Месть вилы

– Стой! Куда ты? Не положено сейчас!

Анисья обессиленно опустилась обратно на лавку, пытаясь унять рвущееся от волнения из груди сердце.

– Верно ты отметил, сват Пантелей, – подала голос хозяйка. – Имеется у нас в дому и лебедушка белая, и уточка серая! Обоим улетать из дома пора, но мы и не держим.

Гости радостно загалдели, но женщина тем временем продолжила.

– Только не уверена я, что лебедушка наша белая для вашего Никиты цвела и распускалась!

В комнате установилась тишина, было лишь только слышно, как жужжит залетевшая с осенней прохлады в домашнее тепло надоедливая муха. Продолжила хозяйка уже в тишине:

– Никите вашему серая уточка в самую пору пришлась! Он и цвет ее пообломать уже успел! Анисья, покажись!

Анисью била нервная дрожь. Сейчас она готова была провалиться сквозь землю – лишь бы только не выходить к гостям. Но Настасья, сохранившая присутствие духа, сунула ей в руки пирог, коим по обычаю просватанная девица угощала нареченного жениха, и подтолкнула к выходу:

– Пора!

На негнущихся ногах Анисья вышла в переднюю. Несколько пытливых глаз внимательно вглядывались в нее, выражая непонимание. Только один Никита, нарядно одетый, в красной праздничной рубахе с обережными вышивками на горловине, отводил глаза, не желая смотреть на будущую невесту.

Анисья застыла посреди комнаты, не зная, куда себя девать. Щеки залились румянцем, губы задрожали – вот-вот разрыдается.

– Это? Это что же получается? А сват? – первым заговорил отец Никиты. – Ты что ли слово свое держать отказываешься? – вкрадчиво поинтересовался он. – Это сиротку-то, что у тебя по дому прислуживает, ты за моего сына сосватать хочешь? Бесприданницу-погорелицу?

– Приданое будет, – твердо сказал дядька, выдержав взгляд Пантелея.

– Хм! – вперед вышла стоящая до этого в стороне нарядная женщина с высоко вздымающейся пышной грудью. – Приданое – дело второе, коли невеста стоящая. Но, чтобы тяжелую нам подсунуть пытался – это, сват, оскорбление!

– Матушка, постойте! – протянула руки к говорившей Улита, тоже приехавшая на сватовство.

Они с Власом стояли в стороне, не понимая до конца, что происходит.

– А ты спроси, Матрена, откуда ребеночек-то! – снова подала голос тетка.

По всему было видно, что хозяйка начинает выходить из себя.

– Откуда бы не был – ваше дело! – моментально взвилась женщина. – И нечего тут на моего сына единственного напраслину возводить! Клеветой семью нашу позорить!

– Позорить? – закричал дядька. – Да, это ваш Никита на мою семью позор навлек! Что стоишь зенки-то отводишь? Сказать нечего?

– Сами за девкой не уследили, воспитание должного привить не смогли, а теперь виновных ищите! – продолжала надрываться Матрена. – Да, нам из такой семьи никакой девки не надобно! И Настасья ваша перед парнями по вечеркам хвостом крутит, поди-ка и спуталась давно с кем!

– Замолчи, Матрена! Не смей мою дочь приплетать! – взъярилась тетка.

– Мою дочь! – визгливо передразнила Матрена. – Блудница твоя Настасья, как есть блудница!

– Матрена! – прикрикнул на жену Платон. Но Матрена, баба по всему видно вздорная и горластая, чувствовала себя в скандалах, как рыба в воде. Начав ругачку, она уже не могла остановиться и сыпала колкостями направо и налево:

– А я тебе с самого началу говорила, – напустилась она на мужа, – не будет добра с твоей затеи! Мало того, что у нас зять дурень набитый от того же корня род ведет, так ты еще и девку от того курня взять удумал.

Влас сжал кулаки и недобро посмотрел на тещу.

– Матушка, – закричала Улита, – да, что же вы такое наговариваете?

– И ты дурная! Дальше своего носа и не видишь! Кабель твой Влас, как есть кабель! Всех девок до женитьбы перещупал на вечерках – мне все сказывали!

– Ах, ты поганая баба, – не выдержала вдруг тетка и, отодвинув с дороги застывшую, словно истукан, Анисью, ринулась к Матрене, готовая растерзать ее.

Но и Матрена в долгу не осталась. Она уперев руки в толстые бока, скалой двинулась к неприятельнице. Если бы не вставшие меж ними мужья – быть бы драке.

– ТИХО! – взревел дядька. – Устроили балаган!

От неожиданности женщины на мгновение перестали поливать друг друга грязью, вспоминая все, что накопилось за годы знакомства.

Воспользовавшись установившейся паузой, торопливо заговорил привезенный из города сват:

– Ежели я все верно понимаю, вы, – он уставился на хозяев дома, – отказываетесь отдавать за молодца Никиту дочь свою Настасью.

– Отказываемся, мил человек, отказываемся, – торопливо подтвердила тетка. – Сама она за него идтить не хочет.

– Вот, шлёнда! – сплюнула Матрена, но под строгим взглядом свата замолчала.

– Но вы согласны отдать за него воспитывающуюся у вас при дворе родственницу-девицу, что якобы понесла от молодца Никиты, и готовы дать за ней хорошее приданое?

– Да, – подал голос дядька, – и приданое дадим хорошее. Не обидим.

Сват кивнул и обратился к Пантелею:

– Согласен ли ты, Пантелей, женить сына на девице…

– Анисье, – услужливо подсказала хозяйка.

– Анисье, – кивнул сват.

Установилась тишина. Пантелей размышлял, он сдвинул широкие кустистые брови, наморщил лоб и рукой остановил порывавшуюся что-то сказать Матрену.

Анисья украдкой бросила взгляд на Никиту, но тот стоял, сжав кулаки, и намеренно не смотрел в ее сторону. От его недовольного вида девушке стало горько и обидно. Но понять его было можно – дело ли во что сватовство превратили. Одна срамота! По всем матери семейств проехались – никого не пощадили, все грешки до единого друг другу припомнили.

– А что я сказать могу? – наконец хмуро подал голос Пантелей. – Это пусть вон сын мой скажет: коли люба ему эта…, – мужчина едва сдержался, чтобы не выругаться, – Анисья, так пущай берет ее за себя, коли и взаправду делов надел. А ежели откажется – я неволить не стану. Не известно еще со сколькими она валандалась!

Анисья вздрогнула – таким презрением и ненавистью сквозили слова мужчины. Она посмотрела на Никиту. Их взгляды встретились, и девушка поняла, что все мечты о счастливом замужестве можно оставлять позади. Холодный, полный ненависти и презрения взгляд разил наповал. Не осталось больше ни капли от того любящего и ласкового Никиты, что уверял ее в своих чувствах. Анисья отвернулась, чтобы не видеть, как он произнесет убийственные для нее слова.

– Нет, не люба. Жениться на этой не стану!

– Вот и порешили! – не смог скрыть радости от окончания неудавшегося сватовства сват. – Раз дело такое – предлагаю долго не засиживаться. Путь не близкий, темнеет рано!

С этими словами он вышел из избы, спеша побыстрее разделаться с неприятной церемонией. Неудавшийся жених и его родители последовали за ним. Растерянные Влас и Улита остались стоять на месте, не зная, что теперь делать. Глаза Улиты блестели от слез. А Влас едва сдерживал гнев.

Анисья вздрогнула, когда хлопнула входная дверь, но головы не повернула – не хотела больше ни видеть, ни слышать Никиту. Все тело внезапно наполнила такая слабость, а в душе разлилось безразличие, не оставившее место былой любви. Только пустота. Одна лишь только пустота.

Девушка успела лишь почувствовать, как ноги постепенно слабеют, а перед глазами разливается тьма. Крики и голоса домочадцев звучали откуда-то издали. Анисья провалилась в беспамятство.

Приходила в себя Анисья тяжело. Ужасно болела голова, наверное, ударилась, падая, о пол. Внутри тоже все болело. Низ живота жгло огнем. Она провела рукой по простыне, ожидая обнаружить кровавые сгустки, но постель была сухой.

Лба коснулась смоченная холодной водой тряпка. Это принесло немного облегчения.

– Лучше бы скинула, – послышался торопливый теткин шепот.

– Разве можно так говорить, маменька! – так же шепотом возмутилась Настасья. – Дите все же таки – живая душа. А я наоборот рада, что так получилось. Если бы не Анисья – никогда бы мы не узнали, какая гнилая душа у Никиты. Так бы и спровадили меня за него – а мне потом с ним жизнь бы мучиться!

– Ой, дурная ты у меня, Настасья. Как мы лаялись, почитай, всем селом слышали. Кто же тебя теперь замуж-то захочет взять?

– Кто-нибудь да захочет!

– И эту жалко. Голову ей закружил паскудник и в кусты.

Шершавая грубая теткина ладонь легла Анисье на голову.

– А я вот что подумала, маменька, – снова заговорила Настасья, – не одна же Анисья у нас в такой беде оказалась, поди, и раньше на селе встречалось. Что если жениха ей подыскать да замуж выдать. А там пусть Матрена с Пантелеем, что хотят болтают. Мало ли сплетен вокруг ходит!

– Да, я уж думала. Только, кто согласится? За вдовца какого ежели?

– А Митька, сын Третьяка? Видела бы ты, маменька, как он на нашу Аниську смотрит!

– Митька – парень, разве же согласится. Да и мать его, хоть и не Матрена, конечно, но супротив чужого ребятенка так взъерепенится!

– А если он скажет, что его?

– С чего бы ему такое говорить?

– Маменька, живут они дюже бедно! Едва концы с концами сводят. А мы за Анисьей приданое дадим и скотинку какую предложим…

– Козу дать можно – у нас их много, – призадумалась тетка. – А Митрий-то все одно из женихов незавидных. Мало кто дочку в семью Третьяка отдавать захочет. А Аниське нашей сильно-то выбирать не приходится.

– Вот и я про то же!

– Ладно! Ты сиди – жди, когда очнется, а я пойду с отцом о том посудачу. Может и впрямь ты дело сказываешь!

Анисья услышала удаляющиеся шаги. Вот так незавидно и без ее согласия вершилась Анисьина судьба. Да она и спорить бы не стала. Зачем спорить? Полюбить она все равно больше не полюбит – в душе пустота. А раз так – какая ей разница Митька или еще кто.

Глава 3.

Как удалось дядьке договориться с Третьяковой семьей и уговорить Митьку на женитьбу, Анисья точно не знала. Тетушка строго-настрого запретила ей показываться посторонним на глаза.

– Меньше болтать будут! – строго сказала она.

Анисья и не спорила, как только приходил в дом кто из соседей, так девушка сразу скрывалась за занавеской, уходя на женскую половину. На улицу не ходила. Чего ей – все одно жизнь превратилась в безрадостную череду дней. О Никите старались не вспоминать, упоминание неудавшегося постыдного сватовства для всех было под запретом, хотя специально о том не сговаривались.

Тетка усадила Анисью с Настасьей за рукоделие – требовалось в краткие сроки приготовить для Анисьи приданое да перешить ставшую для нее тесной одежонку.

Единственной радостью в череде серых, похожих один на другой дней было шевеление ребенка в утробе. «Не скинула все-таки – живуч оказался!», – с любовью думала Анисья, тайком от домашних поглаживая уже немного округлившийся живот. Мальчик – это она знала наверняка. Откуда пришло к ней знание, сказать не могла, но уверенность нарастала с каждым днем. А еще появилось имя – Никита. Не то любовь к нахальному парню все еще теплилась в ее душе, несмотря на свершенное предательство, не то другого ничего на ум не приходило, но Анисья знала точно – народится у нее Никитка.

Настасья, несмотря на пересуды, что нет-нет да вспыхивали в селении не пропускала ни одни вечерки. Шла с гордо поднятой головой – попробуйте, мол, только суньтесь ко мне своим осуждением, вмиг на ваше место укажу. Тетка качала головой – бедовая девка! Цену себе, конечно, знает, но до чего дерзкой стала. Сама она до колодца с опущенными глазами ходила, торопливо, боялась лишних пересудов. Но женщины только вздыхали с жалостью – чужая кровь эта Анисья, а на семью из-за нее теперь позор лег. Сочувствовали. Да дочкам внушали на чужом примере учиться, как поступать не след.

И вот одним пасмурным дождливым днем, когда все небо было затянуто серыми тяжелыми тучами, дядька объявил Анисье:

– Ты приберись сегодня получше – сваты у нас будут! И это… смотри чего не того не скажи!

Анисья ничего не ответила на это, лишь кротко кивнула. Значит – точно сладилось все. Быть ей теперь женой Митрия, сына Третьяка. И все это сватовство – обычный фарс, глупое соблюдение традиций, за нее все уже давно решили. Ну, знать, так тому и быть! Но на душе отчего-то стало смурно, настроение под стать погоде – серость непроглядная.

Настасья, несмотря на напускную веселость, тоже выглядела взволнованной. Не забылось еще прошлое сватовство, после которого немногим больше трех седмиц прошло. Семья застыла в ожидании. Дядька слонялся из угла в угол, не находя себе места – а как третьяково семейство передумает в самый последний момент? Но вот пес во дворе заволновался, почуяв приближение чужаков – идут.

***

Сватовство прошло для Анисьи, как в тумане. Девушка машинально выполняла все необходимое для соблюдения традиции: вынесла и с поклоном подала сватам пышный румяный пирог, низко опустила глаза, когда острый взгляд жениховой матери оценивающе пробежался по ней, чуть задержавшись на располневшей талии, что не удалось скрыть даже под перешитым широким сарафаном.

Митрий был молчалив и погружен в себя – не понять по доброй воле согласился жениться или под давлением родителей, на богатое приданое позарившихся.

Наконец дядька и порядком подвыпивший по такому случаю Третьяк ударили по рукам и принялись за составление рядной записи, по которой Митрий обязывался взять Анисью в жены не позднее конца следующей недели. Неслыханная торопливость! Ох, и будет о чем посудачить местным кумушкам, что в своем глазу бревна не заметят, а в чужом – соринку и ту вмиг разглядят! А вот обсуждение приданого вызвало немалые споры между родителями Митрия и родственниками Анисьи. Постель, платья, утварь домашняя ни у кого не вызвали вопросов, а вот когда речь зашла о скотине – вот тут-то и открылась прижимистая натура каждого. Анисья сквозь землю готова была провалиться, Митрий тоже недовольно отводил взгляд, но упорно молчал – обычай запрещал молодым принимать участие в обсуждении.

Наконец порешили – вместе с Анисьей на двор Третьяка отправлялась коза Белка, да пяток кур. Не богато, но для обедневшего третьякова семейства то еще подспорье.

– Ну, стало быть и все, – довольно потер руки Третьяк.

– Как все? – засуетилась тетка. – А попятное? Попятное-то не прописали!

– Точно! – оживился дядька. – Попятное прописать обязательно нужно!

– Еще чего? – недобро зыркнула на Анисью будущая свекровь. – Не денется никуда Митька и без ваших писулек!

– Ага! Как приданое переписывать – так вы первые! – не преминула съязвить тетка.

Обстановка начала накаляться. Анисья вся внутренне подобралась, уже готовая безропотно сносить оскорбления, готовившиеся сорваться с губ третьячихи (как за глаза называли мать Митрия в селении). Митрий бросил короткий взгляд на сговоренную невесту, в его глазах промелькнуло что то, отдаленно похожее на сочувствие, и он вопреки обычаю, воспрещающему жениху с невестой ввязываться в родительские толки, решительно оборвал мать:

– Пущай пропишут – сбегать не собираюсь!

– Три рубля, – не моргнув глазом, заявил дядька.

– Сколько?! – от такой наглости третьячиха аж вперед подалась. – Ты никак совсем ополоумел? Мы же таких деньжищ в жизни не видали! За боярскую девку и то такого попятного не берут!

– Пусть пишут, – вновь поперечил Митрий.

– Тогда приданое наперед давайте! – ввернул Третьяк.

– Чего?! – снова возмутилась тетка. – Где это видано, чтобы приданое до свадьбы требовали?

– Приданое на стол, девушку за стол! – в находчивости третьячихи сомневаться не приходилось, она за словом в карман не лезла.

– Будь по-твоему, – дядька взглядом остановил собравшуюся было заспорить супругу. – Сегодня к вечеру Влас привезет.

Третьяк удовлетворенно кивнул, жена его тоже выглядела довольной, что удалось-таки настоять на своем. Всем присутствующим было ясно, что невестина родня находится в зависимом положении от жениха и его родичей. Допустить расторжения сговора, когда невеста на сносях, никак было нельзя.

***

Седмица до свадьбы пролетела для Анисьи незаметно. Все домашние вместе с приехавшими Власом и Улитой да их малыми детьми были погружены в хлопоты, сопутствующие свадебным приготовлениям. Торжество, конечно, планировалось скромное, но обычаи должны быть соблюдены, чтобы жилось молодой паре сытно и дружно.

Улита в приготовлениях участвовала неохотно, лишь только строгий взгляд Власа не давал ей открыто высказать неудовольствие происходящим. Но стоило ей только остаться с Анисьей наедине, как женщина тут же бросала на девушку неприязненные взгляды. От ее злобы становилось не по себе. Анисья невольно сжималась и спешила удалиться.

Как-то раз, перебирая крупу для каши, Улита как бы невзначай бросила:

– А батюшка Никитку нашего за стрельцову дочку просватал! Красивая шибко! И родовитая, как раз нашей семье впору!

Анисья на удивление не почувствовала ни малейшего укола ревности, она лишь бросила на Улиту безразличный взгляд и продолжила свое занятие.

– А она мало того, что красавица, так еще и разумница! – продолжила, как ни в чем не бывало, женщина. – Воспитание ей родители хорошее дали, блюдет себя до свадьбы. Не то, что некоторые…

В этот момент в дом вошла Настасья. Услышав обрывок разговора, девушка не стерпела:

– А вот тебя, Улита, родители, видно, только злоязычию обучили! Самой-то не тошно от того, что мелешь?

Улита изменилась в лице, но появление тетушки заставило ее прикусить свой не в меру острый язык. Все, что ей оставалось – это только бросать на золовку с Анисьей недовольные взгляды.

День свадьбы приблизился для Анисьи незаметно. Вот уже свадебный поезд с жениховыми поезжанами у ворот. Тетушка с дядькой, названые Анисьины родители, поспешили встречать приехавших. Анисья тем временем оставалась в доме. Рядом с ней сидел старший сын Власа, Гришатка, это у него должен был выкупить место жених, чтобы получить право сидеть рядом с невестой. Гришатка, мальчонка лет восьми, очень гордился своим важным делом и сидел, гордо задирая вверх вздернутый, как у матери, носик.

Митрий, войдя в покои, помолился на образа, перекрестился и отдал поклоны, как полагается, на все четыре стороны. После чего он вместе с дружкой, верно маячившим за спиной, двинулся к Анисье. Гришатка приосанился, его щеки заалели от осознания важности происходящего момента.

– Место подле белой лебедушки не уступлю! – звонким, слегка дрожащим от волнения голоском выкрикнул он.

В покоях раздался одобрительный смех. Дружка извлек из кармана крендель, предлагая обменять его на место подле невесты, но Гришатка отрицательно замотал косматой головенкой.

– Мало! Больше давай! – выкрикнул он, но крендель все же забрал, спрятав его под праздничной красной рубахой в красный горошек.

– Ишь, ты какой! – с наигранным возмущением всплеснул руками дружка. – Мало ему!

– Невестушка у нас будто лебедушка белая, словно павушка прелестная, – начал нахваливать Анисью наученный заранее Гришатка.

– Не скупись! – весело поддержала племянника Настасья! – Выворачивай карманы! Чего еще принес, а то не отдадим!

Дружка, хитро усмехаясь, показал вынутый из кармана пряник.

– А вот так, малец, отдашь место рядом с невестушкой?

Гришатка сглотнул наполнившую рот слюну, не сводя загоревшихся жадностью глаз с пряника. Не часто ребятне приходилось такого отведывать. Мальчонка бросил вопросительный взгляд на мать – та едва заметно кивнула, что не укрылось от Настасьи, и та выступила вперед.

– Мало! Еще давай! – под одобрительный гул голосов потребовала она.

Гришатка же, воспользовавшись тем, что дружка отвлекся на тетку, проворно выхватил у того из рук пряник, но с места не сдвинулся. Покои наполнились смехом. Наконец вперед выступил Митрий и протянул Гришатке на ладони небольшую медную монетку.

– Сразу бы так! – одобрил стоящий чуть в стороне Влас.

Гришатка торопливо выхватил монетку, спрятал ее за щеку и уступил место рядом с Анисьей. Обряд считался завершенным – жених добрался до невесты.

Анисья сидела ни жива, ни мертва. Под широким белым пологом ей виделись лишь очертания силуэтом, и она могла только догадываться о том, что происходит в комнате по веселым выкрикам и прибауткам.

От полога удалось избавиться только, когда началось укручивание невесты. Сваха точными умелыми движениями скрутила девушке волосы, надела кику. Все это время, пока укладывались волосы, изба была наполнена дружным слаженным пением. Свадебные песни лились рекой, только на душе у Анисьи от этого не становилось легче. С каждым мгновением ощущение неправильности происходящего нарастало в душе молодой невесты. Сейчас отправятся они с Митрием в церковь, где батюшка обвенчает молодых, навеки соединив их судьбы в одну, и не будет больше у Анисьи в жизни надежды на любовь.

Слезы сами собой полились из глаз, и не было даже сил смахнуть их. А сваха тем временем приговаривала:

– Правильно, девонька, правильно! Поплачь сейчас, чтобы потом в семейной жизни слез не лить!

Эх, знала бы она сколько уже выплакано-переплакано Анисьей и сколько еще предстоит впредь…

***

Свадьбу отгуляли все чин по-чину, напрасно местные сплетницы судачили в ожидании превеликого скандала, коим по их разумению должно было окончиться торжество. На следующий день после венчания Третьяк с важным видом протянул Анисьиному дядьке полную чарку вина. Посудина оказалась целой, и вино не расплескалось на одежду невестиным родственникам, что по обычаю означало, что невесте удалось соблюсти себя до свадьбы.

– С Митрием, значит, согрешила, – пересказывали друг другу у колодца кумушки, осуждающе покачивая головой.

– Кто другой бы и не взял за себя, а этот… этому все одно – из невест очередь не стоит! Кому захочется в бедняцкий род попасть?

– Да и Третьяк! Как напьется, звереет просто! Жену бьет по-черному, она даже и синяки-то не всегда скрывает, а уж сноху-то и подавно будет!

И потекли для Анисьи серые однообразные дни, наполненные тяжелой изнуряющей работой по дому. Свекровь, сказавшись больной, с радостью уступила невестке место у печи, а вместе с ним и остальные обязанности. Митрий, казалось, намеренно пытался избегать общества новоявленной супруги, все больше и больше времени он проводил с друзьями. Говаривали, что даже в местном кабачке с отцом его не раз встречали.

Анисья молчала, с расспросами и назиданиями не лезла, но каждый раз, уловив вечером хмельной дух от супруга, тяжело вздыхала: коли пойдет по отцовским стопам, то не жизнь ей будет, а одно мучение.

Лишь только встречи у колодца с Настасьей да возможность переброситься с ней парой слов скрашивали однообразное житье-бытье.

– Просватали меня, – как-то раз торопливо шепнула ей девушка. – Только ты пока никому!А то мало ли какую молву пустят, очернят с ног до головы!

Анисья кивнула, не решаясь спросить имени жениха. Предосторожности родственников были вовсе не беспочвенны. Из-за греха Анисьиного, что воспитывалась в их семье, тень запросто могла пасть и на Настасью. Но девушка ничего не собиралась скрывать от нее.

– Матвеем его кличут! Из-за реки он!

– Далеко-то как! – всплеснула руками Анисья.

Широкая и бурная речка за исключением зимнего времени, когда ее сковывал лед, и можно было на свой страх и риск попробовать продолжить санный путь, казалась местным жителям почти непреодолимой преградой. Мостов через такую даль еще никто не смог построить, а ветхие деревянные лодки годились только для того, чтобы порыбачить вблизи от берега. Пускаться на них в опасное путешествие мало кто бы решился. Вот и приходилось тем, у кого родня за рекой жила, пускаться в дальний путь, чтобы добраться до городской пристани, где на просторных лодках за отдельную плату можно было переплыть реку. Путь не близкий и весьма опасный. Анисье ни разу не доводилось бывать в такой дали.

– Далеко, – не стала спорить Настасья, – да только подальше от всех этих пустомелей!

Анисья виновато опустила глаза – это из-за нее разговоры Настасью задевают.

– А Влас сказывал, Никитка дома буянит, – как бы между прочим добавила Настасья. – Жениться не хочет. Какую ему девку не предложат – все не такие! Пантелей его даже наследства лишить хотел, да Матрена вступилась. Уехал он от греха подальше на службу. Царь-то, сказывают, снова рать куда-то собирает!

Анисья слушала в пол-уха, не хотела обидеть Настасью, оборвав ее рассказ, а слушать о Никите не хотелось. Чего теперь о нем говаривать? Было да быльем поросло – она теперь мужняя. Как свекровь любит сказывать: «Вот тебе кокуй – с ним и ликуй!».

Свадьбу Настасьину справляли по весне. Гуляли веселее и шире. Долго еще приглашенные селяне вспоминали, как маялись следующим днем от похмелья, перебрав с хмельными медами.

Анисья же на гулянья не попала – младенцу вздумалось на свет белый явиться. Так что вместо свадебного пира пришлось ей отправиться в натопленную свекровью баню да корчиться в потугах, моля, чтобы все, как можно быстрее закончилось. Тетка на помощь прийти не смогла, не для этого ей было. Свекровь кликнула свою сестру, живущую на соседней улице, и женщины вдвоем пытались помочь. За повитухой послать не захотели, и Анисья побоялась настаивать, понимая, что любая женщина вмиг смекнет, что младенец в срок народился, а вовсе не недоношенный, каким его объявят…