Тернистый путь мечты

Иван Наумченко

Тернистый путь мечты

Выбор сделан

Шел 1938-й год. В один из майских дней в Каховскую среднюю школу № 2 имени Серго Орджоникидзе пришел майор – военный комиссар района. Пришел, чтобы пригласить ребят-старшеклассников продолжить свою учебу в военных училищах страны. Майор весьма красноречиво рассказывал им о Красной Армии, ее ратных делах и буднях, о боевой подготовке командиров; о патриотизме, военной романтике и героизме. Не забыл он упомянуть и о прекрасной военной форме, которая, подчеркнул он, улыбаясь, так нравится девушкам…

Майора можно было понять: до того как зайти в восьмой класс, в котором учился и герой нашей книги Ваня Красновский, он уже пробовал свое красноречие и в девятом, и в десятом – и везде безрезультатно. Желающих променять беспечную детскую «вольницу» на казарменный порядок и дисциплину (а именно это прежде всего удерживало юношей) пока не нашлось. А ведь ему (и майор не скрывал этого) надо было «выполнить спущенный райвоенкомату план направления в училища абитуриентов».

Слушая майора, большинство одноклассников, да и сам майор, с надеждой посматривали на рослого Абрашу Карлина, на более старших одноклассников – Павла Земнухина, Ивана Радченко, Дмитрия Скугарева. На Красновского же никто не смотрел. Да и сам он, даже мысленно, не решался «примерить» к своей фигуре военную форму. Был он неброским, худеньким и небольшого роста. Таких, по ученическим представлениям, в военные училища, «на командиров», не берут.

Не останавливал своего наблюдательного взора на нем и майор – Красновский его не интересовал. А вот Красновскому было жаль майора. Так старательно и популярно описывал он прелести командирской службы, так искренне просил ребят откликнуться на его призыв, – и так безразличны были они ко всем его, казалось бы, весьма убедительным и понятным доводам.

– Да что же это у вас за школа такая? – удивлялся майор. – «Ни одного желающего стать военным командиром. Из других школ старшеклассники сами пишут и приходят в военкомат, просят направить их в военные училища. А вас даже уговорить нельзя?».

А действительно, чем объяснить такое положение?

Однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя. Вероятно, главной причиной подобного отношения к майорским призывам являлась слабость военной подготовки школьников, которая в этой школе просто не проводилась в то время. Не удивительно, что даже ее выпускники имели весьма поверхностное представление о многих вопросах армейской жизни, учебы в военных училищах в частности. Почти полным профаном в этих вопросах считал себя и Ваня Красновский. Ни в седьмом классе Новодроковской сельской школы, ни в названном классе Каховской школы никаких сведений по всем этим вопросам он не получал. Негативная реакция восьмиклассников на беседу майора объяснялась также и тем, что многие из них в свои детские годы и не стремились пока к учебе в военных училищах. Сказалась в какой-то мере и специфика контингента учащихся данной школы.

Все дело в том, что в Каховке было две средних школы: № 1 имени Николая Островского с украинским языком преподавания и № 2 имени Серго Орджоникидзе, в которую поступали все, кто желал учиться на русском языке. Впрочем, право обучения на русском языке СШ № 2 получила недавно, года два назад. В прошлом она была чуть ли не единственной в стране еврейской школой. Не случайно большинство ее старшеклассников еврейской национальности. Чего греха таить, не многие из мальчишек этой школы стремились облачиться, даже в очень красивую, как утверждал майор, военную форму, тем более после восьмого класса. Да если бы они и пожелали это сделать, едва ли одобрили их решение родители, которых вполне устраивала спокойная цивильная жизнь их детей. Для многих из них все возвышенно героическое в данное время заключалось разве что в мажорной светловской песне о Каховке:

Гремели атаки и пули звенели

И ровно строчил пулемет…

И девушка наша в походной шинели

Горящей Каховкой идет.

Хотя и в ней больше всего им импонировал рефрен: «Мы – мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Видно, сгущавшиеся в то время над Европой и над всем миром тучи войны тревожили пока еще немногих каховчан и воспринимались ими как нечто отдаленное, мело их касающееся. Да и зачем нужна была их детям эта самая «военная романтика»? Многих из них вполне устраивала мирная жизнь каховского обывателя. Рыбы в днепровских лиманах много, всякой птицей-дичью знаменитый каховский базар завален сполна; виноград, арбузы, дыни, разные другие фрукты-овощи им регулярно привозят и продают по дешевке щедрые колхозники Херсонщины. Были бы деньги. А деньги у большинства каховчан водились: одни неплохо зарабатывали; другие имели приличное подсобное хозяйство с садом, огородом; третьи промышляли разными ремеслами и т.п. Для взрослых здесь – сытая безбедная жизнь; для детворы – приволье; много солнца и тепла, прекрасные речные просторы, рыбалка. Наконец, нерешительность многих ребят объяснялась и тем, что они не приучены были принимать самостоятельные решения. Майор же требовал от них сделать это сейчас, не откладывая на потом.

Наблюдая за усердием майора и негативной реакцией своих одноклассников, Красновский, пожалуй, впервые в своей жизни задумался о собственной роли и месте в обществе: «А действительно, кому же защищать Родину, если все будут так старательно держаться за мамкины юбки?». Беспокоила его и другая, не менее серьезная, самоутверждающая мысль «Хватит неустроенной сиротской жизни в качестве нахлебника у сестры: у нее и своих четыре рта!». Волновало, наконец, и чисто юношеское самолюбие: «Что же я не одолею программу военного училища? Другие же справляются с нею! Чем я хуже их? Строг порядок и дисциплина в училище? Так это же – лучше, чем разболтанность и распущенность!».

От всех этих мыслей потеплело на душе у Красновского. Появилась уверенность в самом себе, желание рискнуть. Как бы ища поддержки своим намерениям, он посмотрел в сторону своих друзей – Шуры и Бодары. Девочки понимающе улыбнулись ему. Правда, сосед по парте, Нюма Шахнович, заметив намерение Вани поднять руку, предостерег: «Брось! Не для тебя это!». Но возражение друга лишь укрепило его решимость. Он смело встал за партой.

Майор не сразу заметил его. Да и разговаривал он, обращаясь преимущественно к Павлу Земнухину, Ивану Радченко, Абраше Карлину и Мите Скугареву. И поэтому вставшего из-за парты Ваню он заметил лишь тогда, когда Беба Шульман, Абраша Грибун и другие шумно среагировали насмешливой репликой: «О! Иван хочет быть красным командиром?». Этот дружный иронический хор не смутил его, и он продолжал стоять.

– Вы? – удивился и майор, явно не веря своим глазам. Да и было чему удивляться, взглянув на этого щуплого, болезненного вида подростка. – «Это что еще за явление? – неприязненно подумал про себя майор. Ему бы еще в ляльки играть! Но ведь план набора трещит, – возьмешь кого угодно. Пусть, – согласился он. – Для массовости набора сойдет. На безрыбье, как говорится, и рак – рыба».

– Н-ну, хо-ро-шо-о, – сказал он как-то нерешительно, вызвав новую волну насмешливых реплик все тех же зубоскалов.

Это возмутило Бодару. Резко встав из-за парты и, встряхнув своей красивой головой, увенчанной пышной каштановой косой, она гневно осадила развеселившихся насмешников:

– Чего раскудахтались! Стыдно, что у самих не хватило смелости? Эх вы, трусы! А еще мужчинами называетесь!

Ее поддержала Шура. Все притихли. Майор оценил ситуацию и более уважительно спросил Ваню:

– Как Ваша фамилия?

– Красновский! – последовал ответ.

В это время зазвонил звонок с урока.

– А ты – решительный. Настоял на своем. Молодец! – похвалил Нюма.

Ваня усмехнулся: только что отговаривал, а теперь – хвалит…

В перерыв майор подошел к Красновскому и спросил, знает ли он, где находится райвоенкомат? Тот ответил, что знает, так как сам живет рядом с военкоматом, у дяди, на больничном дворе.

– Хорошо, – сказал майор и обратился к нему по-военному: «Товарищ Красновский! Приходите завтра к 9.00 в военкомат. Там и поговорим. Я попрошу директора школы, чтобы он отпустил Вас с первых уроков.

– Спасибо, товарищ майор. Приду.

– Не забудьте: в 9.00, – уточнил еще раз военком.

Впрочем, большинство одноклассников, кажется, не приняли всерьез решение Красновского. А Абраша Грибун даже вызывающе съязвил по этому поводу: «Ни рожи, ни кожи, а наш Иван в командиры хочет быть гожий!».

В назначенное время Ваня Красновский пришел в райвоенкомат. В большой, просторной комнате, куда направил его дежурный, у столов толпилось свыше двух десятков юношей. Ваня среди них выглядел просто «недозрелым» подростком. Ребята читали набранные типографским шрифтом объявления о приеме в военные училища. Одни из них толпились группками, живо что-то обсуждая; другие самостоятельно рассматривали разные объявления. Все словно священнодействовали. Оно и понятно – решалось их будущее!

Подойдя к одному из столиков, Красновский стал читать лежащие на нем объявления. На одном из них его внимание остановилось. От него повеяло чем-то давно знакомым. На фоне черного шрифта выделялись слова, набранные красными буквами: «Харьковское военное училище красных старшин». Цепкая детская память подсказала, как когда-то мама с гордостью говорила ему о том, что не всегда они были такими бедными и нищими, что и в их роду были уважаемые люди! При этом она называла его костеничанского прадеда – Кондрата Голенка, выполнявшего в свое время обязанности волостного старшины и церковного старосты. Оба эти понятия ассоциировались в его непросвещенном ребячьем представлении как нечто единое и, безусловно, весьма важное и особо значимое. Ваня несколько даже растерялся от такого открытия:

– Вот тебе и на, – удивился он. – Мама говорила, что добиться такой чести могут только самые грамотные и особо уважаемые люди. А тут пожалуйста: «Приглашаем в училище красных старшин!». Вот удивится и обрадуется мама, если я поступлю в это училище! Это и его не на шутку обрадовало.

– Ну, выбрал? – прервал его мысли чернобровый крепыш, подошедший к нему с каким-то объявлением о приеме в руках.

– Выбрал! – удовлетворенно ответил ему Красновский, обрадованный возможности поделиться своим решением.

– Что?

– Вот: «Харьковское училище красных старшин»!

– Дурак, – не разделил его восторга собеседник.

– Это почему же? – обиделся Красновский.

– Потому. Зачем тебе это училище? Надо идти в училище, которое готовит лейтенантов. А ты – «красный старшина!», – передразнил он его.

Приятель, видимо, догадался, что Красновский – полный профан в воинских званиях и потому стал его «просвещать», заключив для убедительности весьма весомым, по его мнению, доводом:

– Пойми ты: старшина подчиняется лейтенанту; зато лейтенант никогда ему не подчиняется.

Читая об этом сейчас, трудно поверить в подобные военные «познания» сельских ребят тех далеких довоенных лет. И все же – это реальный факт. Вероятно, объяснить его можно тем, что соответствующие воинские звания младшего, среднего, старшего и высшего командного состава Красной Армии впервые введены в нашей стране лишь в 1935 году согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 22-го сентября этого года. Иначе говоря, незадолго до поступления Красновского в военное училище. Потому и многие семи-восьмиклассники могли и не знать этих тонкостей начальствующей иерархии Советских Вооруженных Сил той поры. Потому и приятель Красновского для подтверждения своих объяснений поспешил обратиться к военкому:

– Товарищ майор! Можно Вас спросить?

– Слушаю Вас.

– Объясните, пожалуйста, кто важнее по должности: лейтенант или старшина? Вот он, – указал собеседник на Красновского, – доказывает, что старшина – выше. А я думаю, что лейтенант.

Майор улыбнулся. Видимо, вспомнил вчерашний разговор в школе и реакцию одноклассников Красновского. Но на вопрос ответил обстоятельно. После этого Красновский проникся уважением к своему более осведомленному приятелю и решил не расставаться с ним.

– А ты в какое училище собираешься пойти? – спросил он его.

– Вот: Саратовское танковое училище. Готовит лейтенантов.

– Тогда и я с тобой. Можно?

Давай! – согласился тот, – Веселее будет…

В это время всех их позвали к военкому на беседу и для последующего оформления соответствующих документов.

В конце учебного года все абитуриенты были приглашены еще раз в райвоенкомат. Наши друзья выехали в Саратов. К сожалению, приятель Красновского в училище не поступил – не сдал экзамены. А вот с нашим героем приключилась история, которая заслуживает особого внимания.

Огорчения с приятным решением

Зачислению в училище предшествовал ряд серьёзных испытаний, необычных для таких мальчишек, как Красновский. Надо было проходить какие-то мандатную и медицинскую комиссии, отвечать на множество всевозможных вопросов, выполнять ряд других, положенных при этом формальностей. Однако и это все позади. Правда, о результатах экзаменов и выводах названных комиссий им ничего не сообщили. Больше того, после всей этой тревожной работы часть абитуриентов посадили на транспортные машины и повезли в лагерь с пугающим названием «Разбойщина», что под Саратовом. Заставили рыть котлован. Зачем это делалось? Они также ничего не знали. На вопросы любопытных следовали ответы организаторов поездки: «В армии выполняют приказы, а не занимаются посторонними расспросами».

«Нужно, значит – нужно», – решил Красновский и, вооружившись лопатой, полез в котлован. Работа с лопатой – дело для него привычное и даже приятное – что-то домашнее напоминает. В труде он рос у матери, тем же занимался у сестры: работал в поле и на огороде, выполнял различные домашние поручения: «Труд красит человека», – не раз говорила ему мама; «трудовая денежка – мозольная», – любила говорить сестра.

Правда, у большинства тех, кто сейчас работал на котловане, особого энтузиазма трудиться не было. Постепенно они бросали лопаты и прекращали работу. А потом кто-то крикнул: «Перекур!» и все вылезли наверх и около часа не спускались обратно, Красновский не курил, а потому и продолжал копаться в котловане.

Сопровождающий группу старшина со смешной фамилией Копеечкин бегал от одной стайки «перекурщиков» к другой, уговаривал их продолжить работу, но никто не соглашался. Здесь Красновский вспомнил объяснение военкома о роли старшины и впервые усомнился в его «всемогуществе». Оказывается, его даже вот эти пацаны не слушаются. Более того, некоторые из них отвечают ему такими словами, что и повторять стыдно. Видя тщетность своих уговоров, старшина, похоже, решил воодушевить ребят личным примером. Спрыгнув в котлован и подобрав одну из брошенных лопат, он стал активно выбрасывать из него грунт. Красновский оживился. Трудовое прилежание в одиночку как бы противопоставляло его тем, кто объявил затянувшийся «перекур». Быть белой вороной ему не хотелось. Сейчас же он надеялся, что вслед за старшиной в котлован спустятся и те, кто все еще «курит». Впрочем, Красновский так и не понял, почему ребята отказываются работать.

Из состояния раздумья его вывел все тот же старшина, больно огрев его лопатой по затылку и шее. Красновский упал. Среди «курящих» прокатился гул возмущения. Пострадавший встал, почесал затылок, стряхнул с себя землю, отошел подальше от старшины и продолжал копать.

Ничего страшного не произошло. Сам виноват. Старшина повернулся выбрасывать землю в другом направлении, а Красновский не заметил этого и случайно попал под замах его лопаты. Старшина извинился. Предложил Красновскому оставить работу. Но ему неудобно было это делать, так как сам старшина продолжал работать. Как раз в это время к котловану подошел майор Краснов, заместитель начальника училища.

– Что у Вас здесь, Копеечкин? Почему люди не работают?

Старшина, стоя навытяжку в котловане, объяснил майору, пожаловавшись на то, что все бросили работу, требуют скорейшей отправки их домой.

– Отправим. Пусть пообедают сначала, – ответил майор и, заметив в котловане Красновского с лопатой, спросил: «А это что за парень?».

Старшина, видимо, чтобы смягчить причиненную боль своему «крестнику», стал его хвалить за прилежание. Красновский поморщился: неприятно, когда тебя незаслуженно нахваливают.

– Ладно. Сам вижу, – прервал его майор. – Сажайте всех на машин и везите на обед. Объявите им, чтобы после обеда получили проездные документы. Выдача документов в Ленинской комнате.

На обратном пути старшина не отходил от Красновского. Вместо кабины сел в кузов бортовой машины, рядом с ним.

– А почему тебя не приняли в училище? – спросил он его, как только машина выехала из расположения лагеря «Разбойщина».

– Как не приняли? – встревожился Красновский.

– Так здесь же все те, кто не принят по разным причинам. Одних отвела мандатная комиссия, другие не прошли по состоянию здоровья, третьи – не сдали вступительных экзаменов. А у тебя что?

– Не знаю, – ответил расстроенный Красновский.

Для него это была новость и к тому же очень неприятная. «Что за причина? – пытался он разгадать ее. – Преподаватели сказали, что с экзаменами у меня хорошо. Почему же не принят?».

За своими мыслями он уже не слушал старшину, хотя тот что-то говорил, о чем-то расспрашивал его.

– А ты очень хочешь учиться в нашем училище?

Не хотел бы, не приехал, – ответил он сердито.

– А на каком-либо музыкальном инструменты ты играешь?

Этот вопрос в данном своем положении Красновский посчитал и вовсе неразумным, а потому горько отшутился:

– В детстве со своим дружком, Сергеем Романенко, делали из дощечек скрипки и балалайки и под их аккомпанемент пели под окнами у односельчан: «Как на кладбище, Митрофановском, отец дочку зарезал свою».

– Я тебя серьезно спрашиваю, – обиделся старшина.

– А я серьезно и отвечаю. А зачем Вам это знать?

– У меня приятель – старшина музыкального взвода училища. Давай я поговорю с ним, а он – с майором Красновым. Тебя определят в музыкальный взвод. Ты там год послужишь, научишься играть на каком-либо инструменте, а в следующем году документы подашь повторно.

«Пожалуй, это – мысль», – подумал про себя Красновский и после некоторой паузы согласился. А что ему оставалось делать? Перелистывая в памяти страницы своей небольшой, но, прямо скажем, безрадостной жизни, он приходил к выводу, что ни к матери, ни к сестре Полине и, тем более, в Каховку, возвращаться нельзя, – засмеют. Да и свежи еще в памяти голодное прозябание у пьяницы – дяди, куда он был определен на постой во время учебы в Каховке, и шнырянье по базару в поисках пищи.

«Вот возьмут ли во взвод? Ведь я действительно ни на одном инструменте играть не умею?».

***

– Вот и приехали, – прервал нелегкие думы Красновского старшина. Значит, будем действовать так, как договорились?

Красновский кивнул головой.

– Хорошо. Тогда после обеда, когда получишь документы, я найду тебя и пойдем в музыкантский взвод. Далеко не уходи.

С этими словами старшина проворно соскочил с машины и подал команду всем, кто возвратился с работы, строиться на обед. Построив группу, он объявил:

– Документы получите после обеда, в Ленинской комнате. Там работает комиссия. На право! В столовую шагом марш!

…Вызывали в алфавитном порядке. Многие, выходя после встречи с членами комиссии, ругались. Пригласили Красновского. Председатель приемной комиссии сообщил, что экзамены он сдал на «хорошо». Однако медицинская комиссия против приема. Прежде чем услышать причину отказа в приеме, Красновский увидел входящего в комнату майора Краснова.

Неизвестно, почему он пришел именно в эти минуты, только появление его, кажется, было весьма своевременным.

Обращаясь к членам комиссии, майор спросил: «Ну, как дела у нашего героя?». По выражению лица «героя» нетрудно было догадаться, что дела его никудышные. Майор спросил председателя комиссии:

– Что у него?

Председатель сообщил, что, во-первых, Красновскому надо еще подрасти – «ему нет и 18 лет», придется подождать годик…

– Не беда, – возразил майор. – Мал золотник, да дорог. Я видел, как он орудовал лопатой. В училище и «подрастет».

– К тому же, у него плохо со здоровьем, – не унимался председатель. – Болен малярией. А это – серьезно.

Почувствовав поддержку, Красновский перешел в наступление.

– Это неверно. Я болел малярией. Сейчас я здоров!

Майор взял его медицинскую карточку, повертел в руках, выругался:

– Хреновина какая-то получается: написано «бол. малярией». А это самое «бол.» читай, как хочешь: то ли «болел» то ли «болен». Найдите данные анализа крови, – обратился он к врачу – члену комиссии.

Врач полистал личное дело Красновского и, найдя нужные анализы прочитал: «Плазмодия малярии в крови не обнаружено».

– Вот так: здоров наш «герой», – удовлетворенно резюмировал майор. – Выписать ему командировочные туда и обратно». Принят. Поздравляю!

Схватив проездные, летел Красновский на крыльях радости по плацу училища и кричал всем знакомым и незнакомым встречным: «Принят! Принят! Принят!».

Так стал Ваня Красновский курсантом Саратовского танкового училища.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

…первый поцелуй любви.

Горе тому, кто его не испытал!

            А. И. Герцен

Нарком обороны СССР распорядился мудро, предоставив возможность выпускникам военного училища воспользоваться причитавшимся им отпуском еще до прибытия их на место постоянной армейской службы. Это позволяло каждому из них не только отдохнуть, но и решить свои личные дела: одним – создать семью и приехать в часть с молодой женой; тем, кто по каким-то причинам еще не обрел своего кумира, – при желании восполнить этот пробел. Ну а тем, кто не стремился ни к тому, ни к другому, – просто порадовать себя, родных и близких встречей с ними. Все выпускники училища были признательны наркому за такую предусмотрительность и родительскую заботу.

Поскольку коварные стрелы Амура не коснулись пока безмятежного сердца Красновского, – он был занят подготовкой к предстоящей встрече со своими родными. Тем более, что осуществить такую встречу в данный момент было значительно проще, чем прежде: его мама и брат Максим переехали из Красного Брянской области на Украину и жили сейчас вместе с его сестрой Полиной и ее семьей.

Из своей первой и, к тому же, весьма солидной получки, Ваня уже купил подарки и гостинцы родственникам и маме с учетом запросов каждого, и теперь предвкушал радость их вручения, чего не мог сделать прежде, в курсантские годы. Уверен был – подарки понравятся всем.

…Встреча в кругу всех родных была у него первой с тех пор, как покинул Брянщину и отправился в пеший поход на Украину. В прошлом году, когда он приезжал к сестре в отпуск, мать и брат жили еще в Брянской области. Не видел он их целых четыре года, так что свидание было долгожданным, потому и особо желанным.

Матрена Ивановна растрогалась и всплакнула на радостях встречи с сыном. Не удержалась от слез и сестра Полина. Удовлетворенно обнял шурина Андрей Григорьевич, муж сестры. Сдержанно пожал руку брат Максим. Племянники, как и подобает детям, шумно обступили дядю Ваню, рассматривая не столько его самого, сколько ладно сидящую на нем удивительно красивую форму танкиста.

Затем состоялось вручение подарков. Сестре и матери – по теплой кофте и шали, которые они охотно стали примерять и хвалить. Поля горячо благодарила Ваню, повторяя: «Совсем братец истратился на подарки». Андрею Григорьевичу Ваня вручил карманные часы. И он любовался их луковкой, трогал брелок, открывал и закрывал крышку, приговаривая: «Вот это уважил шурин! И как раз такие, какие в моей пыльной работе особенно нужны. Ну, спасибо, Ваня. Век не забуду!».

Максим сидел в сторонке, на лавке, ревниво посматривая на то, как брат одаривает всех подарками. Понимал, что он их не получит: Ваня не забудет когда-то учиненную над ним расправу, едва не стоившей ему жизни. Да и сам он, случись такое с ним, никогда не простил бы обидчика. И поэтому, когда Ваня вытащил из вещмешка новенькие хромовые сапоги нужного размера и, поставив перед ним, сказал: «А это – тебе, брат. Носи на здоровье!», Максим был растерян и смущен. Поля заплакала и поспешно вышла из хаты. Позднее, на вопрос Вани: «Чем вызваны твои слезы?», – честно призналась: «Больно было все это видеть. Он тебя за потерянный рубль раздел донага и выбросил из избы на мороз, чуть было жизни не лишил, а ты ему – хромовые сапоги!». «Ладно, сестра, – успокоил ее Ваня. – Надо и прощать уметь. Брат все же он мне».

Чтобы как-то сгладить неловкость данной ситуации, Ваня, не дожидаясь, когда брат возьмет сапоги, стал с шутками, прибаутками раздавать подарки детям. Андрей Григорьевич, которому так же была известна красновская трагедия, поспешно разливал в стаканы водку, зовя всех к столу. Ваня сразу же заявил, что он не пьет, но свой стакан поднял, чокнулся и радостно поздравил всех, поставил его на стол. В последующем никто из родственников к выпивке его не склонял, «Вот и хорошо, – пошутил Андрей Григорьевич, – нам больше достанется». Не выпивал он, кстати сказать, вплоть до войны, когда в обеденное меню фронтовиков стали включать сто грамм «наркомовской». Но и тогда, если выпивал, то – чуть-чуть, тем более, что желающих «выручить» непьющего было немало.