Тернистый путь мечты

– Там – капитально. Люба не выдаст!

– Ну, ну, – усомнился Красновский.

Но уже в понедельник утром, после завтрака, тот же Саша, увидел Артура Самойловича, отца Милки, на территории полка, – направлялся в штаб, видимо, к полковнику Когану.

– Держись, братва! Начинается! – взволнованно сообщил Лихов, вбегая в комнату. – Милкин пахан пошел к командиру полка.

– Теперь, действительно, «начинается», – согласился Сазонов. – Коган не даст в обиду директора военторга.

А в городе тем временем круги от ЧП расходились все шире, обрастая разными домыслами и небылицами. Первой в его орбиту была втянута Люба. Уже воскресным утром в дом к Любке пожаловал Артур Львович. Люба жила только с мамой. Отец и старший брат находились на фронте. Визит Артура Львовича удивил и насторожил Любину маму. За год работы дочери в военторге его директор никогда не заходил к ним. Да и зачем было ему заходить? Девочки не дружили и не любили друг друга. Дома же, когда заходила речь о Милке, Люба говорила о ней только плохое.

– Зачем приходил директор? – набросилась мама на Любу, как только тот ушел. – Что-либо натворила? У тебя недостача?

Люба успокоила маму, заверив ее, что ничего она не натворила и недостачи у нее нет. В магазине все в порядке.

– Артур Львович спрашивал: с кем я видела вчера его Милку? Кто заходил к ней в магазин?

– А что случилось? – заволновалась мама.

– Не знаю. Он ничего не сказал.

– Тут что-то не так, – рассудила мудрая мама, и после завтрака ушла в город, на рынок, с явным намерением что-либо узнать. – А вернувшись домой, огорошила Любу «страшной» новостью:

– На базаре говорят, что над дочерью директора военторга кто-то надругался: обесчестил ее и подбросил к дому, прямо в палисадник. Рано утром видели ее голой, в бурьяне под окнами директорского дома. – Говори, настаивала разгневанная мама, – что тебе известно об этом. Не зря же Артур Львович приходил даже домой к нам!

Эти новости не на шутку напугали и Любу. И даже личная неприязнь к Милке отступила под напором рассказанных ужасов на второй план. Сейчас ей даже жаль было Милки. «Да так, – подумала она, и меня могут поймать, раздеть, изнасиловать и подбросить к дому мамы. Позор-то какой!».

Люба вспомнила трех лейтенантов, которых в последний раз выгнал директор из магазина и Сашу (фамилии его она не знала), выяснявшего у нее адрес директорского дома. Все это было только вчера.

– Ты сказала об этом Артуру Львовичу?

– Нет. А зачем?

– Зачем, зачем? Дуреха, – передразнила ее мама. – Если Милку действительно изнасиловали, ты пойдешь как соучастница: адрес давала, знала о лейтенантах и скрыла. Тебя же посадят, дрянь такая. Иди к Артуру Львовичу и сейчас же расскажи ему обо всем, что сказала мне!

– Так я же не знаю их фамилий, – пыталась отказаться Люба.

– Это не твоя забота. Есть кому расследовать, кто из этих мерзавцев Саша, кто Коля, а кто Ваня.

– Сейчас же одевайся, пойдем вместе!..

Короче говоря, уже к исходу воскресенья у директора магазина были примерные представления о тех, кто надругался на его любимой дочерью. Вот почему, дождавшись понедельника, он утром отправился в полк резерва начсостава. Отправился для того, чтобы найти и жестоко отомстить тем, кто оскорбил дочь и его, Синицкого. Артур Львович предлагал свои услуги для опознания лейтенантов, но Коган успокоил его: «Не волнуйся. Разберемся сами. Ты дал такую обстоятельную характеристику предполагаемых злоумышленников, что мне совсем нетрудно их найти! Полковнику не хотелось накалять страсти и тем более выставлять на позор полк, который он не так давно принял и никаких ЧП после «героя» в нем не было. Да и не верил он в то, чтобы кто-то из его подчиненных добровольно решил накинуть на себя трибунальскую петлю. И дураку понятно, что за изнасилование от военного трибунала не уйти. Кроме того, командир полка совсем не желал дурной славы своей части, отчего трудно застраховаться, если эта молва обрастет соответствующими фактами. «Да и Артуру следовало бы понять, подумал Коган, что разгорающийся конфликт, если его не погасить, ничего кроме позора его дочери, и ему – не принесет».

– Понимаешь, Артур, – убеждал он Синицкого, всем нам (и тебе и мне) надо не накалять, а гасить все эти страсти, даже если случилось самое худшее. Кстати, а что Милку действительно изнасиловали?

– Нет. До этого дело, слава богу, не дошло. Но ведь нас с дочерью оскорбили.

– Потому я и обещаю осторожно проверить, кто это сделал, и строго наказать виновных. Ты же, со своей стороны, посоветуй своим продавцам не распространять всякие слухи и небылицы.

С этим они и расстались. Что предпринимал Артур Львович – не знаем. Во всяком случае продавцы военторга и особенно Люба старательно гасили любые разговоры на эту тему. Милку же, видимо, чтобы не травмировать пересудами, родители отправили погостить к тетке, то ли в Москву, то ли в Саратов…

Коган слов на ветер не бросал. Проверку начал с дежурных по полку и роте, которые несли вахту в ночь с субботы на воскресенье. Разумеется, никто из них ничего не видел и не знал. И это была правда. Расследование полковник проводил сам, не доверяя этого щепетильного дела ни начальнику штаба, ни уполномоченному полковой контрразведки СМЕРШ.

По характеристике Синицкого ему нетрудно было определить «трио лейтенантов». Удивился, узнав в их числе фамилию Красновского. Об этом он был более лучшего мнения. Решил поговорить с ними. Первым вызвал Лихова. Тот все отрицал. В его присутствии Коган через адъютанте пригласил Сазонова, наблюдая за поведением Лихова. Тот покраснел. Как только раздался стук в дверь, полковник отпустил Лихова, не дав им переговорить. Отрицал все и Сазонов. Точно также вслед за ним он пригласил Красновского. Расходясь на пороге, тот шепнул: «Я ничего не сказал». Подобная форма дознания была своеобразным психологическим приемом Когана. Он как бы подчеркивал: «Чего врете, сукины дети? Мне же понятно, что это ваших рук работа». Еще когда адъютант командира полка сказал Красновскому «полковник почему-то вызывает вашу троицу: был Лихов, сейчас у него Сазонов, а теперь вот и тебя потребовал разыскать», Красновский понял, что врать бессмысленно. Да и стыдно было говорить неправду человеку, который относился к нему уважительно: и взвод начсостава доверил, и дважды поощрял.

По звонку полковника и приглашению адъютанта зашел в кабинет. Представился. Полковник долго и испытывающе смотрел в глаза Красновскому, прежде чем задать вопрос, не отвечая на приветствие. Спросил:

– Ты где был в ночь с субботы на воскресенье?

– Видимо, спал, – попытался слукавить Красновский и тут же густо покраснел. От обмана почувствовал прилив крови к лицу и ушам и какую-то гадливость. Сам себе неприятным стал.

– Значит, спал? – Все также иронически рассматривая воентехника, повторил свой вопрос Коган. – А если вспомнить точнее?

– Да, что уж вспоминать, товарищ полковник, – ответил он смущаясь. – Был там, где Вы предполагаете.

– С кем?

– Зачем мне называть их фамилии? Вы же с ними только что беседовали. Я виноват и готов понести наказание за свой проступок…

– Проступок говорите? – прервал его сердито полковник. Нет, батенька, – преступление. Артур Львович жаловался, что вы изнасиловали его Милку…

– Это – ложь! – взорвался Красновский. Я согласен, что мы обидели, оскорбили дочь директора военторга своим недостойным поведением. Но обесчестить ее в биологическом смысле этого слова мы и не думали даже. Это гнусная ложь! Мы будем требовать врачебной экспертизы! Если я говорю неправду, можете передать на нас дело в трибунал!

Полковник, конечно, знал, что Красновский говорит правду. Однако он строго прикрикнул на него:

– Ишь, разошелся. Сам натворил, да еще и голос повышает. Это я должен возмущаться тем, что один из лучших моих подчиненных участвует в каком-то гнусном похищении девиц!

– Извините, товарищ полковник, за несдержанность. Но, честное слово, с Милкой мы ничего того, что нам собираются приписать, не делали. Скорее всего, это – глупое озорство.

– Допустим, но ведь и отца, и дочь вы опозорили. А это уже хуже того, что ты называешь «озорством».

– Вот за это я и готов понести наказание.

– Ладно уж, кающаяся Магдалина! Кому это из вас пришло в голову это, как ты говоришь, озорство? С чего вдруг вы решились на него?

– Вообще-то, во всем повинен я, товарищ полковник. Я рассказал товарищам об одной аналогичной истории, происшедшей еще в детстве.

И Красновский рассказал о том, как они когда-то выкрали у бабки Ельчихи Таню вместе с кроватью. Полковника развеселила эта история.

– А причем здесь Артурова Милка?

– Да срамил он нас перед всеми в магазине за то, что вертелись у прилавка его Милки. Вот и решили отомстить ему за оскорбления.

– Да-а-а, – сказал полковник раздумывая. – Если бы не знал я тебя как хорошего командира, как минимум суд чести обеспечил бы всем. Попытаюсь уладить конфликт с Синицким. Только не надумайте еще что-либо вытворить. А то ведь, говорят, у местного протоиерея тоже дочь симпатичная. А вы похитители с опытом. И придется из-за вас не только с военторгом, но и со святой церковью конфликтовать, – засмеялся Коган.

Красновский заверил его, что ничего подобного больше не повторится. Дочь протоиерея Владимирского может спать спокойно. Хватит с нас и дочери директора владимирского военторга.

Конечно, в названный магазин наши герои уже не заходили. И не только потому, что там уже не было очаровательной Милки. Просто не хотели лишний раз дразнить гусей…

***

В определенной степени, хотя и ценой нелегких последствий, друзья своего добились. Когану ничего другого не оставалось, как побыстрее отправить это трио проказников на фронт. И действительно, буквально через несколько дней после названного разговора дежурный по роте передал Красновскому приказ явиться к командиру полка. Сейчас он жил уже в другой комнате. Их расселили, чтобы меньше общались и не делали глупостей. В приемной полковника он встретил и своих друзей по несчастью. Все они недоумевали о причине вызова. Побаиваясь: не потому ли делу?!

Первым в кабинет полковника был приглашен Красновский.

– Ни пуха, ни пера, – напутствовали друзья.

– К черту! – буркнул он в ответ.

Зашел. Доложил. Полковник ответил на приветствие. Предложил сесть. Немножко отлегло от сердца: «Разнос не предвидится».

– Что-то ты давно не заходишь ко мне? И рапорты перестал писать? Почему же так? – улыбнулся полковник.

– Так вы же запретили «надоедать». Да и стыдно за содеянное лишний раз попадать Вам на глаза. А что? Есть новость? Разнарядка на фронт? –обрадовался Красновский, видя веселое расположение полковника.

– Есть, только не уверен, что понравится тебе то, что собираюсь предложить. Впрочем, – напомнил полковник, – за ваши проделки можно было бы пожелать и более худшее. Думаю, то, что припас для вас, – благо для всех троих (?).

– Что касается меня, – сказал Красновский, – то я согласен не все, только бы побыстрее на фронт. За других не берусь судить. Хотя, пожалуй, и они такого же мнения.

– Фронт будет, – ответил полковник, – только надо сначала получить на заводе технику, а уже потом с нею отправляться на фронт.

– Я – готов. Куда и когда ехать?

– Ну, что ж: тогда пойди к начальнику штаба и оформи у него на себя и своих товарищей проездные документы до Горького. Ты назначаешься помощником командира роты по технической части; «твои» лейтенанты – командирами взводов в твою же роту. Так что с повышением тебя!

– Спасибо, товарищ полковник! – поблагодарил вновь назначенный помкомроты. – Только почему ехать надо в Горький? Я – специалист по средним и тяжелым танкам, а в Горьком, как мне известно, нет танковых заводов данного профиля.

– Значит не все тебе известно, – возразил комполка. – Горьковский автомобильный завод специализируется по выпуску танков «Т-70».

– Как, «БМ-2»? – с тревогой воскликнул Красновский.

– Пусть будет «БМ-2», если тебе хочется так его называть, – улыбнулся полковник.

Ни для кого из танкистов, в том числе и для командира танкового полка резерва начсостава, не являлось секретом то, что уже давно легкие танки «Т-70», не без иронии, они назвали обреченно: «БМ-2» – братская могила на двоих. Назвали его потому, что экипаж этой танкетки состоял из двух человек, а броня его была настолько слабая и тонкая, что ее легко пробивала любая пушченка.

«Подложил все же на прощанье нам свинью полковник Коган, подумал Красновский. – И как все обставил! Ай-да, Семен Менделеевич!».

И все же это был фронт, а не бесконечное прозябание в тылу почти целых три месяца. «Что же, – смиренно подумал помкомроты, и на «Т-70» кому-то надо воевать. К тому же мы – провинившиеся».

– Сазонов и Лихов знают уже о Вашем решении?

– Сначала мне надо было поговорить с тобою. Ты все же старший по должности. Они в твоем подчинении. А сейчас и им сообщим. Посиди тут. – Он снял трубку параллельного телефона и приказал направить к нему лейтенантов Сазонова и Лихова.

Лейтенанты поочередно представились полковнику и с тревогой посмотрели на кислое выражение лица Красновского, ожидая беды. Полковник сообщил им то же самое и представил помкомроты. К удивлению Красновского, товарищи улыбнулись. «Значит худшего ждали», – подумал он.

– Ну, что же, товарищ воентехник 2-го ранга, – повторил полковник свой приказ. – Идите и получайте у начальника штаба документы. Надеюсь, что и фронтовые операции вы будете проводить не менее успешно, чем тыловые, – съязвил полковник на прощание. – Успеха всем вам!

– Спасибо! – ответили друзья без особого энтузиазма…

«ХОЧУ В БОЙ ИДТИ КОММУНИСТОМ»

В Горький группа Красновского прибыла в конце 1942 года. Больше месяца пробыли они на заводе, специализируясь на выпуске «легкой кавалерии», как не без иронии называли эти танки сами рабочие. Участие в их сборке и монтаже агрегатов и узлов позволило заместителю командира роты по технической части и командирам взводов более тщательно изучить несложную тему «Т-70», осмыслить основные его неисправности и способы их устранения. Работа на заводе чередовалась с боевой службой и пристрелкой оружия. Все это было настоящим делом, по которому основательно соскучились в резервном полку боевые командиры.

В середине сентября танки и личный состав роты, полностью подготовленные к боевым действиям, были погружены в эшелон и отправлены на фронт. Куда и на какой конкретно узнали позднее. Зима этого года была лютой. Морозы крепчали. Ртутный столбик градусника нередко опускался ниже 360С днем и еще ниже ночью.

Хотя точного места выгрузки известно не было – оно должно быть сообщено комендантом станции разгрузки, а поэтому вся техника должна быть на ходу в любое время суток. Как зампотех роты Красновский вместе с командирами взводов поочередно проверяли ходовое состояние танков, заводили и прогревали моторы. Вся эта работа усложнялась тем, что мороз крепчал, а антифриз в системе питания быстро застывал. Танки заводились только с подогревом. Не расставаясь с паяльной лампой, забыв о технике безопасности, скрючившись в тесноте танка, ползали они по его днищу, коченея от холода. Кстати сказать, именно эта зима «подарила» Красновскому на всю жизнь ревматизм и хронический радикулит, с вытекавшими из них последствиями, сулившими в более позднее время серьезные сердечно-сосудистые и другие заболевания…

Уже на станции Лиски была объявлена готовность № 1. Бойцы догадывались: направляемся на Юго-Западный фронт. Однако пункт выгрузки постоянно менялся. Предположительно назывались Валуйки, Купянск, Синявино; объявлена же выгрузка была в Боровой. С выгрузкой задержались – многие танки не заводились. Приходилось буксиром стаскивать их с платформы. Командир батальона рвал и метал, посылая на головы командиров и особенно их зампотехов проклятья в самой резкой форме.

Чтобы не дразнить фашистскую авиацию, разгружались ночью, что затруднялось и соблюдением светомаскировки, работали без подсвечивания фарами. Все, что заводилось и было на ходу сразу же после выгрузки рассредоточивалось в лесу, рядом со станцией, в направлении Куньи. От техников требовалось оперативно привести в действие «неходовые» танки следовать по маршруту: Кунья – Савинцы – Балаклея, что севернее Изюма. Место сосредоточения батальона, в который входила рота «Т-70», – населенный пункт, юго-западнее Балаклеи. Как не трудно было, все танки были «подняты» на ход и, догнав батальон, к месту назначения следовали вместе.

Свыше двух недель батальон находился в районе дислокации, не принимая участия в боевых действиях. В его состав входили также рота «Т-34» и вторая рота «Т-70». «Тридцатичетверки» радовали «безмешников». С ними дышалось легче, чувствовалось увереннее.

Слышен был отдаленный грохот артиллерийских орудий. Стайками пролетали наши «ястребки». Ночью доносился монотонный гул бомбовозов Авиации Дальнего действия (АДД). Это радовало. Думалось: «Раз в небе наши самолеты, значит мы крепчаем; значит поддержат, защитят».

Фронт находился рядом. Боевые действия батальона могли начаться в любое время. Батальон готовился к ним.

***

В цехе завода, в учебных классах, на стрельбище в Горьком, а затем в эшелоне и на марше от Боровой до Балаклеи, и особенно в районе сосредоточения, рота Красновского действовала успешно. Да иначе и быть не могло: служба есть служба, тем более в условиях фронта. А что касается Красновского и его товарищей, прибывших из резервного полка, то они просто соскучились по настоящей армейской службе, и сейчас каждый из них старался максимально «выложиться», отдать себя ей.

О предстоящих боевых действиях командованию батальона было уже известно, поэтому накануне боя партийное бюро части назначило открытое партийное собрание. Поскольку Красновский не являлся членом ВКПб, он не придал особого значения объявлению – подумал только: «А кто же – член партии в нашем батальоне?». Батальон сформирован недавно и ему, комсомольцу, неизвестно было, кто, кроме комиссара батальона и, вероятно, политрука роты, состоит в ее рядах?».

Гадать не стал, но про себя подумал: «В бою, как правило, коммунисты – в первых рядах». Но здесь же ревниво возразил кому-то: «Ничего. Комсомольцы тоже не подведут!».

И все же это объявление явно взволновало Красновского. Мысль о партии и коммунистах, идущих в первых рядах наступающих, бередила его сознание. И даже на совещании комбата, где давались указания о тщательной подготовке техники к боевым действиям, она перемежевалась со всеми полученными установками и распоряжениями. Чем больше думал он об этом, тем настойчивее стучался в сознании вопрос: «Ну, а я? Могу ли стать коммунистом? Готов ли к такому важному и ответственному решению?». Собственный ответ на этот вопрос не сулил надежды: «Это после владимирских-то проделок – в партию?! Скажи спасибо Когану, – пытался подтвердить он свой негативный вопрос о партийности, – что дело не довел до суда чести! А то неизвестно, сохранил бы ты свои «кубики» на петличках. Нет, брат, довольствуйся тем, что имеешь».

И все же дотошная мысль не выходила из головы. Подумал: «Надо как-то расспросить у политрука роты, кто может быть коммунистом и что он должен сделать, чтобы получить право стать в ряды партии?». Собирался сделать это сегодня, но политрук на глаза не попадался, а у него были еще дела во взводе Лихова. Что-то не ладилось у Саши. Зато у Коли Сафонова был полный порядок. Он радовал Красновского. Не подводил роту. Правда, Сашу они не оставляли в беде – помогали, как могли. Во взводе Лихова он провозился до обеда. А перед обедом туда зашел почему-то старший политрук, комиссар батальона. Красновский как старший по должности доложил ему в устной форме, объяснил, чем занимается рота. Поздоровавшись со всеми, комиссар предложил Красновскому отойти в сторону, подальше от шума моторов. Здесь у них состоялся примерно такой разговор:

– Каково самочувствие и настроение бойцов?

– По-моему, боевое, – ответил Красновский. Дисциплина хорошая. Танки на ходу. Вот у Лихова кое-что надо было подремонтировать. Сейчас и у него все в порядке. Лично я как замкомроты по технической части доволен всем. Претензий нет.

– Хорошие у Вас в роте ребята, – согласился старший политрук. – Большинство – из «обстрелянных». Впрочем, – уточнил он, как бы спохватившись, – и командиры молодцы. Кстати сказать, такое же мнение о роте и у нашего командира батальона. Мы только сегодня об этом говорили.

– Спасибо, товарищ старший политрук. Стараемся, как можем.

– Вы знаете, что у нас послезавтра партсобрание батальона?

– Да. Объявление читал. Но я же не коммунист.

– Ничего. Собрание открытое. Кстати, Вы лично не собираетесь вступать в ряды партии?

Красновский улыбнулся: комиссар словно прочитал его мысли. И пока сам он лишь находился на подступах к вопросу «быть или не быть», за него уже решили его. Неужели все так просто?

– Желание есть. Только ведь я пока ничего не совершил такого, чтобы получить право стать коммунистом, – высказал он свои сомнения. Почему же «ничего»? – возразил комиссар. Успехи роты в боевой и политической подготовке это и Ваши успехи. К тому же и политрук, и командир роты говорят, что Вы хорошо ладите со всеми бойцами и командирами роты. Все Вас уважают. Да и с полка резерва начсостава, откуда Вы прибыли к нам, поступила очень хорошая характеристика. Ну, а как Вы несли свою службу в пути следования эшелона это и мне и командиру батальона хорошо известно. Так что у Вас имеются все основания со спокойной совестью писать заявление о приеме кандидатом в члены ВКПб.

– Спасибо за доверие. Только все это как-то неожиданно. Я и с Уставом партии еще не ознакомился.

– Почему неожиданно? Скоро бой. Так что все очень даже кстати. А что касается Устава партии, то и с Уставом, и с Программой партии за эти два дня Вы постарайтесь познакомиться повнимательнее. Я поручу политруку Вашей роты помочь Вам разобраться в тех вопросах, которые покажутся непонятными, с командиром батальона верим, что и в бою Вы и Ваша рота будут в числе лучших.

Красновский поблагодарил комиссара и согласился подать заявление.

– Вот и хорошо! – одобрил его решение старший политрук. – Тогда пиши заявление. И, достав из планшетки лист бумаги и химический карандаш, он протянул их воентехнику. Тот здесь же, прямо на крыле танка, написал заявление в парторганизацию танкового батальона с просьбой принять его кандидатом в члены ВКПб. Цель этой просьбы была сформулирована весьма лаконично, но выразительно: «Хочу в бой идти коммунистом!».

Разговор с комиссаром состоялся как раз в период весьма успешных боевых действий войск Юго-Западного фронта. В это время была завершена Елецкая наступательная операция наших войск, в ходе которой они заставили врага отступить в западном и северо-западном направлениях; сумели навязать ему тяжелые бои, окружить и разгромить в верховьях реки Сосны 34-ю и 45-ю стрелковые дивизии, а также 34-й армейский корпус немцев. Продвинувшись на 80–100 километров, наши войска заняли Елец и Ефремов, Орехово, Россошное, Шатилово: перерезали дорогу: Москва – Касторное Валуйки (от Волово до Ельца) и вышли на рубеж: Волово – Хомутово – Ливны – Вышнеольшанское.

Настроение у бойцов и командиров было приподнятое. Все обсуждали события последних дней, восторгались героическим действиями наших боевых соединений и прежде всего действиями конников генерал-майора Л. М. Доватора, который, разгромив 78-ю пехотную дивизию немцев в Загорье и Софинихе, вышел в тыл врага в районе озера Тростянского.

Надо все же признать, что довольно скоро восторги сменились тяжелой печалью. Началось с того, что при форсировании реки Руза в районе Толбувино. Палашкино, встретив яростное сопротивление немцев, 19 декабря 1942 года погиб генерал Доватор. Фронтовая обстановка на данном участке боевых действий в это время складывалась примерно так: 3 января 1942 года началась Курско-Обоянская наступательная операция войск Юго-Западного фронта против 6-й армии противника, которая завершилась 26 января. Одновременно с этим 18 января 1944 года началась Барвенковско-Лозовская наступательная операция войск Юго-Западного и Южного фронтов против немецко-фашистских войск 6-й и 17-й армии, 1-й танковой армии и итальянского экспедиционного корпуса. Прорвана оборона между Балаклеей и Артемовском, развивалось наступление в сторону Запорожья с выходом в тыл Донбасс–Таганрог целью отрезать группировке врага путь отхода на Запад. 24 января продолжалось успешное развитие Барвенковско-Лозовской операции по разгрому крупной вражеской группировки. Освобожден город и железно-дорожный узел Барвенкова. К 26 января завершилась Курско-Обоянская операция против 6-й армии, в ходе которой нанесен удар в полосе 70–80 км. Наши части смогли продвинуться на 15–20 км и окружили часть вражеских войск в г. Обоянь. Однако противник нанес энергичный контрудар со стороны Курска и Харькова и оттеснил наши войска в исходное положение. Между тем, развивая боевые действия в ходе Барвенковско-Лозовской операции, войска Юго-Западного фронта освободили город и крупный железнодорожный узел Лозовую. Захватив на правом берегу Северного Донца Изюм-Барвенковский плацдарм, наши войска освободили свыше 400 населенных пунктов и продвинулись на глубину до 90 и по фронту в 110 км, образовав выступ между Балаклеей, Лозовой и Славянском, удобный для последующего удара во фланг Харьков-Донбасской группировки врага. И хотя были разгромлены 3-я дивизия и нанесено поражение 5-й дивизии врага, расширить прорыв нашим войскам не удалось.