а! — вскрикнул Юрий Борисович, отталкивая зомби. Тот пошатнулся, но не упал — лишь медленно развернулся, будто механизм с заклинившим шарниром.

Гаврилов рванул к калитке. Хромота подводила: левая нога подворачивалась, каждый шаг отдавался острой вспышкой боли в бедре. Он оглянулся — трое тварей шли следом, не спеша, но неумолимо.

«Бежать… куда?!» — мысль металась в раскалённом черепе.

Он выскочил на просёлочную дорогу. Сразу увидел растерзанное тело — женщина в домашнем халате, лицо обращено к небу, глаза широко раскрыты. Рядом — детская коляска с опрокинутой бутылкой смеси.

Услышал шум автомобиля.

Из‑за поворота вылетела «Нива». На полном ходу она врезалась в первого зомби, отбросив его далеко. Машина резко затормозила, взвизгнули покрышки. Дверь распахнулась, и из неё выскочил парень лет тридцати. Руки до локтя перемотаны блестящей лентой — похоже, изолентой или армированным скотчем. В руках — заострённая монтировка.

Парень двигался с хладнокровной точностью. Первый зомби, ещё не успевший подняться, получил удар в висок — голова треснула, как скорлупа. Второй попытался схватить его за плечо, но парень увернулся, развернулся и всадил монтировку в глазницу. Третий, самый медленный, получил удар по коленям, упал, а затем — ещё один удар в основание черепа. Всё заняло не больше десяти секунд. Парень огляделся, заметил Гаврилова, лежащего на обочине. Подошёл, протянул руку.

— Привет, отец! Я Сергей. Поднимайтесь.

Глава 9

— Бей их всех! — крик мужчины отдался эхом в ушах Сергея, врезаясь в сознание, как ржавый гвоздь.

Бездумно он начал махать топором налево и направо. Первый удар — неудачный. Топор просвистел в сантиметрах от груди зомби; сила инерции метнула руку влево, и Сергей едва не задел мужчину рядом. Тот лишь рыкнул:

— Не зевай!

Второй удар пришёлся точно: лезвие врезалось в височную кость, с хрустом расколов полголовы. Мозговое вещество выплеснулось на асфальт, смешавшись с дождевой водой.

Именно в этот момент Сергей почувствовал странное спокойствие — будто всё встало на свои места. Методично, словно он всю жизнь только и делал, что крушил черепа, он наносил расчётливые удары: вверх‑вниз, влево‑вправо, шаг назад — разворот — удар.

Мужчина рядом ловко орудовал невесть откуда добытой дореволюционной саблей. Клинок, потемневший от времени, сверкал в лучах утреннего солнца, рассекая воздух с сухим щелчком. Один взмах — и зомби падает, хватаясь за перерезанное горло; второй — и ещё один валится с раскроенным черепом.

Вскоре всё было кончено. Девять тел лежали без движения, их конечности ещё подрагивали, будто пытались ухватить ускользающую жизнь.

Сергей машинально подошёл к «полицейскому» (на нём всё ещё была форменная куртка с полустёртым шевроном), достал из кобуры пистолет, сунул в карман спортивных штанов. Металл холодил бедро.

— Надо быстро уходить отсюда, — заговорил незнакомец; голос звучал глухо, будто из‑под маски. — На звуки этих уродов могут появиться другие.

Словно в подтверждение его слов, во двор зашёл ещё один зомби. Увидел людей, зарычал — звук вышел хриплый, будто из проржавевшей трубы. Медленно двинулся к ним, волоча левую ногу.

Сергей рванулся навстречу, но незнакомец удержал его за руку:

— Стой. Не трать силы.

Из‑за угла показались ещё трое. Их движения были рваными, будто сломанные куклы пытались идти. Один — в окровавленном халате, другой — с оторванным рукавом, третий — с лицом, покрытым трещинами, как пересохшая глина.

Сергей оглянулся. Незнакомец уже запрыгнул на крышу гаража — ловко, как кошка.

— Давай руку! — скомандовал он. — Через школьный двор уйдём. Там нет этих тварей. Вчера мы встретили троих — прибили.

Они шли по школьному двору — мимо пустых качелей, перевёрнутых скамеек, разбросанных тетрадей. Ветер носил обрывки газет; на одной из них Сергей разглядел заголовок: «Вакцинация завершена. Эпидемия остановлена». Он хмыкнул, пиная камень.

— Есть у вас закурить? — спросил он незнакомца, спасшего его. — Меня зовут Сергей.

Мужчине было на вид около пятидесяти лет. Крепкого телосложения, с широкими плечами и узкими бёдрами — будто из другого времени. За спиной сабля в потрёпанных кожаных ножнах, на поясе огромный тесак с зазубринами; топор (тот самый, что Сергей вернул ему) болтался на стяжке справа. Лицо — грубое, с глубокими морщинами у глаз и седыми прядями в волосах.

Незнакомец полез в карман, вытащил две пачки «ЛМ», одну протянул Сергею.

— Николай Степаныч, — представился он. — Ты, парень, когда проснулся?

— Сегодня.

— Уснул, как я понимаю, в ночь с восьмого на девятое? У всех так. У всех, кто выжил.

Они закурили. Дым поднимался в неподвижном воздухе, смешиваясь с запахом разложения.

— Проснулся я через семь дней, — начал Николай Степаныч, глядя в пустоту. — Открыл глаза — а в комнате… тишина. Не та, что бывает утром, а мёртвая. Пошёл на кухню. Жена. Тёща. Оба… скелеты. Только кости, одежда и пустые глазницы.

Он затянулся, выдохнул дым через нос.

— Жил тут недалеко, в пятиэтажке. Зашёл к соседу — он спал. Разбудил. Тот сел, схватился за голову: «Болит… так болит…» Телефоны не работали. Вышел на улицу. Там… — он запнулся, — там лежали трупы. Растерзанные. А над ними — эти. Жрали. Я побежал. Вернулся к соседу. Через три часа он умер. В муках. Голова… она будто взорвалась изнутри. Кровь из носа, из ушей, глаза лопнули.

Сергей сглотнул.

— Пошёл по подъезду. Где мог — открывал двери. Спящих не видел. Только скелеты и зомби. Вернулся в квартиру. Достал из каморки старую дедовскую саблю — ещё с Гражданской осталась. Топор. Кухонный нож, огромный, как мясницкий. Переоделся в то, в чём на рыбалку ездил: плотные штаны, куртка с карманами, берцы. Взял рюкзак, сложил самое нужное: спички, соль, консервы, которые нашёл. Вышел.

— Почему сабля? — вырвалось у Сергея.

— Потому что пуля шумит, а клинок — нет. Да и… — он усмехнулся, — есть в этом что‑то правильное. Как в старые времена.

Они подошли к дому престарелых — трёхэтажному зданию из красного кирпича с облупившейся штукатуркой. Территория — 150×350 м — была огорожена частично бетонным, частично металлическим сетчатым забором. Въездные ворота с КПП, рядом — вывеска: «Пансионат „Забота“». На территории помимо самого жилого корпуса, гараж и пекарня. Все утопало в соснах, березах, кустарнике.

— Сначала я жил в частном доме, — продолжал Николай Степаныч. — Делал вылазки в ближайший магазин: вода, консервы. Потом встретил пару — муж с женой. Объединились. Спасли ещё нескольких: женщину с ребёнком, парня. Когда нас стало больше, пришлось искать место посерьёзнее. Остановились на этом доме.

Они вошли через боковую дверь. Внутри — полумрак и запах хлорки.

— Здесь было мало зомби. В основном скелеты. Мы их вынесли, сожгли. Обыскали три ближайших пятиэтажки. Много зомби, чуть меньше скелетов. Совсем мало спящих людей. Их будили… но все умирали в первые часы. Голова раскалывалась, кровь шла из носа, ушей, иногда изо рта. Глаза… они будто плавились.

Сергей представил это — и по спине пробежал холодок.

— Сейчас в убежище девятнадцать человек: семь мужчин, десять женщин, двое детей лет семи. Есть столовая, кухня, ванные, склад с запасами. Кочегарка работает — уголь есть. Пекарня тоже: муки жаль нет, что успели собрать, уже использовали. Гараж — там хлам и разные запчасти для автомобилей.

Он показал на окна:

— Видишь антенны? Пытаемся поймать сигнал. Но пока — тишина.

За обедом (суп из тушёнки, чай на травах) Николай Степанович объяснил правила:

— Шум — смерть. Любой громкий звук собирает зомби. Поэтому огнестрел не используем, только холодное оружие. Вылазки — дважды в день. Мужчины идут в магазины, берут только самое необходимое. Больше одного рюкзака — риск. Автомобили — табу. Двигатель привлекает толпы. Только пешком. Воды нет. Городской водопровод перестал работать на третий день после пробуждения. Собираем дождевую воду для стирки, чтобы помыться. Но дожди редкость. Для приготовления — минеральная вода. Утолить жажду — газированная. Дежурства — один человек на КПП. С восьми до двадцати часов.

— А почему правительство не наведёт порядок? — спросил Сергей.

Николай Степаныч усмехнулся:

— Какое правительство? Если везде так, как здесь, то его уже нет. Мы — последние.

***

Вечером Сергей решил ехать на дачу спасать Ольгу. Он заточил монтировку с одной стороны, превратив её в подобие копья. От запястья до локтя приложил самодельные налокотники из кусков пластика, закрепил их блестящей строительной лентой.

В рюкзак положил: две банки тушёнки; бутылку воды; спички; верёвку; фонарик; пистолет (тот, что забрал у «полицейского»).

Перед выходом Николай Степаныч остановил его:

— Ты уверен? Там — ад.

— Она ждёт меня, — ответил Сергей. — Я должен.

— Ладно. Но запомни: если слышишь шум — прячься. Если видишь толпу — не сражайся. Беги.

Сергей нашёл открытый «Паджеро» с ключами в замке зажигания. Завёл двигатель — машина заурчала. Он решил ехать не через город, а через гору, пролесок и ж/д дорогу.

Но только переехал на ту сторону железки, мотор зачихал, а потом и вовсе заглох. Сергей ударил по рулю: