Майор Государственной безопасности

– Может быть, гоголь-моголь? – робко спросил Филип. – Губернатор любит.

– Ничего более, только яйца, иначе я ничего не гарантирую.

Филип что-то перевёл Френсису, тот благодарно закивал.

– Ну вот и отлично, – я буду ежедневно навещать больного, – улыбнулся доктор.

Через неделю посол пошёл на поправку. Правда, он очень похудел, чуть ли не вдвое. Как-то раз доктор увидел, как тот пытается надеть брюки. До болезни Френсис был довольно полным мужчиной, что называется «с животиком». Теперь перед Горталовым стоял измождённый старик, утопающий в собственных брюках, которые ещё недавно были ему впору.

Увидев доктора, Френсис что-то пробормотал и через силу улыбнулся.

– Губернатор говорит, что теперь в эти брюки влезут уже два Френсиса, – перевёл Филип, – вот только второй куда-то исчез.

Доктор весело засмеялся. Раз пациент шутит, значит, дело идёт к выздоровлению.

Когда посол окончательно встал на ноги, он счёл для себя важным отблагодарить доктора. Через канцелярию посольства Горталов получил благодарственное письмо и портрет Френсиса. В конверт был вложен щедрый гонорар: банкнота достоинством в 500 рублей с портретом императора Петра I. Несмотря на революцию, царские деньги были в ходу и охотно принимались населением – не как разные «керенки», которые тоже принимали, но всегда предпочитали им царские.

Сергей Фёдорович в деньгах не нуждался: у него, кроме работы в больнице, была обширная частная практика. Поэтому он положил банкноту как ценный сувенир вместе с портретом Френсиса и благодарственным письмом. В ответ он прислал американцу свой портрет и сборник научных статей, выпущенных к его юбилею ещё до революции.

С тех пор прошло уже девятнадцать лет – целая вечность. Френсис давно умер: отравление не прошло для него бесследно. Горталов слышал, что у него начались проблемы с мочеиспусканием, требовалась срочная операция, и посол вынужден был прервать своё дипломатическое служение. Это было осенью того же года, уже после начала Гражданской войны, когда посольства находились в Архангельске.

Говорили, что Френсис умер в Англии на операционном столе. Горталов не мог знать, что это была неправда. Посол и тогда выкарабкался и даже прожил у себя в поместье в городе Сент-Луис ещё почти восемь лет. Не мог он знать, что подарок русского доктора тоже сохранился и находится в музее в родном городе Френсиса.

Горталова после революции дважды арестовывали. Первый раз осенью 1918 года как контрреволюционера, но быстро отпустили: знаменитый доктор был нужен как специалист и новой большевистской власти.

В 1926 году Горталов вынужденно оставил должность старшего врача в губернской больнице, а потом в 1931 году и само медицинское учреждение, формально – по возрасту. У него осталась только частная практика. Но и она давала возможность врачу жить, ни в чём себе не отказывая.

В 1931 году его арестовывают второй раз как валютодержателя. При обыске нашли царские золотые червонцы – главную подпольную валюту того времени. Несмотря на указ, Горталов не сдал золото государству. Тогда дело обошлось только конфискацией. Сработал авторитет врача и помощь влиятельных пациентов из числа советской партийной номенклатуры. Где-то в архивах ОГПУ остались его допросы того времени, так сказать, чистосердечное признание. ОГПУ нет уже четыре года, может, и документов этих уже нет – хорошо бы.

– Сергей, принесли свежую газету.

В комнату вошла жена доктора, Варвара Николаевна. Она происходила из известного вологодского дворянского рода Дружининых. Доктор женился поздно, в возрасте «под сорок». Супруга была намного моложе Горталова и всю жизнь посвятила заботе о муже и детях. В семье выросли двое сыновей-погодков.

– Будешь читать газету, умоляю, не нервничай, всё равно ничего не изменится, – сказала супруга, протягивая доктору «Красный Север».

– А что такое, опять враги народа мешают социалистическому строительству?

– Не только. Северного края больше нет.

– Как нет?

Горталов схватил свежий номер советской газеты от 24 сентября 1937 года и прочёл на первой странице: «О разделении Северной области на Вологодскую и Архангельскую области».

– Вот тебе новость! Что, опять губернии вернули?

Доктор начал читать информацию о городах и районах новой области. Нет, это была не старая губерния. На востоке всё, что находилось дальше Великого Устюга, больше не было вологодским. Зато на западе область приобретала бывшие новгородские земли, никогда не входившие в Вологодскую губернию, с городами Череповец, Кириллов, Белозерск – всего 19 новых территориальных образований. Всё, что находилось севернее Верховажья и Тарноги, отходило к Архангельской области.

– Значит, теперь Вологда – снова центр. Это удобно, не надо в Архангельск ездить, легче в управлении.

– Давно ли ты, Сергей Фёдорович, стал одобрять действия советской власти? – съязвила жена.

– При чём тут это? Я прекрасно понимаю, что хорошо, что плохо: это хорошо.

– Сейчас начнут создавать всякие учреждения, плодить номенклатуру.

– Не без этого, но главное уже есть. Комитеты ВКП(б) работают, роль партии укрепляется, борьба с недостатками ведётся. Смотри, что пишут!

Горталов перевернул газетную страницу, прочёл заголовок: «О контрреволюционном вредительстве на складах вологодской базы «Заготзерно».

– К делу привлекаются семь человек, я знаю почти всех – мои пациенты. Серьёзные люди, партийцы. Кто бы мог подумать на такое?

26 сентября, послезавтра в воскресенье, начнётся показательный процесс в здании областного суда.

– Пойдёшь? – спросила жена.

– Ещё чего, что я не знаю, что там будет?

– Что же?

– Будут каяться перед советским народом, валить друг на друга вину, дрожать в ожидании приговора. Всё известно наперёд – сколько уже прочитано о предателях трудового народа. Какие имена! Зиновьев, Каменев, Радек, Пятаков, Сокольников! Кстати, я видел Радека вживую в том самом 1918 году, летом, когда он приезжал сюда уговаривать Френсиса переехать в Москву. А потом о нём говорили сами дипломаты, как они отказались следовать за ним и решили ехать в Архангельск.

– Ну и как он тебе?

– Крайне неприятный внешне человечек, но в уме ему не откажешь: выгнал дипломатов из Вологды – не каждому под силу. Кедров, например, не смог. Кстати, где сейчас Михаил Сергеевич? Давно ничего не слышно. Если бы осудили, было бы в газетах, а так, значит, жив-здоров.

Ты знаешь, я часто думаю, как несправедливо устроена жизнь. Подлецы и негодяи творят суд и расправу над невинными, думают, что всё это вечно. Когда же наступает их очередь встать у расстрельной стенки, искренне недоумевают: за что? Ты полагаешь, мне жалко расстрелянных вождей? Ничуть. На каждом из них реки крови, все они прошли через Гражданскую войну, а в то время не церемонились. Впрочем, как и теперь.

– Опять ты за своё, Сергей! Дважды Господь спас тебя от расправы – живи молча, не гневи Бога!

– Мне терять нечего, все наши давно на том свете, чего мне бояться?

– За меня, за детей бойся!

– Сын за отца не ответчик, у них своя голова на плечах. Как мог, я их воспитал, дальше – как знают. Ты – статья особая, перед тобой я в ответе и поэтому обещаю быть сдержанным, на людях ничего не говорить.

– Вот и слава Богу!

Доктор Горталов свернул газету. Непрочитанными остались статьи по международным делам о войне в Испании и Китае, роли партии в социалистическом строительстве, отдельных недостатках и больших достижениях.

Горталов не верил прессе. Он много повидал на своём веку и прекрасно знал, что значит игра власти с народом. В каждом номере «Красного Севера» были материалы на тему критики и самокритики. Из них выходило, что в народном хозяйстве всё не очень хорошо, но партия и комсомол изо всех сил борются за победу социализма, сокрушая временные трудности. «Скучно читать. Я давно живу, есть с чем сравнить, и сравнение это не в пользу дня сегодняшнего».

Читать про бытовые неурядицы Горталову нравилось. Это и безобидно, и злободневно. Вот, например, статья «Похождения обедающего» из того же номера газеты. Человек идёт в столовую, ждёт, когда его культурно обслужат. Ничего подобного. Официантки упорно не видят посетителя. Человек нервничает.

Автор фельетона – видно, что человек талантливый – припечатал общественное питание как надо: «В томительном ожидании обеда посетитель рассматривает стол, на котором накопилась груда грязной неубранной посуды, и залитую скатерть. Один вид такого стола может отбить самый алчный аппетит. Официантки беспрестанно бегают мимо, не замечая посетителя, который начинает в такт соседу бить ложкой о край грязной тарелки.

– Ну чего расстучался, не видишь, что занята, – грубо замечает официантка.

– Да ведь я уже давно жду…

Не дослушав, официантка убегает на кухню…»

Ну и так далее – не Зощенко, конечно, но тоже сатира.

Однажды Горталов, который всегда обедал дома, в целях эксперимента зашёл в городскую столовую убедиться насчёт критики. Убедился. Просидел полчаса в ожидании официантки, потом попробовал блинчики со следами химического карандаша, возмутился антисанитарией как доктор и написал в жалобную книгу. И что? Ничего! Спустя неделю в той же жалобной книге он прочёл: «При проверке мною муки, которая идёт на приготовление блинчиков, ничего подобного не обнаружено. Зав. столовой». Как это называется? «Сам дурак!»

Бытовое бескультурье, которое пышным цветом цвело в разных областях вологодской жизни, возбуждало в докторе Горталове праведный гнев. Неужели трудно сделать, как раньше? Везде – и в столовых, и в службе быта, и в канцеляриях – одно и то же. Посетителей там не любят. Это ещё мягко сказано – их ненавидят, они мешают работать!

«Сподобил Господь дожить до лютых дней, – ворчал про себя Горталов, – за какие грехи?»

Впрочем, не всё было так плохо. Сыновья радовали старого доктора. Оба выучились и работают. Старший, Василий – врач физкультуры. Народное здоровье – важное дело, это даже власть понимает. Не случайно движению физкультурников дана «зелёная улица». Младший, Михаил, тоже при деле: служит зоотехником в рабочем кооперативе «Вологжанин», предприятие большое, перспективное, имеет свои магазины и производство. «Жаль только жениться сыновья не спешат, все в отца. Хотя внуков дождаться очень хочется», – думал про себя старый доктор.

Иногда в его дом на Большой Петровке, 8 приходили гости – все, как один, старой закалки, «из бывших», люди, которых Горталов знал не один десяток лет. С ними он мог говорить откровенно, вспоминать о прошлом и тосковать о старых добрых временах… Старики не понимали, что посиделки в самом тесном кругу для новой власти тоже являются преступлением и каждый «бывший» давно стоит на особом учёте.

Во время ареста в 1931 году следователь подробно расспрашивал Горталова о людях, с которыми общался доктор, просил характеризовать степень их лояльности к советской власти. Ему бы помолчать, но Сергей Фёдорович хитрости не заметил и откровенно рассказал о своих знакомых и причинах их недовольства новой властью. Следователь всё записал в протокол, Сергей Фёдорович подписал и был отпущен домой. Позже он пожалел о своей откровенности, но тогда, в 1931 году, он даже и подумать не мог, что его частное мнение будет играть какую-то роль.

В воскресенье 26 сентября в доме Горталовых ждали гостей. К обеду была приглашена чета Кадниковых: доктор Павел Александрович с супругой, ещё один доктор, гинеколог Илиодор Снежко, и пара медицинских работников. Все старые знакомые, знали друг друга по многу лет, работали в одной сфере.

В этой компании чета Кадниковых занимала особое место. Павел Александрович в прошлом был членом Партии народной свободы, кадетом. Именно за него, старого знакомого и видного деятеля вологодской ячейки партии, голосовал в 1917 году на выборах в Учредительное собрание Сергей Фёдорович Горталов. Кадеты не оправдали политических надежд доктора Горталова, но к коллеге Кадникову его отношение не изменилось. В прошлом они активно сотрудничали в организации Красного Креста.

Когда Сергея Горталова допрашивали в 1931 году, он среди своих знакомых назвал и фамилию Кадникова, про которого сообщил, что тот «бывший кадет, человек твёрдый и вполне советским человеком быть не может». Следователь, стуча двумя пальцами по клавиатуре пишущей машинки, записал эти данные. Дело прошлое, дело старое.

Друзья и коллеги Горталовых тоже не молоды, большую часть жизни прожили при старом режиме и многие советские реалии воспринимали очень болезненно. Было с чем сравнить.

К двум часам пополудни в дом Горталовых постучали. Михаил, как младший сын, открыл дверь.

– Здравствуйте, родители вас уже ждут, прошу входить.

В тот день гости засиделись допоздна, говорили о разном: и своём медицинском, и общеполитическом.

– Я, Сергей Фёдорович, – сетовал доктор Кадников, – возмущён администрацией нашей городской поликлиники и позицией Горздравотдела. Представляете, в прошлом году закрыли на ремонт городскую электроводолечебницу, оставили без лечения сотни больных в городе и ближних районах. Я понимаю, ремонт необходим. Но что творится: на месте лечебницы теперь жилой дом. То, что не подошло под медицинские нужды, стало квартирами, причём далеко не худшими, и там обычным очередникам места не нашлось.

– Согласен с вами, Павел Александрович, скажу больше: город остался без электропроцедур, поскольку кабинет в самой поликлинике тоже на ремонте, которому нет конца-края. Кадры кидают куда попало, где есть нужда, даже в гинекологию.

– Позвольте, – вступил в разговор Снежко, – гинекология – это очень важно, это будущее страны.

– Да я не о том, – махнул рукой Горталов, – дело в том, что идёт планомерный развал медицинской помощи.

– Думаете, вредительство?

– Скорее головотяпство, ведь у нас в Горздравотделе практиков нет, всё больше ответственные работники с начальной школой за плечами.

– Как вы можете, Сергей Фёдорович, партийный принцип важнее: руководство партии видит проблемы на местах и решает их по мере возможности.

– Издеваетесь, доктор?

– Отнюдь, просто констатирую очевидные факты.

– Кстати, – Горталов переменил тему беседы, – в сегодняшнем «Красном Севере» прелюбопытная заметка. Называется «Исчезновение белогвардейского генерала Миллера».

– Того самого, из Архангельска?

– Да-да. Он возглавлял в Париже эмигрантский общевоинский союз после смерти генерала Кутепова – и вот незадача: вышел на встречу и пропал. Вместе с ним пропал и генерал Скоблин, его правая рука. Как вы думаете, зачем это печатать в областной газете, для кого?

– Не будьте наивны, Сергей Фёдорович! – заметил Кадников. – Ничего просто так не бывает: это написано для тех, кто ещё верит в победу белой эмиграции.

– Вы верите, Павел Александрович?

– Я – нет, я вообще не верю военным, власть – это вопрос политический, недоступный понимаю людей в форме.

– Большевики так не считают и без всякой формы ликвидировали вашу Партию народной свободы.

– Это был произвол и диктатура.

– Они и не скрывают – диктатура пролетариата. В Вологде кадетов как организованной силы давно уже нет. Ваш предводитель Беккер – теперь советский служащий, живёт в Москве и вполне лоялен к власти. Только вы, Павел Александрович, живёте прошлым.

– Не только я.

– Тихо, тихо… мы слишком углубляемся в политические разговоры. Закончим про Миллера. В газете пишут, что это дело рук гитлеровских агентов, которые разлагают русскую эмиграцию изнутри.

– Какая Гитлеру нужда в Миллере?

– В статье это не написано, но, думаю, вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду.

Доктора были правы: правда о «похищении века» стала известна только через семьдесят с лишним лет. Генерал Миллер был похищен советскими спецслужбами, вывезен в СССР; из него хотели сделать второго Савинкова, заставить каяться, но старый солдат отказался и был в итоге замучен в застенках НКВД.

Второй генерал, Николай Скоблин, оказался тем самым предателем, который и организовал похищение. Он также бесследно исчез – говорят, погиб где-то в Испании. Французское правосудие отыгралось на его жене, знаменитой в прошлом певице Надежде Плевицкой, упрятав её за решётку, где она и умерла в 1940 году.

– Спасибо за душевный приём, Сергей Фёдорович, – гости начали откланиваться, – в следующий раз ждём у нас на Карла Маркса, надеюсь, адрес не забыли? – в шутку спросил доктор Кадников. – Напоминаю: дом номер 22.

В то время имя основателя коммунизма носила небольшая улица в два квартала. Она начиналась в створе улицы Советской и шла к реке в район «Красного моста» и церкви Зосимы и Савватия. Потом это была часть улицы Калинина, которую в конце двадцатого века переименовали в Зосимовскую.

– Миша, – позвал Горталов младшего сына, – на всякий случай ты ничего не слышал, никаких наших разговоров, и вообще был на улице.

– Что я – маленький? – ответил тот. – Мне ваши разговоры без надобности, я имею свои цели в жизни во благо СССР.

– Ну и молодец, мы, старики, просто ворчим, – ответил ему отец.

Глава 3

Новый начальник Управления НКВД по Вологодской области Сергей Георгиевич Жупахин взял с места в карьер. На совещании с руководством районных отделов при участии представителей партийных органов и прокуратуры была поставлена задача скорейшего выявления антисоциальных элементов, особенно по первой расстрельной категории.

Жупахин был в новом мундире, четыре высокие государственные награды сияли на груди майора госбезопасности, показывая, что партия и правительство ценят заслуги Сергея Георгиевича в деле борьбы с врагами социализма. В руках у начальника – тезисы к докладу. Время от времени он заглядывал в бумагу, чтобы привести нужные цифры или цитаты:

– В связи с реорганизацией Северного края мы отстаём по многим показателям. Не хватает инициативы на местах, много преступной халатности. Враг не должен чувствовать себя спокойно. Он должен понимать, что за ним придут – не сегодня, так завтра. Утверждённый партией приказ по борьбе с антисоциальными элементами имеет разнарядку по Северному краю: привлечь 750 человек по первой категории и 2000 по второй. Это на всю огромную территорию – до смешного мало! Я буду просить увеличить лимит только по Вологодской области по первой категории до тысячи человек и по второй до двух с половиной тысяч.

– Товарищ майор госбезопасности, не слишком ли обширные планы? Вологодская область – регион спокойный, выступлений против советской власти здесь не было с 1918 года. Давайте не будем горячиться, считаю, что разнарядка, спущенная в августе для Северного края, объективно отражает существующее положение.

Жупахин посмотрел на говорящего. Не абы кто – первый секретарь ЦК по Вологодской области Григорий Андреевич Рябов возражает.

– Узко мыслите, товарищ первый секретарь, у меня перед глазами документ, письмо простого человека по фамилии Машкин, адресованное товарищу Сталину. Даже ему, обычному селькору, всё понятно, вот послушайте:

«Довожу до Вас, что в Вологде троцкистов кишит, и очень они мешают нам работать. Вообще Вологде нужна особая прочистка партийных рядов, очень уж там много чуждых элементов. А в организациях, даже руководящих, засели троцкисты. Люди с партбилетом думают, что раз бесклассовое общество сейчас, то и бороться не с кем».

– Как про вас написано, товарищ Рябов!

– Я ни в каких уклонах не состоял и всегда поддерживал и проводил генеральную линию партии, – огрызнулся первый секретарь, – товарищи не дадут солгать, верно говорю?

Но все молчали: кто-то нервно черкал на листе бумаги, кто-то записывал в блокнот, но большинство смотрело вокруг отсутствующим взглядом, как будто пикировка первых лиц их совершенно не касалась.

– Вот видите, товарищ Рябов, вас никто не поддерживает. А это сигнал внутренним органам для проверки.

Рябов как-то вдруг поник, плечи опустились, от былой уверенности не осталось и следа, как будто и не было за ним славных лет борьбы за социализм, верности делу Ленина-Сталина – как будто всё это стало неважным, и он перед лицом этого новичка выглядел, как нашкодивший школьник перед учителем.

– Подумайте, товарищ Рябов, над своими словами: партия доверила вам руководить коммунистами целой области, а вы ставите под сомнение партийные разнарядки.

– Я не ставлю, как раз наоборот: это вы, товарищ Жупахин, ставите.

Сергей Георгиевич посмотрел на первого секретаря обкома и вдруг широко улыбнулся.

– История покажет, Григорий Андреевич, кто из нас прав, и давайте перейдём к следующему вопросу.

Рябов про себя выдохнул: «Кажется, пронесло». Ссориться с начальником управления НКВД не входило в его планы.

– Товарищ Власов Иван Тимофеевич, начальник оперсектора по Белозерскому району, – медленно, чуть нараспев продолжил Жупахин, – доложит нам по делу контрреволюционной повстанческой организации церковников, как там идёт борьба с монашками в бывшем Горицком монастыре.

Лейтенант вскочил: для него было полной неожиданностью, что новый начальник в курсе этого дела.

– Докладываю, 23 и 25 сентября сего года арестованы 33 бывшие монахини Горицкого монастыря, 30 сентября взяли ещё 14 монашек. Всего же были отданы под арест 62 бывшие насельницы монастырей и 44 мирянки. Дело рассматривается Управлением НКВД Ленинградской области. Арестованные этапированы в Ленинград, решение «тройки» по делу ожидается со дня на день.

– Почему дело ведёт Ленинград, а не мы? – спросил Власова Жупахин. – Белозерск и Кириллов теперь на нашей территории, а вы отдаёте на сторону больше сотни обвиняемых, целый «альбом».

– Они начали это дело – им и заканчивать, – ответил Власов.

– Ошибаетесь, товарищ лейтенант, заканчивать лучше нам: это большой плюс в работе – такое количество осуждённых врагов.

– Отправлены в Ленинград не все. Бывшая игуменья монастыря Зосима оставлена в Белозерске, правда, она еле передвигается, больна.

К Жупахину подошёл заместитель с кожаной папкой, передал бумаги. Майор госбезопасности перелистал документы и с явной досадой сказал:

– Пришло уведомление, протокол заседания № 80 «особой тройки» УНКВД Ленинградской области от 4 октября: вынесли решение расстрелять всех обвиняемых по делу организации церковников, включая главаря, епископа Тихона Рождественского, белозерских, кирилловских и череповецких попов. «Активная церковница» Анна Богданова отправлена на 10 лет в лагерь. Справедливый приговор, я считаю, так ведь, товарищи? – сказал он, явно передразнивая Рябова. – Жаль, что это пошло не нам в отчётность.

Присутствующие одобрительно загудели, только первый секретарь товарищ Рябов промолчал. Это не укрылось от взгляда Жупахина.

Спустя пять дней все осуждённые по делу церковников были расстреляны в Ленинграде: не только священники, но и монахини Горицкого монастыря. Игуменью Зосиму расстреляли в Белозерске, поскольку передвигаться она по причине болезни уже не могла.

К вечеру Сергей Георгиевич уставал так, что просто валился с ног. Автомобиль подвозил его прямо к дому, где на крыльце мужа встречала супруга с детьми. Двойняшки гордились папой, который ловит бандитов, и каждый день ждали его после работы, рассчитывая на интересные рассказы.

Жупахин любил сыновей и часто рассказывал им о злых врагах, которые хотят уничтожить Страну Советов.

– Не рановато ли им? – осторожно спрашивала мужа супруга Анастасия.

– Нет, категорически настаиваю, не рано. Дети должны знать, что их отец пропадает на работе во имя светлого будущего, во имя счастья всех советских детей.

– Не могу с тобой согласиться, далеко не всех детей, – тихим голосом возразила жена.

– С чего это?

– А как быть с детьми, чьих родителей осудили? Всех их отправляют в детские дома, ты бывал там, знаешь – какое уж тут счастье.

– Кире и Лёне такая судьба не грозит, – огрызнулся Жупахин.

– Очень на это надеюсь.

Вопрос жены задел Жупахина за живое:

– Во-первых, государство делает всё для того, чтобы воспитанники детдомов ни в чём не нуждались; там идёт перековка, родителей больше нет, большинство детей их не помнят, не знают, куда те исчезли. Для них детдом – это большая семья, советская, где каждый воспитанник друг, товарищ и брат.

Во-вторых, после детдома у детей осуждённых нет поражения в правах, и они, как и вся остальная молодежь, готовы влиться в ряды строителей коммунизма.

– Сергей, если бы всё было так, – горько усмехнулась жена. – То, что ты говоришь, – не более, чем мечты.

– Товарищ Ленин тоже мечтал о строительстве коммунизма, теперь мы, его ученики и последователи, воплощаем в жизнь великие идеи вождя.

– Товарищ Жупахин, вы не на митинге, – шутливо возразила жена.

– Я сейчас тебя арестую и подвергну допросу, – поймав волну, ответил супруг. – Быстро иди ко мне в кабинет, я заставлю тебя во всем сознаться.