Майор Государственной безопасности

– Чудеса! А что он делает в Вологде?

– Не знаю, может, по делам приехал, а может, жить вернулся, у него тут домик.

– Интересно как. Он всё ещё «живец»?

– Не знаю. Судя по бороде и одежде – да. Наши-то попы бороды не бреют и ходят в церковном облачении, а обновленцы – наоборот.

– Наверное, будет у нас служить в верхнем храме, там как раз обновленцы, и службы у них давно не было.

– Кто знает, но я всё равно рада, что встретила его. Он мне тогда очень помог в своё время.

– Всё в руках Господа нашего!

Священник Иоанн Мальцев в конце концов нашёл в городе лиц, которые приняли его с сочувствием. Он рассказывал им, как подвергался гонениям, как страдал за веру. Его слушали и верили. Люди вообще верят священникам: если не им, то кому ещё можно раскрыть душу?

– Я давно не был в Вологде, не знаю, что и как, много ли храмов осталось?

– Немного, батюшка, всего два кладбищенских: Богородицкий на два служения и Лазаревский.

– Я слышал, в Лазаревском григорианцы, а у Богородицы «живая церковь»?

– Так-то оно так, только народу у них мало, а в патриаршем храме, что у Богородицы внизу, не протолкнуться. Видно, где истина!

Мальцев молчал: что было говорить, когда обновленчество – дело его жизни – пришло в полный упадок. Вроде бы поначалу в 1921 году почитай половина приходов была за обновленцами, и власть им благоволила – не как патриаршим. Но всё понемногу сдулось. Главный обновленческий храм в Вологде – Воскресенский собор – закрыли, здание передали музею. Осталась половина храма на кладбище за железной дорогой, и там народу – на пальцах сосчитать.

Мальцев чувствовал личную ответственность за провал «живой церкви» и очень переживал.

– А что там у патриарших, кто сейчас архиерей?

– Бывший московский викарий владыка Иоанн.

– Почётно – с самой Москвы!

– Не знаем, у нас о нём разное говорят.

Мальцев насторожился:

– Что именно?

– Гонору, говорят, в нём много: речи ведёт важно и спесиво. Видно, что столичный архиерей. В баню в Москву ездит, местной-то брезгует. И вообще странные дела творит, чудит. Приказал спороть подкладки со всех архиерейских облачений и выстирать. Некоторые фелони семнадцатого века – и с тех пор не стираны были. Очень он до гигиены привередлив.

– Что же в этом плохого?

– Старину не чтит.

– А миряне что?

– Миряне молятся, не их это дело.

– Много ли юродивых у храма, есть ли среди них прозорливцы?

– Насчёт прозорливцев не знаем, а вот юродивый есть. Зовут его Николай. Чудной мужик. Однажды прибил себе кисть левой руки гвоздём к досочке, вроде как страдания Христовы повторил, вот только крови у него, как у Христа, не было. Другой раз, кажется, в прошлую Пасху, пришёл в храм наполовину голый с двумя топорами за поясом, но староста его унял!

– Бесноватый, – поставил диагноз Мальцев.

Настало время спросить о главном:

– К новой власти у патриарших какое отношение?

– Всякая власть от Бога.

– Это так, но не все это понимают. Вот у нас в Череповце некоторых из священства арестовали, говорили – против советской власти.

– И здесь такое бывало. Бывшего архиерея владыку Стефана под арест взяли. А до того ему знамение было: порвалась цепь наперсная и панагия упала на пол. А ещё в тот день собака чёрная в храм забежала. Собака есть воплощение дьявольское. Худая примета!

– За что же его взяли?

– За веру, однако. Сослали владыку на север, сначала на вольное поселение, а потом, того хуже, отправили в лагерь. Там он и помер, и где могила – неизвестно. Одна боголюбивая женщина видела его незадолго до смерти. Обрит наголо, носил, как и все, щебень и песок в основание дороги. В его-то годы!

– И то правда, – вопрошающе, с ноткой задумчивости, будто рассуждая сказал Мальцев, – иная власть против Бога сущностью своей.

– Господь с вами, такие речи ведёте!

Содержание одной из таких бесед и стало известно оперативнику Гришину, потребовавшему арестовать Мальцева, но получившему отказ.

Весь октябрь в Вологде продолжались аресты. Чекисты выполняли разнарядку, шутка ли – столько народу взять под стражу и каждого допросить, получить признание, а потом отправить дело для определения вины на «тройку».

В конце месяца Жупахин наконец-то получил утверждённый список состава «тройки», но удовлетворения не почувствовал. Не было поддержки ни со стороны прокуратуры, ни от партии. Это особенно беспокоило начальника управления НКВД: всё приходилось решать в одиночку, а это огромная ответственность. Армия сотрудников органов внутренних дел, оказавшаяся под его руководством, выполняла все предписания, но как бы нехотя, с ленцой, оглядкой назад – как бы чего не вышло. Правда, не все.

Радовали Сергея Георгиевича белозерские сотрудники: Власов, Ёмин, Портной. Этим не надо повторять – сделают в лучшем виде.

На очередном совещании Жупахин спросил Власова, может ли белозерский оперативный сектор дать на «тройку» больше других районных организаций НКВД? Власов не раздумывая согласился. Жупахин ещё тогда подумал: «Белозерск – городок небольшой, населения всего тысяч десять, включая старых и малых, разойтись негде». Но Власов его заверил: лимиты по категориям будут выполнены.

– У вас есть награды, Иван Тимофеевич? – спросил его как-то начальник НКВД.

– Никак нет, – ответил Власов, – послужной список невелик.

– Ну это дело наживное. Партия заботится о передовиках, в том числе и по нашему направлению.

– Очень был бы рад награде, вот тёзка мой Иван Ёмин, старший лейтенант в отставке, тоже наш, белозерский, он со мной с одного года, но у него послужной – дай бог каждому. Сам из сельских пролетариев, батрак. При царской власти воевал, потом революция, служил в Белозерской ЧК, был следователем. В 1922 году во время службы армии в должности командира и военного комиссара батальона награждён орденом Красного Знамени. Потом работал в милиции и ОГПУ. По болезни отправлен в отставку, но по-прежнему на посту, моя правая рука. Смотрю я на его орден и по-хорошему завидую.

– Будет и у вас награда, товарищ Власов, следуйте указаниям, выполняйте планы по лимитам, – Жупахин похлопал лейтенанта по плечу. – Все когда-то начинали, в нашем деле главное – дисциплина и настойчивость. Вы хорошо показали себя в деле кирилловских церковников, ещё пара таких «альбомов», и я лично буду ходатайствовать перед наркомом Ежовым о награждении вас высокой правительственной наградой.

– Служу трудовому народу! – козырнул Власов.

Вечером Сергей Георгиевич, расположившись на диване, рассуждал перед женой:

– Знаешь, Настя, сегодня я перечитывал речь товарища Сталина на выпуске из академии Красной армии – очень глубокая речь.

– Это где про «кадры решают всё»?

– Не только, вот послушай, – Жупахин достал тетрадь, куда записывал всё важное.

«В таком большом и трудном деле нельзя было ждать сплошных и быстрых успехов. Успехи могут обозначиться лишь спустя несколько лет. Необходимо вооружиться крепкими нервами, большевистской выдержкой и упорным терпением, чтобы преодолеть первые неудачи и неуклонно идти вперёд к великой цели, не допуская колебаний и неуверенности в своих рядах».

– Как сказано, в самую точку! А вот ещё:

«Мы выбрали план наступления и пошли вперёд по ленинскому пути, оттерев назад этих товарищей как людей, которые видели кое-как только у себя под носом, но закрывали глаза на ближайшее будущее нашей страны, на будущее социализма в нашей стране». Понимаешь, это о ком?

– Думаю, что о троцкистах.

– И не только: это обо всех, кто не понимает партийной стратегии и, следовательно, вредит развитию социализма.

– А если неосознанно, не все же стратеги, некоторым хочется устроенный быт, тихую жизнь, хорошую зарплату.

– Да не будет этого, – Жупахин привстал с дивана, – враги не дадут нам спокойной жизни. Поэтому наша задача, органов внутренних дел, – беспощадная борьба с любыми искажениями генеральной линии партии. Сегодня он сомневается, завтра предаст!

– Ты это о ком, Сергей?

– Да о ком угодно. Вот же, написано:

«Эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального Комитета, они угрожали кое-кому из нас пулями. Они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути. Эти люди забыли, что мы, большевики, – люди особого покроя, большевиков не запугаешь ни трудностями, ни угрозами. Нас ковал великий Ленин, наш вождь, наш учитель, наш отец, который не знал и не признавал страха в борьбе. Что чем сильнее беснуются враги и чем больше впадают в истерику противники внутри партии, тем больше закаляются большевики для новой борьбы и тем стремительней двигаются они вперёд».

Вот что главное в этой речи, а совсем не про кадры. Кадры – дело наживное. Людей наберём, желающих служить делу социализма очень много, но много и тех, кто против. Именно с ними товарищ Сталин призывает вести борьбу. Именно об этом говорит нам нарком Ежов, и я, нисколько не сомневаясь, буду претворять это в жизнь.

– Ишь ты, разошёлся. Ты со своей работой совсем перестал интересоваться сыновьями, а между тем они учатся в школе, у них новые друзья. Вчера к нам приходил играть мальчик Изя из первого дома.

– Что ещё за Изя?

– Изя Подольный – очень интересный кудрявый мальчик.

Жупахин хмыкнул: непонятно, была ли ему по сердцу дружба сыновей с каким-то Изей. Неизвестно, из какой семьи мальчик, надо проверить.

В ту ночь выпал снег, осень закончилась. Не было больше жухлых листьев под ногами, зато на белом снегу стали видны следы. Разные следы, в том числе и врагов, с которыми надо разбираться самым решительным образом.

Глава 5

В первых числах ноября 1937 года была арестована вся верхушка партийной и советской власти: первый секретарь Рябов, второй секретарь Люстров, член «тройки», председатель облисполкома Командиров, секретари районных ячеек ВКП(б) и комсомола, редактор областной газеты «Красный Север» Шульгин и многие другие.

Это был подарок органов НКВД к очередной годовщине советской власти.

10 ноября о задержании «двурушников и троцкистов» объявили по радио. Для членов семей ответственных работников всё изменилось в один момент. Последовали выселения с занимаемой жилплощади, отменили спецпайки, но самым ужасным было то, что окружающие – все как один – молча отвернулись от опальных партийцев. Как будто и не было старой дружбы, уважения и многих лет совместной работы. Никто не подал руки помощи: все боялись за себя.

По ночам, когда ездил «воронок», забирающий очередного несчастного, соседи, услышав чеканные звуки сапог на лестнице, вжимались в кровати, напряжённо вслушиваясь в темноту: где остановятся? Если звуки удалялись, напряжение спадало: «Не к нам, можно спать». Все как один – и военные, и штатские, и старые большевики, и комсомольцы – набрали в рот воды и послушно молчали.

– Ведут себя как бараны, которых ведут на заклание, да хуже баранов, те хоть блеют, а эти молчат, как заговорённые, – возмущался доктор Горталов.

– Отец, ты бы тоже помолчал: не дай бог, кто узнает, о чём ты говоришь, – ответил ему сын Михаил.

– Я тебя бояться не учил: мы, Горталовы, никогда не боялись; твой дед покрыл себя славой на войне с турками под Плевной, память его не посрамлю.

– Другие времена сейчас, папа: твой пафос никого не заинтересует, а вот антисоветские высказывания, которые слетают у тебя с языка, могут.

– Он прав, – подключилась к разговору супруга, – язык твой погубит тебя. Дружок твой Кадников уже сидит.

– Бог не выдаст – свинья не съест, – гордо ответил Сергей Фёдорович.

– Ну как знаешь!

Через неделю после ареста партийной верхушки 13–14 ноября 1937 года в Вологде состоялся партийный актив, на котором присутствовал начальник Управления НКВД по Вологодской области товарищ Жупахин. Он сидел в президиуме сбоку, чтобы удобнее было наблюдать за присутствующими. Руководители областного, городского и районного уровней, директора предприятий дружно каялись в своей политической недальновидности.

– Мы не сумели распознать замаскировавшихся врагов народа, – повторялось от одного докладчика к другому.

Бывших партийных руководителей Рябова, Люстрова, редактора Шульгина и других теперь именовали «агентами троцкистско-бухаринского блока», «сознательными вредителями делу социалистического строительства». Самые решительные требовали от органов НКВД побыстрее покончить с вырожденцами и, сплотившись вокруг коммунистической партии, уверенно идти дальше по пути социалистического строительства.

Доклады прерывались бурными и продолжительными аплодисментами. Жупахин был доволен: народ поддерживает борьбу с врагами – значит, надо действовать ещё решительнее, ещё тверже.

Перед арестом «первых лиц» он послал список на утверждение наркому Ежову и получил от Николая Ивановича полное одобрение.

К доктору Горталову пришли утром. Сергей Фёдорович уже позавтракал и готовился к приёму. На частную практику докторов власти смотрели сквозь пальцы: специалистов не хватало. Калитку, ведущую на Петровскую улицу, Горталовы днём не запирали – ждали посетителей.

– Сергей Фёдорович Горталов? – спросил доктора человек в форме.

– Чем могу быть полезен?

– Я по поводу вашего письма в адрес бывшего первого секретаря Рябова.

– Доктора Кадникова освободят?

– Пока нет, но вам надлежит проехать с нами в управление для дачи показаний.

– Хорошо, я поеду.

Сергей Фёдорович надел пальто, галоши, взял трость.

– К обеду ждать? – спросила жена.

– Обязательно, очень хочется куриного супа.

Сотрудники органов были вежливы, ничто не предвещало плохого – мало ли какие разъяснения нужно дать? Он уже давал нечто подробное в 1931 году – ничего, обошлось. Доктор Горталов сел в автомобиль и поехал в управление НКВД для дачи показаний.

В кабинете его уже ждал следователь. Перед ним лежала папка с бумагами.

– Горталов Сергей Фёдорович?

– Да, простите, не знаю, как к вам обращаться?

– Это неважно, можно просто «товарищ следователь». Какие у вас отношения с арестованным Кадниковым?

– Приятельские, он доктор, мой старинный знакомый, мы вместе работали, даже в гости друг к другу ходили.

– Замечательно, а что вы знаете насчёт его антисоветской деятельности?

– Ничего не знаю.

– Позвольте, – следователь открыл папку, – вот тут написано: «Кадников, как бывший кадет и человек довольно твёрдый, точно так же быть вполне советским человеком не может». Это ваши слова?

– Подождите, – доктор растерялся, – откуда это у вас?

– Допрос следователя Чуксина в отношении доктора Горталова от 16 марта 1931 года.

– Я уже и не помню, что тогда говорил, – беспомощно улыбнулся Горталов, – давно дело было.

– Бумаги всё помнят, Сергей Фёдорович. 27 марта того же года вы показали, что вели антисоветские разговоры с группой лиц, куда входил и бывший кадет Кадников. Вот, убедитесь сами.

Следователь поднёс к лицу Горталова написанный от руки протокол. Тот надел очки, прочёл:

«Разговоры велись при случайных встречах в больнице, вообще где-либо». «Политические настроения интеллигенции до сих пор остаются в их идеологических мышлениях не советскими».

– В конце листа ваша подпись.

– Вынужден подтвердить, что на листе действительно моя подпись. Но это говорилось в 1931 году, шесть лет назад, с тех пор прошло много времени: лиц, о которых я говорил, многих уже нет в живых, вот доктора Шадрина, например.

– Но доктор Кадников жив и ведёт активную антисоветскую деятельность.

– Я не знаю.

– Он изобличён вашими показаниями 1931 года.

Горталов опустил голову: то, чего он так боялся, случилось. В папке хранились его допросы в качестве «валютодержателя» с характеристикой людей из его окружения. Сейчас они возьмут всех по списку. Господи, вот же дурак, откровенничал себе на голову, да ладно сам – других подвёл.

Горталов покраснел от напряжения:

– Вы знаете, всё это было давно, всё переменилось, никаких антисоветских настроений давно нет: все мы занимаемся только профессиональной работой, лечим людей. Я в политике вообще не разбираюсь, я в этом деле профан.

– Да, тут так и написано, профан.

– Неужели?

– Извольте убедиться.

Горталов прочёл собственные показания и ещё больше расстроился. Слишком много фамилий, некоторые ещё живы и сейчас, наверняка будут арестованы. Что же он наделал!

– Могу я идти домой, раз я ответил на все вопросы?

– Боюсь, что нет.

– Почему? Жена ждёт меня к обеду.

– Обед вам предоставят за казённый счет. Я вас задерживаю по подозрению в связи с врагом народа Кадниковым Павлом Александровичем. Сейчас вас отведут в камеру, и вы вспомните, о чём ещё говорили в своей компании.

Доктор Горталов молчал: он всё понял. Он, старый болтун, не только наговорил на себя сам, но и подвёл других. Но это всё – больше они от него не услышат ни единого слова.

На другое утро жена Горталова Варвара Николаевна пришла в тюрьму на Советском проспекте, принесла смену белья и передачу с едой. Посылку приняли, но встретиться с мужем не дали. Не положено: идут следственные действия.

Начальник Белозерского оперативного сектора Иван Тимофеевич Власов хорошо запомнил обещание майора госбезопасности Жупахина о награждении инициативных работников. Ему очень хотелось иметь орден: дело было за тем, чтобы представить на «тройку» необходимое для «альбома» количество обвиняемых. Хорошо обдумав свои действия, он собрал подчинённых.

– Товарищи чекисты, руководством поручена нам операция под названием «Вербовочная комиссия». Предупреждаю, дело совершенно секретное, разглашение будет караться по всей строгости. Вам ясно?

– Чего яснее, – заметил отставной чекист Ёмин, – мы понимаем, дело государственной важности.

– Вот именно, партия ставит нам задачу – выявить как можно больше врагов народа и направить их дела на «тройку» для оперативного решения вопроса о наказании. Мною разработана операция, выделены премиальные в фонд оплаты, ваша задача – строгое выполнение поставленной задачи.

– Ясно, товарищ лейтенант госбезопасности.

– Нами создаётся вербовочная комиссия на стройки народного хозяйства среди арестованного контингента, на который нет каких-либо компрометирующих материалов. Обвиняемые думают, что проходят лечебную комиссию: на самом деле подписывают признательные протоколы с последующим направлением на «тройку».

– Это же подло! – чуть слышно возразил молодой оперативник Анисимов.

– Это приказ!

– А товарищ Жупахин в курсе?

– Он увидит материалы на «тройке» и всё поймет.

– Итак, распределим роли. Один будет «доктором»: выдадим ему белый халат, инструменты. Его задача – осматривать арестованных и делать заключение «годен» – «не годен».

– По каким признакам, среди нас же нет медиков?

– И не надо, берём тех, кто покрепче, чтобы лишних вопросов не было, негодных быть не должно. Ещё трое во главе со мной будут агентами вербовочной комиссии. Наша задача – писать обстоятельные протоколы по заранее заготовленным образцам. Три человека – три разных почерка, чтобы не было повторений; проявлять фантазию. Всё должно быть натурально. Ясно? Да, по итогам работы каждому положена премия – 15 рублей.

На другой день члены «комиссии», переодевшись в штатское, отправились в тюрьму. Контингент из числа задержанных был заранее отобран. Никаких сведений о контрреволюционной деятельности в их делах не было: кто-то попал под арест по мелкой уголовной статье, кто-то – по пьяному делу или за драку.

Для работы подготовили помещение. «Доктор» надел халат, повесил на шею фонендоскоп; члены комиссии сели за столы, разложив бумаги. Приказали вводить арестованных по одному.

Входивший называл себя, ему приказывали раздеться, «доктор», давясь про себя со смеху, осматривал человека, кричал: «Годен». «Призывник» подходил к одному из «членов комиссии», ещё раз говорил фамилию, имя и отчество, ему протягивали бумагу для росписи, которую не давали читать, торопили. Конвейер работал так, что за четверо суток оформили 200 человек.

Протоколы, которые подписывали несведущие граждане, содержали сведения о контрреволюционной работе. Причём обязательным был перекрёстный принцип. Каждый, сам того не ведая, сдавал комиссии под видом друзей и знакомых будущих подельников и собственноручно подписывал показания на первую категорию. Далее протоколы собирались в «альбом» и отправлялись в Вологду на «тройку», где решением товарища Жупахина, который руководствовался исключительно протоколами, определялась степень вины. Всё по закону. Власов и его подчинённые получили благодарности.

Священник-обновленец Иоанн Мальцев не оправдал надежд своих кураторов. Никаких важных сведений не принёс, по его рапортам были арестованы несколько человек, имевшие неосторожность откровенничать, но всё это были отдельные случаи, а надо было разоблачать контрреволюционные организации. Зато сам он едва не попал в ситуацию.

На очередной встрече куратор неожиданно спросил отца Иоанна:

– Есть сведения, что вы, уважаемый, в 1918 году состояли членом контрреволюционной организации эсеров и хранили у себя в храме денежные средства заговорщиков.

Мальцев побледнел:

– Это клевета, страшная клевета. Я священник, а не политик.

– Слабое оправдание, куда дели деньги?

– Никаких денег в глаза не видел.

– Фамилии Савинков и Турба вам о чём-нибудь говорят?

– Савинков, который Борис, так он умер, а Турбу я не знаю.

– А зря, в архиве ЧК сохранился допрос Турбы как фальшивомонетчика, и там он сознаётся, что хранил фальшивые деньги в церковном сундуке в Пятницкой церкви.

– Что? Не верю, не было этого, покажите документы!

Лицо Мальцева налилось яростью. Он не знал, откуда чекисты пронюхали про дела давних лет, но понимал: если бы у них действительно что-то было, он бы давно уже готовился предстать перед Всевышним с пулевым отверстием вместо пропуска в рай.

– Послушайте, я стараюсь, как могу, но люди замкнулись в себе, все боятся всех; никто, как раньше, в гости не ходит, чаи не пьёт. Ещё все знают, что я обновленец, церковь наша сейчас в глубоком упадке; кто-то пустил слух, что все обновленцы – агенты НКВД, люди мне не верят.

– А что, разве не так? – захохотал куратор.

– Подождите, – вдруг спохватился Мальцев, – кажется, я знаю, кто будет вам интересен.

– Давно бы так.

– Недавно, буквально несколько дней назад, в городе случайно меня узнала одна женщина, Лизавета Мишенникова, она у нас в храме в 1924 году певчей была – удивительный, знаете ли, голос.

– И что?

– А то, что Мишенникова она по мужу, а в девичестве фамилия была другая, и папаша у неё царский генерал, расстрелянный Кедровым в 1918 году.

– Вот это уже интересно, у нас как раз по группе «дворяне» недобор.

– Она мне на исповеди говорила, что одни злые люди её расстреливали, другие злые, грабители, спасли, и Господь, дескать, в том свидетель.

– А за что расстреливали?

– Сказала, что была знакома с американским послом Френсисом и другими дипломатами.

– Отлично: связь с иностранной разведкой налицо. А где она теперь?

– Не знаю, может быть, поёт в церкви, наверняка где-то работает; судя по виду, живёт бедно.

– Хорошо, ваше высокопреподобие, – издеваясь, произнёс куратор, – вот теперь хорошо. Вашу барышню мы найдём и сами.

Оперативник понял, что ставка, сделанная на обновленца, была ошибкой. Через два дня отца Иоанна Мальцева арестовали, ещё через две недели отправили в лагерь по маленькой ходке – всего-то на пять лет.

Лизавету Мишенникову задержали вечером после службы на тропинке, ведущей к вокзалу – рядом с тем местом, где в 1918 году её расстреливали. Подошёл человек в форме, сказал:

– Гражданка Мишенникова, следуйте за мной.

Лиза сразу поняла: беда!

Женская камера встретила её с любопытством. Не похожа ни на торговку, ни на фартовую, даже на обычную бабу не похожа: вся какая-то одухотворённая, одно слово – богомолка. За те почти 20 лет, что она не была в тюрьме, здесь мало что изменилось. По-прежнему в камере главная из блатных, основной контингент – несчастные женщины, которые совершили преступления против личности: убили мужей, сделали аборты. В фаворе в камере торговки и воровки: им всякие поблажки.

Лиза спросила насчёт свободного места.

– Нет, разве не видно? – деловито сказала старшая по камере. – Но для тебя найдётся под шконкой, залезай.

Первые ночи она ютилась на полу под кроватью, укрывшись какой-то ветошью – хорошо, что старшая приказала дать ей матрас, с ним не замёрзнешь. Потом в камере освободилась кровать, по-местному – шконка.

Прошла неделя, к следователю её не вызывали. Лиза уже начала думать, что у власти ничего на неё нет, но однажды из дверей прозвучало: