Тернистый путь мечты

Колхозники и, особенно, друзья детства – Егор Наумченко и Яша Протасов, а также многие бывшие одноклассники, с интересом рассматривали возмужавшего Красновского и ладно сидящий на нем мундир танкиста, задавали ему множество, приличествующих случаю, вопросов, Многие приглашали в гости. На вопросы Красновский отвечал обстоятельно, от приглашений вежливо отказывался. Девушки же, в том числе и те, которые когда-то, свыше двух лет назад, встречали его, бледного и худого, в потрепанном пальтишке и растоптанных лаптях, с восторгом «обстреливали» его сейчас своими лучистыми взорами, одаривая нежными улыбками. Еще бы, ведь сейчас перед ними был не «гадкий утенок», а рослый и красивый, бравый «лебедь» в форме боевого командира Красной Армии, с двумя «кубиками» на петлицах френча, перетянутого новенькими, поскрипывающими ремнями.

Заметив его в окружении бывших насмешниц, Федосья Евсеевна Самусенко («Самусенчиха»), не замедлила отвести душу: «Ну, што я вам казала, пустосмешки, коли вы хихикали, встретив со мною этого хлопца? Вот якие наши брянские ребята!».

Конечно, и Федосья Евсеевна, цыкая когда-то на молоденьких девочек, не предполагала, что этот, в полном смысле «гадкий утенок», может стать таким вот славным «лебедем». Но, отдадим ей должное: именно она, вроде бы предсказала тогда такую метаморфозу. И поэтому сейчас с гордостью подчеркивала свою «причастность» ко всему, что соответствовало данному случаю.

Что касается Вани, то, чего греха таить, ему было приятно и радостно все это слышать, Тем более, что «всего этого» он сумел добиться сам, честно и старательно идя к цели. Впрочем, тем же отличалась и вся его последующая жизнь:

«Трудом,

трудом,

трудом упорным,

Всю жизнь свою

я с боем

брал!», –

скажет он позднее в одном из своих стихотворений,

***

Время отпуска у Красновского было недолгим. Возможно потому и бежало оно так стремительно. Впрочем, на отдых, как известно, всегда не хватает времени. Ну, а если тебе где-то под двадцать, – тем более. А между тем, Ване непременно надо было побывать в Каховке. Встретиться с учителями и бывшими одноклассниками. Правда, закончив в этом году среднюю школу, некоторые из ребят могли куда-то выехать из города, но часть из них он надеялся встретить в Каховке.

Была у него и еще одна, скрытая ото всех, мечта. «Мечта» эта бередила его покой в училище, а еще больше сейчас, когда он находился всего лишь в шестидесяти восьми километрах от нее. «Мечтой» пленилось воображение, она согревала душу молодого человека. И являлась «мечтой» Олимпиада Дашкова. Заметил он ее в прошлом году, когда побывал здесь, закончив первый курс училища. Курсантам после первого года обучения предстояли летне-осенние учения, поэтому в отпуск их отпустили раньше обычного, так что Баня мог встретить всех одноклассников в школе. В это время он и увидел на переменке на школьном дворе девчонку, настолько милую и нежную, что не мог отвести от нее взора. А когда они встретились глазами, оба вспыхнули огненным румянцем и…, похоже, «сгорели». Вероятно, это и было то самое чувство, которое именуют столь трогательно и нежно: «Первая любовь!». Точь в точь как в «Руслане и Людмиле» А. С. Пушкина:

«И я любовь узнал душой

С ее небесною отрадой,

С ее мучительной тоской».

Не встречая эту девушку прежде, Ваня спросил у своего приятеля Нюмы Шахновича:

– Кто эта милая чернобровая красавица с длинной и пышной косой?

Нюма улыбнулся: «А ты разве ее не знаешь? Это же Олимпиада Дашкова, из восьмого класса. В нашей школе первый год. Девочка скромная, гордая, независимая. На нее и многие наши десятиклассники заглядываются. Хочешь, познакомлю?».

– Спасибо, друг. Не надо.

Ваня не любил таких бестактных знакомств и решил сделать это более скромно. Поэтому, когда раздался звонок на урок и все направились в свои классы, он подошел к расписанию занятий. В восьмом классе литература. Учитель Николай Никитич Иванец. Как-то все получилось неожиданно быстро: навстречу ему шел Николай Никитич, с которым они уже встречались сегодня.

– Ну, что, Ваня, общаетесь со своими бывшими одноклассниками?

– Да. Уже видел почти всех… Николай Никитич, – обратился он к учителю, а можно к Вам на урок в восьмой класс? Вы же знаете, как я любил литературу. – явно слукавил Ваня.

– Ну, что ж, пойдемте!

Пропустив Ваню в дверь и поздоровавшись с учениками, Николай Никитич предложил ему сесть за одну из свободных парт, а сам объявил: «У нас сегодня гость бывший наш ученик, а ныне курсант Саратовского танкового училища. Это – один из лучших моих учеников прошлогоднего восьмого класса».

Смущенный похвалой, Ваня сел и сразу же, отыскав глазами Олимпиаду, стал рассматривать ее профиль. Учитель проследовал взглядом за ним, улыбнулся и начал урок. Проверка пройденного строилась на хорошо известной Ване методике: Николай Никитич спрашивал одного из учеников, а дополняли и уточняли его ответ другие. В роли такого «оппонента» в восьмом классе прошлого года выступал он, Ваня; сейчас же Николай Никитич все чаще апеллировал к Дашковой. Кажется, мудрый наставник, разгадав «любовь Красновского к литературе», решил показать ему, что она (не литература, конечно, а та, ради которой Ваня решил «повторить пройденное»), – вполне достойна его внимания. И чтобы позволить ему убедиться в этом, он вызвал Дашкову к доске для самостоятельного ответа. Отвечала она, видимо, безупречно, судя по вниманию одноклассников и одобрению учителя. Ваня же, любуясь Липой, не слышал ее ответа. Его слух включился лишь тогда, когда учитель, похвалив ее за прекрасный ответ, объявил и выставил в классный журнал «отлично». Возвращаясь на место, Олимпиада мельком взглянула в сторону «гостя» и смущенная села на свое место. Все это вызвало у Красновского прилив нежных чувств. Во всяком случае, ничего подобного он никогда не испытывал. В этот миг ему казалось, что у него, как у лермонтовского Демона: «…было все: любовь, страданье, упрек с последнею мольбой… и "прощанье с жизнью молодой… "». С этой минуты в его жизнь входило что-то новое и пока еще непонятное ему.

…Вот какие чувства волновали сейчас Красновского. Ему непременно надо было съездить в Каховку. Если не встретить Олимпиаду, то хотя бы побывать в школе, где он виделся с нею первый раз. Видимо, понимая его состояние, Андрей Григорьевич как-то вечером, за ужином, сказал:

– Наша колхозная машина пойдет завтра утром в Каховку. Тебе, Левонович, не надо съездить туда?

Сестра Поля, упреждая ответ Вани, сердито возразила:

– Пусть отдыхает дома. Зачем ездить по жаре, пыль глотать!

Мама промолчала. Ваня отвел возражения сестры:

– Надо увидеть ребят. Закончив десятилетку, многие из них в этом году разъедутся. Не известно, когда еще увидимся?

– Пускай съездит, – примирила всех мать.

***

Сойдя с машины возле печально знаменитого для него каховского базара, Красновский пересек его с края до края, взглянув на стену навесов, возле которых испытывал когда-то свое «воровское» счастье приобщения к «искусству» карманников, хотя и был изгнан из воровской шайки, как не оправдавший ее доверия. Усмехнулся: «Вот бы удивились сейчас те самые пацаны, с которыми выходил на "задание", если бы встретился с ними». Он даже глазами поискал, не видно ли их где-то? Минуя базар, хотел зайти к Шахновичу – он жил рядом, или в фотографию к отцу Гриши Гуревича, которая находилась здесь же, но решил в первую очередь побывать в школе, а потом уже делать визиты к друзьям – одноклассникам.

Хотя школьники в июле были на каникулах, для учителей и директора школы начиналась очередная «четверть» – ремонт ее помещений и классных комнат. И поэтому он был уверен, что кого-то из них непременно встретит. Так оно и получилось. Первым встретился «Марич» (Марк Григорьевич Гринберг), директор школы. Слегка подслеповатый, он не сразу узнал этого щеголеватого военного.

– Марк Григорьевич, здравствуйте! – поприветствовал его Ваня.

И, видя, как тот пристально рассматривает его, помог вспомнить, – Красновский я. Разве не узнали?

– Красновский! – ответил он утвердительно. – Как же, узнал. Только Вы сейчас такой…, – он подыскивал наиболее подходящее слово для определения и, улыбнувшись сквозь очки, добавил, эффектный, что ли. Узнать Вас не так просто.

Затем он, вместо ответа на приветствие, громко прокричал в раскрытую дверь кабинета:

– Николай Никитич! Николай Никитич! Пойдите-ка посмотрите, кто это к нам пожаловал!

Радостный и довольный, в рабочем халате, надетом поверх рубашки, из одной из классов вышел завуч школы, на ходу вытирая руки платочком. Оказывается, он увидел гостя из окна ремонтируемого помещения.

– Хо-р-рош! Ничего не скажешь, выразил он свое восхищение гостю. Это какое же у Вас звание?

Красновский ответил. Завязался разговор. Следовали один за другим вопросы «Марича» и Николая Никитича. Подходили и другие учителя. Услышав разговор внизу, спустилась со второго этажа «Зиночка». Так называли школьники учительницу химии, Зинаиду Феоктистовну Воробьеву. Она была самой молодой из учителей, да к тому же еще и девушка. Потому и «Зиночка». Взглянув на Красновского, «Зиночка» отметила про себя: «Недурен!». Ваня поклонился ей, но она протянула ему руку и, улыбаясь, заметила: «Ну, да Вы сейчас настоящий молодой человек!». Впрочем, сам «настоящий молодой человек» не был уверен, что она помнит его. Во-первых, потому что преподавала она в их классе только одно полугодие; во-вторых, относился он к ее предмету без особого энтузиазма. А что касается ее приятной внешности и фигуры, то эти прелести в то время у мальчишки не вызывали еще каких-либо эмоций.

«Круги» от приезда «симпатичного военного», бывшего ученика школы, расходились все шире. Стали приходить и некоторые одноклассники. Татьяна Николаевна, жена завуча, услышав веселый шум во дворе школы (а жили они все так же на его территории) подошла и безо всяких церемоний заключила Ваню в объятья. После той «базарной» истории, когда он определен был к ним на временный постой и находился под ее эгидой, Татьяна Николаевна считала Ваню своим, родным. Не скрывал радости от встречи с нею и Красновский. Правда, к Иванцам он хотел зайти особо, чтобы побыть с ними вместе подольше.

Вслед за учителями пришли Нюма Шахнович и Гриша Гуревич, которые попутно прихватили с собой Гроссман Дору. Нюме сказал Гриша, а он узнал от отца, который видел Ваню, когда тот проходил мимо его фотографии. Подходили и другие школьники. Разговор затянулся. Нома, улучив момент, спросил:

– Липу видел?

– Нет. Хотел бы увидеть.

Гриша подслушал разговор:

– К вечеру мы обеспечим тебе встречу с нею…

– Ну, хватит там шептаться! – вмешалась Татьяна Николаевна. – Ване надо покушать, отдохнуть с дороги.

– Он пойдет к нам, – вмешался Нюма. – Родители ждут.

– Извини, Нюма. Я, конечно, приду к вам. Но сейчас хочу побыть с Татьяной Николаевной и Николаем Никитичем. Привет родным!

Татьяна Николаевна, взяв Ваню под руку, попыталась увести его домой. С ними направился и Николай Никитич.

Вы долго будете в Каховке? – спросил Марк Григорьевич.

Несколько дней. Я обязательно еще зайду к Вам, Марк Григорьевич, если разрешите. Передайте от меня привет Чаре Львовне.

– Спасибо. Только заходите-ка Вы ко мне домой. Там и с Чарой Львовной встретитесь.

Ваня поблагодарил директора школы за приглашение, заверив его, что непременно зайдет к ним.

Татьяна Николаевна и Николай Никитич увели Ваню к себе, а Нюма и Гриша «понесли» новость дальше, надеясь к вечеру «организовать» ему встречу с Олимпиадой. Впрочем, заверения друзей были, пожалуй, несколько опрометчивыми. Олимпиада жила у тети в Каховке; ее родители где-то в районе. Так что ее можно было и не найти в городе.

***

Супруги Иванцы, предложив Ване снять френч и помыть руки, усадили его за стол. Татьяна Николаевна налила всем наваристого украинского борща, когда-то так полюбившегося гостю, и показала Николаю Никитичу глазами в сторону буфета. Хозяин робко спросил Ваню:

– А может быть по рюмочке, по случаю встречи?

– Спасибо. Мне не надо. Не пью.

– Молодец, Ваня! – похвалил Учитель. – А ведь я, грешным делом, боялся услышать положительный ответ. Хотя и подумал: хлопец уже взрослый, командир Красной Армии. Может Армия и выпивать научила?

– Что Вы, Николай Никитич, Армия, как и школа, плохому не научат. Тем более, что я не просто боец Красной Армии, а ее командир. Хороши были бы командиры-воспитатели, если бы они увлекались спиртным! Так что увольте.

– Добрые порядки в Вашем училище, – похвалила Татьяна Николаевна.

– Не только в нашем, – уточнил Красновский. – Такой порядок определен уставами Красной Армии и заведен во всех училищах и воинских частях. А в наших танковых войсках тем более. Тут двойная ответственность: и за технику, и за людей, управляющих ею. В том и другом случае нужна трезвая голова…

О многом говорили они еще за столом. А когда обед подошел к концу, Татьяна Николаевна, постелив постель, предложила гостю отдохнуть.

Неблизкая дорога, радость встречи, впечатления дня и, наконец, сытный обед и приятная беседа сделали свое дело: Ваня глубоко и безмятежно уснул. К тому же, окна комнаты, в которой его уложили, были занавешены от солнца и мух, в помещении поддерживалась приятная прохлада. Спал Ваня не менее полутора часов и проснулся уже далеко за полдень. Через закрытую дверь услышал разговор. Среди других голосов узнал голос Нюмы Шахновича.

Когда он оделся и вышел, извиняясь, что заставил ждать, Нюма сказал, что он только пришел, что «все обстоит хорошо» (это сигнал для Вани) и что родители послали его за ним, строго наказав, без него не возвращаться. «Борис в отъезде. Его комната свободна, так что у нас и заночуешь», заключил Нюма.

Красновский попросил милую Татьяну Николаевну уважить просьбу Шахновичей родителей Нюмы, а Николай Николаевич, расшифровав нехитрый код конспирантов «все обстоит хорошо», понял: видимо это что-то из прошлогодней «любви к литературе» и поторопился упредить ответ супруги:

– Конечно, конечно. Мы не будем возражать с Татьяной Николаевной и многозначительно посмотрел в ее сторону. Они поняли друг друга.

– Вы зайдете еще, Ваня? – спросила Татьяна Николаевна.

– Непременно, последовал ответ…

Не успели друзья выйти из квартиры, как Нюма поведал о том, что удалось сделать:

– Был у липиной тетки. К счастью, тетки дома не было. Но нет и Липы в Каховке. Застал девочку, теткину дочку, почти ровесницу Липы. Стал просить, чтобы она любым путем вызвала к вечеру Липу в Каховку. Сказал, что это в интересах Липы.

– Ну, а она?

– Знаешь, что она сказала? Она усмехнулась и как-то буднично просто спросила: «Ваня приехал?». Я был ошеломлен. Ты же говорил, что не переписывался с нею.

– Я и сейчас могу повторить то же. Я даже адреса ее не знаю: ни в Каховке, ни в районе.

– Значит она верила в вашу встречу. Ждала. Жила надеждой.

– И что же ты ответил?

– Сказал правду.

– А она?

– Сказала: «Вечером Липа будет в Каховке. Пусть Ваня ждет ее в скверике возле кинотеатра».

– Спасибо, друг! – пожал Красновский руку Нюмы.

– А теперь, пока у нас есть еще время до вечера, пойдем к нам. Не станешь же ты представляться моим родителям поздно ночью, когда вернешься со свидания. Впрочем, им не придется ждать тебя ночью. Вход в комнату Бориса со двора. Я отдам тебе ключ, и ты придешь тогда, когда тебе удобно будет. Собак во дворе мы не держим.

Действительно, все складывалось хорошо.

***

После душевной и теплой встречи с родителями Нюмы, ребята ушли в город. Походили по главной улице возле кинотеатра, зашли в скверик. Поскольку уже стемнело, выбрали такое место, с которого хорошо просматривался вход в скверик. Как только Липа вошла в него, Нюма ушел, чтобы не мешать встрече, не смущать их. Олимпиада раза два посмотрела назад. «Вероятно, подумал Ваня, пришла не одна. Скорее всего с теткиной дочкой, которая захотела увидеть ее Ваню». Красновский встал со скамейки и пошел навстречу. То ли темно уже было, то ли военная форма так изменила Ваню (да и видела она его лишь один раз, год назад, да и то бегло), но Липа его не узнала. К тому же и она заметно повзрослела, по-девичьи сложилась – южанка все же, и выглядела сейчас более милой, нежной, неотразимо красивой.

– Здравствуй, Липа! – приветствовал ее негромко Ваня. Улыбнулся и первым протянул ей руку.

Дашкова несколько смутилась и покраснела. Даже в полумраке вечера был заметен яркий румянец, обагривший ее лицо. Она протянула ему свою крохотную нежную руку, которая как-то неестественно, словно пугливая птичка, трепыхалась в его ладони. Чтобы как-то унять эту предательскую дрожь, Липа попыталась высвободить свою руку. И опять посмотрела в сторону ворот. Определенно там кто-то наблюдал за ними. И это смущало ее еще больше.

Ваня освободил ее руку, и они пошли рядом в глубь садика, скрываясь под сенью роскошной шелковицы. А затем, обогнув квартал, вышли на главую улицу. Оба молчали, терзаясь своей растерянностью. На поворотах она искоса поглядывала на своего друга, радуясь встрече любуясь его, заметно возмужавшим лицом, статной выправкой и красивой военной формой. Отметила про себя: «Не зря ждала. Он достоин того». Он также уже с первых секунд встречи отметил прекрасные перемены в ней и, поглядывая, любовался ею. А от прикосновения к ее руке, его прошибал какой-то магнетический озноб. Думая каждый о своем, оба они испытывали неловкость от того, что молчали. Смелее оказалась Липа:

– Вы долго будете в Каховке? – спросила она Ваню, произнеся первую за год их негласного знакомства фразу.

– Дня два задержусь, – радостно ответил он, довольный, что наконец-то они заговорили.

И то – хорошо, – улыбнулась девушка.

– Как я рад, Липа, что Вы пришли! – признался Ваня…

Понемногу они разговорились. Олимпиада спрашивала, где его родственники, куда получил назначение после училища? Удивилась и даже как-то обрадовалась, когда он назвал Нарофоминск Московского военного округа.

Ваня спросил, как идут ее школьные дела, чем занята сейчас, как ей удалось приехать так быстро из района в Каховку?

Олимпиада сообщила, что девятый класс закончила на «отлично». Сейчас помогает родителям по дому, в огороде. А приехала быстро потому, что Галка, ее двоюродная сестра, с которой разговаривал Шахнович, позвонила ее отцу на работу. А так как разговаривала она с кем-то из сослуживцев отца, попросила передать ему, чтобы я срочно, сегодня же, приехала в Каховку. Встревоженный отец побежал домой и отправил меня последним автобусом. «Знал бы он, куда и зачем отправлял меня так спешно!», – засмеялась Липа.

Спасибо, что приехали. Я очень рад! – еще раз признался Ваня.

– И я рада. Только уже поздно. Мне надо идти. Тетка строгая. Будет ругать нас с Галкой, если придем поздно.

– Я провожу Вас.

– Не надо. Меня ждет Галка.

– Тогда – до завтра?

– Хорошо. А когда мы встретимся?

– Днем я обещал зайти домой к Маричу. Он приглашал. Ну и, если будет время, встречу кое-кого из ребят. С шахновичами пообщаюсь. Зайду еще к Николаю Никитичу… Если хотите, я никуда не пойду, и мы встретимся утром, чтобы весь день быть вместе?

– Нет, возразила Олимпиада. С утра мне неудобно уходить. Тетка может подумать что-то неладное, насторожится, начнет расспрашивать, выяснять причины. Справляйте лучше все свои дела, а после обеда мы отпросимся у тетки. Скажем, что надо навестить подругу. Думаю, что она возражать не станет.

– Хорошо. Где и когда точно мы встретимся?

– Ждите в скверике на той же скамейке. Приду в три часа дня.

Нежно пожав друг другу руки, они разошлись радостные и довольные.

***

Первые полдня тянулись для милых влюбленных томительно долго. Олимпиаде, не без помощи Галки, удалось притупить бдительность строгой тетки. Помог надуманный предлог о подруге, которая якобы вернулась из Киева и привезла короб новостей. А чтобы не волновать тетку поздним возвращением, слукавили: сказали, что пойдут в кино на последний сеанс. Обманывать, конечно, неприлично, но что сказала бы тетка, если бы узнала, что племянница, не успев закончить девять классов, уже встречается с каким-то военным?! Так что простим юным плутовкам их наивную ложь.

Волновался и рыцарь, дожидаясь своей дамы… Но вот они встретились в условленном месте и, посидев немного на «своей» скамейке, отправились на высокий берег Днепра, который, как утверждает великий кобзарь, всегда «чуден при тихой погоде».

Весь вечер они были вместе. Гуляли по набережной, обнимались, ласкали друг друга. И здесь же, на берегу, в тенистом сквере акаций, под серебристым сиянием Луны он поцеловал ее в губы… Это был первый поцелуй в его жизни! Он вызвал необычное смущение, трепетное волнение сердца и какую-то приятную дрожь во всем теле. Стесняясь своей нескромной решительности, он в то же время боялся обидеть подругу своим неумелым поцелуем. Впрочем, он и не знал толком, так ли надо целовать? Знал только, что ему было необычайно приятно и радостно!

Заметим, кстати, что этот первый в жизни нашего героя поцелуй, произвел на него такое потрясающе нежное и волнительное впечатление, вызвал к жизни такие глубокие и чистые чувства и душевные порывы, что он сразу же, после той незабываемой встречи, написал такие милые и нежные стихи, что даже совершенно не владея искусством и техникой стихосложения, они и до сего времени не подверглись каким-либо правкам и уточнениям. Вот их содержание:

Первый поцелуй

Тихий вечер. Лазурные воды

Золотит, отражаясь Луна.

Юность наша – чудесные годы!

На скамейке вдвоем: я – она.

Робкий шепот. Прижатые плечи

Согревают друг друга теплом

И лихой магнетический трепет

Держит нас в напряженье своем.

Мы притихли, и в милом забвенье,

Дрожь стараясь хоть как-то унять,

Поборов свою робость, смущенье,

Попытались друг друга обнять.

Неумело, порывисто, страстно

В бездну чувств ошалело шагнув,

Заключил я подругу в объятья

И к губам ее нежным прильнул…

О, великое чудо природы

Первый, чистый, святой поцелуй!

Ты как пламя сердечной свободы,

Как бурлящий родник светлых струй.

Ты – один в своем вечном начале –

Сам начало великих начал;

Ты источник любви и печали…

Горе тем, кто тебя не познал!

Каховка,

1940 г.

***

К сожалению, довольно скоро началась Великая Отечественная война советского народа с немецко-фашистскими захватчиками, которая внесла существенные коррективы во взаимоотношения и наших влюбленных, в их клятву о вечной любви и дружбе. И хотя Красновский и сейчас, в канун своего 77-летия, бережно хранит память о Дашковой и трепет влюбленного сердца, обожженного страстью первого поцелуя, – он проживает свою старость в полном одиночестве…

Прав был А. И. Герцен: «горе тому, кто не испытал первый поцелуй!». Но, добавим от себя: еще большее горе тому, для кого он стал и последним страстным поцелуем любви…

ФРОНТОВЫЕ БУДНИ

У ИСТОКОВ ПОБЕДЫ

О первичном воинском звании, месте службы и армейской должности выпускникам 2-го Саратовского танкового училища было объявлено на соответствующем построении. Впрочем, по неофициальным данным, они уже давно знали, что большинство из них будет направлено в Забайкальский военный округ, в Читу, и лишь немногие в Московский военный округ. Получив такую информацию, батальонные острословы сразу же «выстрелили» ею в форме шуточного заклинания: «Чи та – чи не та?», которое затем повторялось почти всеми выпускниками вплоть до объявления приказа Наркома обороны СССР маршала Советского Союза С. К. Тимошенко. Красновский – не исключение. И хотя армейская служба, как известно, везде одинаково почетна, кого же не манила к себе Москва? Впрочем, как выяснилось позднее, ему можно было не волноваться: в столичный военный округ направлялись преимущественно выпускники, закончившие училище на отлично и по 1-му разряду. Он был в числе последних. Но все это позднее, а пока…

Прибыв в отдел кадров дивизии после отпуска, проведенного в кругу родных и близких, и узнав о зачислении его танковым техником второго батальона 27-го танкового полка, Красновский приступил к выполнению своих служебных обязанностей. Конечно, учеба имела мало общего с воинской службой в боевой части. «Беспечные» курсантские будни вспоминались теперь как какая-то «золотая» пора юности, где если и приходилось за что-то отвечать, так только за самого себя. Служба в части как бы поднимала тебя на две-три головы выше той самой «золотой» поры. Здесь, оставаясь все тем же добросовестным, честным и оперативным исполнителем приказов других, ты становишься индивидуальностью, организатором и командиром, отвечающим и за состояние вверенной тебе техники, и за боевой дух, физическое и морально-политическое состояние подчиненных. Ну, а если вспомнить, что Красновский взвалил на свои плечи этот нелегкий груз в неполных девятнадцать, ему можно, пожалуй, посочувствовать. Правда, командование части было удовлетворено его работой. В канун войны, отмечая успехи Красновского в служебных делах, оно назначило его командиром отдельного электротехнического взвода полка.