Тернистый путь мечты

Бойцы увидели своего командира распластанным на дороге, в крови и без признаков жизни. Подоспевшая санитарная машина, возможно, из той самой отступавшей части, подобрала его и повезла в сторону Вязьмы. Развернув свои машины, бойцы ремонтники вернулись в полк, где и доложили командованию, что видели: «…будучи раненым, попал под машину. Раздавлен ею. Подобран санитарной машиной. Увезен в сторону Вязьмы». Этого было достаточно, чтобы в личном деле Красновского за 28 июля 1941 года появилась запись: «Убит в районе Ярцево».

О случившемся было сообщено родным по месту жительства, в Суражский район Брянской области. К счастью, его мать и брат перед войной переехали к его сестре Полине на Украину, в Херсонскую область, и поэтому не могли получить «похоронку». А позднее и те, и другие места были заняты немцами, так что пересылать по новому адресу красновцы не могли. Все обошлось без соответствующих переживаний родственников, поскольку Красновский уже в первые дни освобождения Херсонщины от немцев послал весточку маме и сестре; «похоронку» же красновцы смогли передать им значительно позднее. Сопоставив дату отправления «похоронки» и письма, родственники прореагировали на нее спокойно.

Что же произошло после того, когда Красновского подобрала санитарная машина и «увезла в сторону Вязьмы»?

По рассказу медработников, уже под Вязьмой он пришел в сознание. Они перебинтовали его и отвезли в фронтовой эвакогоспиталь № 1683 г. Вязьмы. Там он попал в руки самого главного эскулапа страны, знаменитого академика Николая Петровича Бурденко, который, осмотрев ранение и перелом, поставил диагноз: «Трещина черепа. Контузия головы. Перелом верхней 1/3 правого бедра». Нога была положена в гипс и после непродолжительного пребывания в эвакогоспитале, он был отправлен на длительное лечение в глубокий тыл, в один из госпиталей Саратова. Того самого Саратова, где лишь год назад закончил он танковое училище. Недолгой была его разлука с городом армейской юности.

Так, в первый месяц войны, на двадцатом году жизни, получил он свое первое ранение и сразу же, как видим, был «похоронен» командованием своей дивизии. Надо сказать, много неприятностей причинит ему в следующем эта «заупокойная» запись в личном деле. Но об этом отдельный разговор.

В Саратове Красновский оказался первым раненым из числа выпускников 2-го танкового училища. Этот факт заслуживает особого внимания.

Находясь в госпитале за несколько кварталов от названного училища, Красновский подумывал побывать в нем при первой же возможности. О своем намерении рассказал лечащему врачу. «Только не сейчас, – ответил тот. – Рано еще об этом думать. Передвигаться на костылях Вам разрешено лишь в пределах своего этажа. Подождите».

Правда, врач не оставил разговор без внимания. Через несколько дней, при очередном обходе, он, заговорщицки улыбаясь, сообщил ему:

– Красновский! Сегодня после «тихого часа» ждите гостей (?).

Больной недоумевал:

– Каких гостей? У меня в Саратове никого нет. Да никто и не знает, что я здесь лечусь.

Врач уклончиво ответил, интригуя его еще больше:

– Значит есть, если собираются прийти.

– Товарищ военврач 3-го ранга, – взмолился Красновский, – не томите душу. Скажите, пожалуйста, кто придет?

Военврач отпираться не стал:

– Ладно. Скажу: ждите начальника Вашего училища полковника Чернова. Не забыли еще его? Узнаете?

– Сам полковник Чернов? Не может быть! А как он узнал, что здесь лечится его бывший курсант?

– Сам, сам, – подзадорил врач. – Я ему сообщил о Вас. Встретить, как подобает! Только с условием: по лестнице не спускаться. Он знает о Вашем состоянии. Поднимется к Вам на этаж.

– Большое Вам спасибо, товарищ военврач! Очень, очень большое!

– Пожалуйста. Встречайтесь и быстрее выздоравливайте…

В назначенное время Красновский был на «боевом посту» возле широкой лестницы. Госпиталь размещался в школе. С волнением заметил и сразу же узнал высокую, грузную фигуру полковника, облачаемого с помощью нянечки в белый халат. Поскольку о визите столь высокого гостя знали уже и другие выздоравливающие, они вышли поглазеть на встречу бывшего курсанта со своим начальником училища.

Красновский отошел от них в центр лестницы, чтобы полковник заметил и выделил его среди других. По мере приближения полковника по ступеням лестницы, а он видел, что гость уже улыбается ему, Красновский заволновался и решил принять стойку «смирно», пытаясь свести костыли вместе. Но костыли подскользнулись и он свалился, подхваченный полковником. Боль резко отдалась в бедро. Смущенного и побледневшего Красновского полковник внес в палату на руках и положил в кровать. Из пакета, выпавшего из рук полковника, по лестнице покатились фрукты. Больные и нянечка бросились их собирать. Сознание Красновский не терял, но лучше бы это случилось, может быть не так стыдно было бы. Короче говоря, оконфузился он перед своим гостем окончательно.

Постепенно смущение прошло. Красновский извинился за неловкость, и они разговорились. Полковник расспрашивал о фронте, о военных действиях, о многом другом. Красновский отвечал скупо, считая чуть ли не себя виновником и в поражении наших войск, и в отступлении и во всем том плохом, что творилось на фронте. Он уже искренне сожалел, что встреча состоялась. Видно и полковник хорошо понимал его душевное состояние. Заканчивая встречу, полковник пригласил его зайти в училище встретиться с курсантами и преподавателями. Однако Красновский, закончив курс лечения, в училище не пошел, а поспешил скорее выехать из Саратова. Не хотелось бередить воспоминаниями свою прежнюю боль.

ИСПЫТАНИЕ РЕЗЕРВОМ

Выписавшись из госпиталя, Красновский прибыл в Москву, в отдел кадров Главного Автобронетанкового управления Наркомата обороны СССР. Откуда его командировали в штаб Степного фронта, находящегося в резерве Ставки Верховного Главнокомандующего. Точного места дислокации штаба фронта ему не сообщили – посоветовали уточнить у военного коменданта железнодорожной станции Воронеж.

Не без труда втиснувшись в теплушку следующего в этом направлении поезда, Красновский доехал до станции Грязи. Загнанный в тупик, их состав надолго застрял на этой станции: в сторону фронта пропускали преимущественно воинские эшелоны. Хотя в Грязи поезд прибыл утром, давно минул полдень и пассажиры, естественно, волновались, томительно дожидаясь его отправления.

Кроме Красновского и нескольких пожилых военнослужащих, направлявшихся на этот же фронт, здесь было немало гражданских лиц, в том числе и бабушка с пяти-шестилетним внуком и миловидной внучкой лет пятнадцати, по имени Шурочка. Бабушка волновалась, охала и неизвестно на кого жаловалась на долгое ожидание. В конце концов ей надоело, и она стала просить пассажиров: «Сходил бы кто-ли начальнику станции. Узнали он, когда же нас отправят?».

Красновский и сам подумывал о том же, не сейчас, побуждаемый бабушкой, он вылез из теплушки и, попросив ее посмотреть за его вещевым мешком, налегая на палочку, с которой не расставался после госпиталя направился в сторону маячившего вдали здания станции. Симпатичная Шурочка, прогуливаясь возле теплушки, слышала просьбу бабушки и, увидя направляющегося к станции лейтенанта, спросила его: «А мне можно с Вами?». Красновский не возражал: вдвоем, да еще с приятной молоденькой девушкой идти, конечно, веселее. Однако он спросил у нее: «А бабушка не возражает?». Шурочка подошла к бабушке, о чем-то спросила ее и догнала своего попутчика с палочкой.

Шли по шпалам – так прямее, постоянно уступая дорогу движущемуся на фронт транспорту. Помещение станции находилось в полутора-двух километрах от тупика и поэтому при их темпе движения пришлось идти около часа. Начальника станции на месте не оказалось, и они пошли к диспетчеру. Пожилой сердитый диспетчер грубо обругал их за то, что «шляются» по шпалам и потребовал возвращаться обратно: «Сейчас отправим Ваш состав. Поторопитесь!». Ускоряя шаг, ходоки торопились обратно. Однако придя на место, состава не нашли. «Он отправлен в сторону Воронежа, – сообщил стрелочник, к которому обратились расстроенные Шурочка и лейтенант. Возвращайтесь на станцию. Там вас отправят другим поездом».

Диспетчер, увидев их, солено обругал, не стесняясь девочки. Шурочка расплакалась. Тот в свою очередь пробурчал: «Тебя, лейтенант, я отправлю сейчас. Бон воинский состав с людьми и техникой. Бежи к нему. С ним и догонишь отправленный поезд. Бежи!».

Красновский стоял, не решаясь оставить Шурочку, которая опять расплакалась.

– Посадите и девочку в этот эшелон, – попросил он диспетчера.

– Не имею права. Эшелон, воинский.

– Ну, а как же ей быть?

– Бежи, говорю тебе! Эшелон отправляется. Девочку посажу в пассажирский. Через полчаса пойдет.

– Вы не обманите нас?

– Сказал – отправлю, значит отправлю. Эшелон трогается. Догоняй. Извинившись перед Шурочкой и попрощавшись с нею, Красновский, удовлетворяясь заверениями диспетчера, вскочил на подножку набиравшего скорость воинского состава. Помахав Шурочке на прощание, он стал пристально всматриваться в стоящие на станции составы, надеясь увидеть свой, возможно задержавшийся где-то на разъезде. Ему непременно надо было найти этот состав, чтобы и бабушку успокоить, и свой вещмешок взять. В мешке кроме сухого пайка и белья находились и некоторые документы. Он ругал себя за то, что разрешил девочке пойти с ним. Сейчас волновались и переживали все: и бабушка с внученком, и Шурочка, и он сам. Скверно получилось…

Забегая вперед, скажем: ни своего состава, ни шурочкиной бабушки, ни вещмешка Красновский не нашел. Позднее ему придется очень пожалеть обо всем случившемся.

***

После долгих поисков в одном из населенных пунктов, под Воронежом, он разыскал штаб Степного фронта. В отделе кадров у него потребовали документы, но при нем оказалось только командировочное предписание ГАБТУ КА. Удостоверение личности затеряно еще при транспортировании его окровавленного после ранения из Ярцево в Вязьму, а справка из госпиталя осталась вместе с другими документами в вещмешке, который путешествует где-то, охраняемый бабушкой. Впрочем, кадровики не стали заниматься Красновским. Поскольку фронт был расформирован, они отправили его в резервный полк начсостава, дислоцируемый в Нарофоминске. Как выяснилось по прибытии к месту дислокации полка, он находился в тех же казармах, где до войны была расквартирована их 14-я танковая дивизия и его 27-й танковый полк.

Нарофоминск в это время был досягаем для немецкой авиации и поэтому по решению того же ГАБТУ КА полк довольно скоро стал поспешно грузиться в железнодорожный эшелон и передислоцировался во Владимир.

Кстати сказать, именно в Нарофоминске Красновский узнал о том, что он «убит» на Западном фронте. Произошло это при следующих обстоятельствах. В полк он прибыл со своей неразлучной палочкой, украшенной замысловатой резьбой. В военном городке Нарофоминска, несмотря на периодические бомбежки города, продолжали жить семьи некоторых военнослужащих и гражданское население, жившее здесь и до войны. Поэтому для него не стала неожиданной встреча, которая произошла уже на следующий день. А было так: прихрамывая, Красновский проходил мимо овощного ларька, всматриваясь в лица стоящих в очередь женщин. Среди них он замети знакомое лицо. Это была Зина, подруга его приятеля Женьки Чернышева, командовавшего, как и он, взводом в 27-м танковом полку. Поскольку Женя был в другом батальоне, он потерял его след на фронте и поэтому обрадовался встрече с Зиной, надеясь разузнать о Чернышеве поподробнее.

Подойти к Зине в очереди Красновский постеснялся. Остановившись в стороне, стал дожидаться, когда она справится с покупками. Последний раз он видел ее в субботу, за несколько часов до войны. Втроем (она, Женя и Красновский) они были вместе на свадьбе у Мазуpa.

Зина посмотрела в его сторону, но быстро отвернулась. Правда, одет был Красновский в какую-то старую, помятую полевую форму с чужого плеча, которую он получил, выписываясь из госпиталя. После ранения и долгого пребывания в госпитале (ну, а как питались в то время в тылу, в том числе и в госпиталях знают все, кто там побывал) он сильно похудел, побледнел, осунулся. И все же он не мог допустить, что Зина не узнает его. Но, похоже, что это так. Зина еще и еще раз посмотрела его сторону и, видя его радостную улыбку, вышла из очереди к нему.

– Вы не Ваня Красновский?

– Да ты что, Зина, не узнала меня? Я, конечно!

– В таком наряде тебя трудно узнать. Да и очень худой ты стал.

– Госпиталь не красит. А я больше трех месяцев провалялся в нем.

– И потом – ведь ты, – она как-то замялась от неловкости, – убит! Этот слух дошел до нас еще в июле месяце.

– Откуда?

– Кто-то из твоих однополчан сообщил. Кажется, Степа Авдейчик. Да, да. Это он приезжал сюда. Он и сказал, что ты и Иван Мазур убиты. Жена Мазура сразу же выехала из Нарофоминска куда-то к маме.

– Выходит, что поторопились похоронить. А как Женька? Что тебе известно о нем?

К сожалению, и Зина ничего о Жене не знала. Так что, поговорив еще немного и рассказав ей кратко о себе, Красновский расстался с ней. Зина пошла по своим хозяйским делам, а он, налегая на палочку, отправился в расположение полка. Скоро полк переехал во Владимир…

Надо сказать, что подготовка к передислокации, погрузка и переезд полка на новое место нарушил нормальный уклад его жизни. Режим дня не выполнялся, учебные занятия не проводились. Даже обязательные прежде построения сейчас практиковались лишь от случая к случаю, да и то лишь когда надо было объявить личному составу какой-либо приказ командира полка или вышестоящего начальства. Дезорганизующая жизнь полка и какая-то неразбериха продолжалась и после переезда во Владимир. Все это усугублялось также скверным питанием. Пользуясь тем, что все резервисты днями предоставлены были сами себе, главной мыслью каждого из них была лишь одна: где поесть? Пустой суп и омлет из яичного порожка, которые ежедневно подавались в полковой столовой, с трудом могли удовлетворить аппетит разве что младенца. Все столовые города были главным объектом внимания начсостава резерва. Но и в них, не имея карточек, трудно было чем-то разживиться. Официантки стали самыми почитаемыми и «любимыми» знакомыми, поскольку через них можно было хоть что-то достать сверх карточной нормы.

В условиях такой неразберихи и безответственности, а точнее – преступной недисциплинированности прежде всего со стороны командования полка, резервистам был преподнесен суровый урок потери бдительности, который принес многим из них немало неприятностей и даже весьма серьезных осложнений по службе.

***

Суть дела состояла в следующем. Еще при переезде из Нарофоминска во Владимир в полк прибыл молодой капитан Герой Советского Союза Ульянов. Появление одного из первых танкистов, награжденных Золотой Звездой Героя Советского Союза. – событие необычное. Тем более, что абсолютное большинство из тех, кто ждал своего направления на фронт, даже еще не видели «живого» Героя Советского Союза. Интерес к нему был особенный. Каждый хотел обмолвиться с ним хотя бы словом. Однако сам Герой не стремился к общению с резервистами. Его контакты ограничивались преимущественно контактами с командованием (особенно начальником штаба) полка. Без конца он приглашался также в различные общественные организации города и области и даже – на заседания Бюро Обкома партии. Так что резервистов даже не обижало некоторое высокомерие Героя – до них ли ему! Одному из первых Героев – все прощалось.

Виделись с ним они редко. Но со слов других слышали, что танковая рота, которой командовал старший лейтенант Ульянов, совершила какой-то дерзкий рейд по тылам врага, нанесла ему значительный ущерб, хотя и сама была основательно потрепана врагом. Подвиг был настолько важным и смелым, что все участники рейда получили правительственные награды, а ее командир был награжден медалью Золотая Звезда Героя, орденом Ленина и получил очередное воинское звание «капитан»! Ходили и другие, еще более героические слухи. А поскольку они исходили преимущественно от командования полка, им верили.

…И вдруг, примерно полмесяца спустя, после переезда во Владимир, резервисты узнали потрясающую весть: их «герой» арестован. Что никакой он не фронтовик, ни капитан и тем более – не «герой», а обычный фашистский лазутчик, засланный в полк резерва начсостава с целью сбора сведений об основных частях и их участии в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной войны. Тем более, что многие из этих частей пополнялись командным составом из резервного полка.

Событие это оценивалось как ЧП особой важности. Оно буквально всполошило всех. Резервисты стыдились смотреть друг другу в глаза, переживали, словно каждый из них сам был повинен в случившемся. Да так оно и было, в какой-то мере: ведь и они находились, жили рядом с этим коварным врагом. От ЧП стали расходиться большие круги, приказом начальника ГАБТУ КА командир и начальник штаба были освобождены от своих обязанностей за притупление бдительности. Срочно был отозван из полка и представитель контрразведки СМЕРШ. Лишились своих должностей и многие другие руководящие деятели и в этом полку, и в самом ГАБТУ КА.

Тем же приказом предписывалось новому командиру полка (а им стал полковник С. М. Коган) создать комиссию и провести тщательную проверку подлинности документов всех резервистов: установить их личности, соответствие воинских званий каждого из них. Причем в первую очередь проверялись прибывшие в полк из госпиталя или пересыльных пунктов и считающие себя фронтовиком. В комиссию кроме начальника, штаба (председатель), начальника отдела кадров, входил также новый начальник отдела полковой контрразведки СМЕРШ.

Комиссия приступила к работе немедленно. Поочередно приглашался в штаб полка каждый, у кого не было при себе документа, удостоверяющего его личность или воинское звание. Разговор велся с пристрастием: например, тем, кто не имел удостоверения, подтверждающего его воинское звание, предлагалось немедленно (прямо на комиссии) снять знаки различия (независимо от того, что украшало его петлички «кубики» или «шпалы») и определялся срок «самореабилитации». Одеть их он мог только, когда приходил подтверждающий их документ. Во все концы страны, на все фронта и в госпиталя полетели запросы не только от штаба полка, но и от каждого «разжалованного». Условие было такое: если в определенный комиссией срок воинское звание не подтверждалось, соответствующий материал отправлялся в Управление кадров ГАБТУ КА для последующего направления на фронт в качестве рядового в штрафной батальон. Те, кто попадал в разряд временно «разжалованных», находились под тщательным наблюдением командования полка и контрразведки СМЕРШ. Нетрудно представить психологическое состояние тех, у кого вместо знаков различия на петличках виднелись лишь выцветшие пятна от бывших «кубиков» или «шпал». Многих из них сторонились даже прежние друзья, напуганные примером «капитана Ульянова». Короче говоря, в полку появилась своеобразная каста «подозреваемых».

Поскольку у Красновского, как сказано выше, кроме медицинской справки из госпиталя, не было других документов, и ему пришлось пройти через полковое «чистилище», как окрестили комиссию сами резервисты: пока не подтвердится звание «воентехник 2-го ранга» пришлось очистить от «кубиков» петлички.

Чтобы меньше маячить на глазах однополчан и испытывать позор «разжалования», Красновский попросил грозную комиссию разрешить ему выехать в Москву, в Управление кадров ГАБТУ КА. Расчет был прост: 14-я танковая дивизия до отправления на фронт входила в состав Московского военного округа, поэтому ее архив или какие-то другие документы могут быть в названном управлении. Довод был убедительным, и ему разрешили выехать на неделю за свой счет. Разыскав ГАБТУ КА, а оно находилось на Красной Площади, рядом с собором Василия Блаженного, Красновский стал с утра до вечера дежурить у входа в Управление, надеясь хоть кого-то встретить знакомого, возможно, даже со своей дивизии. Двухдневное «дежурство» оказалось безрезультатным. На третьи сутки его «заметили». Бдительный патруль, стоящий у входа в Управление, обратил внимание на какого-то «подозрительного» человека в военной форме, но без знаков различия, который толкается здесь уже не первый день. Об этом было доложено дежурному по управлению и к Красновскому подошел подполковник с вооруженным бойцом и потребовал документы (у него было временное удостоверение из резервного полка) и объяснения.

Красновский охотно рассказал подполковнику о своих злоключениях и причине вынужденного «дежурства» возле здания Управления. Подполковник к его сообщению отнесся с пониманием и сочувствием и, взглянув на пустые петлички, уточнил некоторые данные (дивизия, полк, батальон, рота). После этого, оставив «подозрительного» на попечение патруля, ушел в здание и предложил подождать, пока он кое-что уточнит.

Довольно скоро он вышел из здания ГАБТУ КА с каким-то интендантом 2-го ранга. В нем Красновский узнал Ермилова, бывшего начальника строевого отдела дивизии. Правда, прежде он носил одну «шпалу». Интендант, разумеется, не мог помнить какого-то лейтенанта из роты, нужна, следовательно, проверка. Оформив на Красновского пропуск, он провел его в здание ГАБТУ. Усадив его в своем кабинете, стал дотошно выяснять у него все, что касалось дивизии, полка, батальона и его роты; звания и фамилии их командиров; места размещения тех и других в военном городке Нарофоминска и прочие мелочи. Красновский охотно отвечал на все вопросы и даже удивился: «Зачем занятому человеку тратить время на такие пустяки?!».

Уточнив все эти вопросы, интендант предложил Красновскому зайти завтра к концу дня в такое-то время, поскольку ему надо было разыскать архив дивизии и установить данные.

Встреча в назначенное время следующего дня озадачила и даже напугала «опального» воентехника 2-го ранга:

– Все, о чем Вы говорили мне вчера, – начал интендант, – верно. Одно только непонятно, почему Вашего личного дела нет в архиве дивизии. Я несколько раз пересмотрел, но не нашел.

– Ну как же так? – стал отчаиваться Красновский. Ведь я действительно служил в 27-м танковом полку 14-й танковой дивизии. С ними выбыл и на Западный фронт. Я могу даже рассказать, где мы сосредотачивались, когда были подняты по тревоге, как следовали, где нас первый раз немцы бомбили. Как же мне быть? – недоумевал, готовый прямо-таки разреветься, Красновский.

– Ладно. Зайдите еще завтра утром, к 9.30. Попробуем боле внимательно разобраться. Мне и самому многое непонятно.

На том и расстались. Совершенно расстроенный Красносвкий вернулся в гостиницу. Спать он не мог. Через два дня кончается срок его командировки в Москву. Если возвратится в полк без подтверждения, – путь один: в рядовые и, возможно даже, в штрафной батальон!

Провалявшись без сна до утра, он вспомнил вдруг Зину: встречу в Нарофоминске и ее удивление: «Как же так? А сообщили, что ты… убит!». Подумал: «А может быть потому и не находят моего личного дела в материалах дивизии, что я еще в июле 1941 года "убит"? А если убит, то как же мое личное дело будет храниться в ее архиве?».

Хотя это предположение утешало мало, но решил рассказать о нем интенданту. Еще задолго до начала рабочего дня пришел к главному входу в ГАБТУ КА, дожидаясь своего «спасителя». Теперь лишь на него надежда. Завидя его, поспешил навстречу. Тот удивился:

– Я же Вам назначил на 9.30. Мне же посмотреть надо.

– Извините, но здесь есть одно обстоятельство. Может быть оно что-то прояснит. И он рассказал о нарофоминской встрече.

– Пожалуй, – подумал вслух интендант. В списках убитых и пропавших без вести я не смотрел. Пойдем-ка в архив!

В архив интендант зашел сам, оставив Красновского в своем отделе. Через полчаса вошел в кабинет, сияя счастливой улыбкой.

– Нашел. Действительно. Ваше личное дело оказалось в другом архиве, в списках убитых. Вот, полюбуйтесь, показал он Красновскому запись в личном деле. Здесь имеется и «юридическое» подтверждение. Читайте!».

Красновский прочитал запись: «Убит в районе Ярцево 28 июля 1941 года».

– Так что с воскресением Вас, товарищ воентехник 2-го ранга! Теперь уже можете одевать свои «кубики» пока я буду оформлять Вам подтверждающие документы. Это законно!

Красновский радостный и довольный объяснил ситуацию при ранении, которая, видимо, и послужила основанием для подобной записи.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – мудро подытожил интендант 2-го ранга. – Идите отдохните. Я доложу обстоятельства начальнику Управления и подпишу у него соответствующие документы. Приходите к 17.00. Пропуск заказывать не надо, я вынесу Вам оформленные документы, вместе с выпиской из личного дела.

Получив требуемые документы и сердечно поблагодарив своего доброго спасителя, Красновский выехал во Владимир. Все тревоги остались позади… Что ж, и такое бывает.

***