Майор Государственной безопасности

– Мишенникова, на допрос.

Допрос проводил следователь Суконкин. В тюрьме было известно, что он издевается над арестантами, пытая их водой. От такого пощады не жди. Впрочем, Лизавета была ко всему готова, ведь она страдает за веру. В этом дочь генерала была убеждена – больше арестовывать её не за что.

Но вместо расспросов на церковные темы следователь начал разговор о другом.

– Расскажете о вашем отце-генерале?

Лиза смутилась: откуда они это знают?

– Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, – испуганно возразила она, – у меня нет никакого отца-генерала.

– Допустим, тогда расскажите о вашем знакомстве с американским послом. У нас есть сведения, что вы были не только агентом американской разведки, но и его любовницей.

– Это неправда, – всплеснула руками Лизавета, – он нанял меня учить французский.

– Ну вот и отлично, вы только что сознались, что происходите из дворян, учились в гимназии и хорошо знаете французский. Так? – закричал на арестованную следователь.

– Так, – чуть слышно пролепетала Лиза.

– Когда были завербованы американской разведкой?

– Я не была, я там случайно оказалась.

– Где «там»?

– В посольстве. Я на кухне работала, и меня один молодой дипломат увидел. Видимо, я ему понравилась, он спросил, умею ли я петь и играть на фортепиано.

– Так и запишем: свободно разговаривает на английском.

– Нет, мы говорили по-французски.

– Хорошо, по-французски. А как он узнал, что вы поёте?

– Наверное, услышал: я напевала, когда резала салаты.

– Что напевали, не помните?

– Почему же, помню, песню Сольвейг.

Произведение Эдварда Грига, сюита «Пер Гюнт», было очень популярно в мире, но, чтобы исполнить песню героини по имени Сольвейг, нужны были хорошие вокальные данные. Следователь Суконкин не мог это знать, но чутьё подсказало ему, что делать дальше.

– Прошу вас, напойте мне сейчас.

– На русском?

– Если вам не трудно.

Лизавета набрала воздуха, и комната утонула в звуках великой музыки:

– Зима пройдёт, и весна промелькнёт, и весна промелькнёт, увянут все цветы, снегом их заметёт, снегом их заметёт. И ты ко мне вернёшься – мне сердце говорит, мне сердце говорит. Тебе верна останусь, тобой лишь буду жить, тобой лишь буду жить…

– Мне кажется, что вы учились в консерватории?

– Вовсе нет, брала частные уроки.

– Так, значит, вы подтверждаете, что происходите из богатой семьи, имеете образование, в том числе музыкальное.

– Это преступление?

– Нет, а вот сокрытие ваших биографических данных от следствия и отношения с американской разведкой – очень серьёзное преступление.

– Помилуйте, какое преступление – поговорить со старичком по-французски?

– Это вам кажется, вас использовали. Все дипломатические работники шпионят в пользу своих стран.

– И наши советские?

– Как вам будет угодно.

– Я не знала.

– Кого из жителей Вологды вы видели в посольствах?

– Никого.

– Опять врёте.

– Я не вру!

– А вот доктор Горталов показал, что много раз бывал в посольствах на вечерах. Вы знаете Горталова?

– Да, я у него лечилась, когда была беременна.

– Не валяйте дурака – запираться бесполезно.

Суконкин открыл папку, достал лист бумаги и прочёл:

«Кроме того, я был один раз приглашён на «файф-о-клок», т. е. на чашку чаю, где были все послы: английский представитель миссии Бо, французский Нюланс, итальянский граф де ля Торетто, сербский Сполайкович, японский представитель.

На этом вечере имелись суждения о том, что большевики продержатся несколько недель…»

– Вам достаточно? Эта беседа есть прямой контрреволюционный заговор, участником которого были и вы.

– Доктор тоже арестован?

– Да, и уже дал признательные показания, впрочем, вы всё слышали.

– Что же мне делать, я ни в чём не виновата, у меня дочь-подросток, муж умер.

– Успокойтесь, сейчас вас отведут в камеру, вы подумаете, мы ещё раз встретимся, и вы напишете признательные показания о своих делах в 1918 году.

– Меня помилуют по истечении срока давности?

– Возможно, но только при наличии чистосердечного признания.

Лизу отвели в камеру.

– Ну что, били?

– Нет.

– Что делала?

– Пела следователю песню Сольвейг.

– Чего?

– Музыка такая, композитора Грига.

– А, понятно, интеллигентские штучки, – с форсом заявила фартовая, – по мне так лучше песни про «лимончики» ничего нет. Эх, было время золотое, НЭП.

– Кому как, – вздохнула Лизавета и отправилась на шконку в свой угол.

Глава 6

В женскую камеру пожаловал проверяющий, представитель вологодской прокуратуры:

– Гражданки арестованные, есть какие претензии по содержанию, питанию, отношению?

– Ага, сейчас, расколись: ты выйдешь и уедешь, а мы останемся, тут нам всё и припомнят – и по содержанию, и по питанию, и по отношению. Последнее особенно. Нет уж, товарищ начальник, нас всё устраивает.

– Ну и отлично, значит, вопросов нет.

– Подождите, товарищ начальник, – Лизавета решила подать свой голос. – Нельзя ли организовать помывку арестованных? Вши заели.

– Что не так с помывкой? Положено раз в десять дней по тюремным правилам, – проверяющий строго посмотрел на начальника тюрьмы.

– Так нет тут никого, кто бы сидел десять дней, текучка: одни приходят, другие уходят – кто на этап, кто совсем. В таких условиях расход горячей воды считаю излишним.

Прокурорский, которому надо было следить за соблюдением прав граждан, оживился. Как раз тот случай, когда нарушение налицо и можно принять меры прокурорского реагирования.

– Категорически не согласен, требую установить график помывки, не связанный с наличием отдельных арестованных. Камеры должны быть отправлены в душ строго по этому графику – раз в десять дней, начиная с завтрашнего дня. Вам ясно?

– Так точно, товарищ прокурор, только это уже не тюрьма будет, а дом отдыха какой-то с трёхразовым питанием, койко-местом и душем.

– Выполняйте, – повысил голос представитель. Он был доволен собой. Никаких тебе жалоб на неуставные отношения, побои и прочее – чисто бытовой вопрос, который он блестяще решил. Об этом будет составлен рапорт, который уйдёт сначала прокурору Дрожжину, потом наверх, а может быть, попадёт к самому Вышинскому, генеральному прокурору, и станет примером в очередном докладе по соблюдению прав арестованных.

– Ну ты молодец, – закричали узницы Лизавете, как только дверь за проверяющим закрылась, – хоть кому-то повезёт с баней.

– Это Господь дал мне силы, – скромно ответила Лиза.

Не успели они обсудить поход в баню, как в камеру втолкнули пожилую женщину. Она не могла стоять на ногах и упала прямо на пол. Новенькую обступили: не каждый день такое беспредельство, чтобы человек на ногах не стоял.

– Ты кто, болезная?

– Жена доктора Кадникова, арестована вместе с мужем, статья – контрреволюционная агитация.

– Ага, враг народа, значит, – старшая хотела показать новой узнице, кто тут главный.

– Как вам будет угодно, я на всё согласна – скорее бы уж конец.

– А что так? Мы к Богу не торопимся.

– Они били меня ногами, я теряла сознание, они лили на меня воду и снова били. Мочи нет терпеть это.

– Эх, чуть бы раньше, пока прокурорский не ушёл.

– Ничего не надо, хочу побыстрее умереть.

Новенькую положили на шконку, раздели. Тело её представляло собой один большой синяк: видно, что били женщину наотмашь.

В камере был бачок с водой для питья; пострадавшую обмыли, как могли. К вечеру она смогла говорить.

– Нас с мужем арестовали за его политическую деятельность в прошлом. Он был кандидат в депутаты от Партии народной свободы.

– Помню я эти выборы, – поддержала разговор фартовая, – хорошее было время – 1917 год. Свобода, равенство, братство. Я хоть и юная воровка была, но отлично помню, что такое классовое сознание. Нас щадили, многим мелкие кражи просто прощали, а вот «контриков» карали нещадно. Был такой Кедров.

– Знала я его, – не удержалась Лизавета, – и Ревекку Пластинину тоже знала.

– А кто это? – удивились арестованные.

– Любовница Кедрова, они с ней вместе в Вологде революционный порядок наводили.

– Ну вот, – через силу продолжила Кадникова, – потом, после Октябрьского переворота, через какое-то время муж отошёл от активной политической деятельности; вы знаете, он же доктор, лечит людей – в этом его призвание. И тут вдруг арест. Прошло три недели с тех пор, как я его видела в последний раз.

– Это первый допрос? – спросил кто-то из сиделиц.

– Нет, допросов было несколько, сначала ко мне обращались вежливо, называли на «вы», я им поясняла, что вся политика в прошлом, мы лояльны к советской власти, мы уже пожилые люди и не можем даже в силу этого организовать какую-то контрреволюционную деятельность. Была надежда, что разберутся и нас отпустят, тем более, что муж работал в тюремной больнице и все его знают.

– Что же изменилось?

– Пришёл новый следователь, сначала наорал на меня, обзывал подлой фашистской подстилкой, требовал признаться и подписать протокол. Я отказалась, и тогда он начал меня бить: сначала руками наотмашь, потом, когда я упала с табурета, пинать ногами. Всё это продолжалось долго, очень долго: я больше не могла терпеть и подписала этот протокол.

– А что в нём, читала?

– Я не читала, у меня на глазах гематомы, ничего не вижу.

– Ну тётя, ты попала, – заметила фартовая, – надо читать, что подписываешь, – иначе нетрудно и под расстрел залететь.

– Мне уже без разницы, лишь бы не били. Теперь буду ждать суда – наверное, сошлют в Сибирь.

– Это в лучшем случае, – сказала фартовая.

На следующий день в камеру вошла надзирательница и приказала всем готовиться в баню.

Какое великое дело – горячая вода: помыть волосы, убрать с себя всю тюремную грязь.

– Строиться без одежды!

Арестованные послушно разделись, встали в ряд.

– Руки за голову, напра-во!

Их вели по тюремным коридорам в помывочную. Надзиратели смотрели на узниц и смеялись. Вот и камера-душевая. С потолка свисает несколько труб с расширителями.

– Вода пошла, у вас пять минут.

Из труб начали хлестать струи кипятка, но женщины, забыв об осторожности, заскакивали туда и тут же, чтобы не обвариться, спешили обратно, растирая грязь по телу, потом снова, чтобы смыть, что осталось, потом ещё раз – окатиться.

Вода кончилась неожиданно. Кому-то удалось поймать последние капли. Кому-то – нет.

– Выходи строиться, руки за голову.

Они стояли в линейку с распущенными мокрыми волосами, с тел женщин обтекали последние капли воды.

– Ещё претензии к содержанию есть?

– Никак нет, спасибо за баню.

В это время в помывочную зашёл следователь Суконкин, увидел голые тела, нервно рассмеялся. Вслед за ним зашёл начальник тюрьмы и ещё кто-то.

– Так, ты, ты и ты, – начальник тюрьмы ткнул пальцем в тех, что помоложе, – шаг вперёд, нале-во, за мной – шагом марш!

– Куда повели? – крикнула вслед фартовая.

– Знамо дело, куда: на осмотр к доктору на предмет венерических заболеваний.

Остальных арестованных тем же путём вернули в камеру, там они надели свою грязную одежду, вытряхнув из нее вшей.

– Хоть немного побудем чистыми.

Отделённую на «врачебный осмотр» группу вернули в камеру далеко за полночь. Узницы молчали, и только одна, с длинными распущенными волосами и горящим, как у Валькирии, взглядом, словно бы оправдываясь, говорила направо и налево:

– А мне понравилось, что такое, может, в последний раз.

– Вас чего, пользовали? – спросила фартовая.

– Да, сказали: «Чего добру пропадать».

– Этот следователь?

– И он, и начальник тюрьмы, и охрана – все по очереди.

– Ну теперь родите коммунистов, – хихикнула фартовая.

– Смеёшься, а мне впору повеситься, – ответила ей одна из поруганных молодых женщин.

– Ничего, переживёшь – и не такое случается!

Тихий город Белозерск на берегу одноимённого озера – колыбель русской государственности, заштатный городишко сначала Новгородской губернии, потом Ленинградской области, а теперь – вологодская глубинка.

Начальник оперативного отдела НКВД по району Иван Тимофеевич Власов мечтал о повышении. Ему хотелось переехать в Вологду и возглавить отдел в областном управлении органов государственной безопасности.

Начальник управления товарищ Жупахин обещал поддержку, но для этого просил постараться.

После истории с «медицинской комиссией» пытливый ум Власова стал придумывать, как увеличить количество арестованных по контрреволюционной статье за номером 58. В условиях маленького городишки и окружающих его сельских поселений найти врагов народа было нелегко. Власов снова собрал группу чекистов: наверху требовали неукоснительного соблюдения указаний ЦК ВКП(б) по борьбе с врагами.

– Товарищи, партия обращает внимание на некоторые огрехи в нашей с вами работе. Все материалы, которые идут в управление, проверяются органами прокуратуры и партийными представителями. У них не должно быть даже малейшего подозрения, что какие-то отдельные эпизоды приписаны обвиняемым, что плохо оформлены протоколы и мало конкретики. Я подумал и накидал стандартный протокол, которым следует пользоваться при составлении обвинительных документов. Особое внимание обращайте на связь обвиняемого с другими людьми, подозреваемыми в антисоветской деятельности: их надо связывать вместе, чтобы получалось не дело одиночки, а дело организованной группы.

– Ясно, товарищ Власов, разрешите приступать?

– Приступайте!

Группа сотрудников, сплочённая единой задачей и вдохновлённая решениями партии, нисколько не сомневаясь в своей правоте, принялась за работу. Были составлены списки лиц, подлежащих аресту. Туда вошли граждане, имевшие в прошлом судимость, единоличники, те, кто имел «твёрдое задание» по налогу, ну и, конечно, бывшие кулаки из числа тех, кто остался на родной земле. Работа пошла. В день органы НКВД арестовывали до 40 человек. Взятый под стражу попадал в полную зависимость от следователя. Тот, не имея часто никаких материалов, кроме справки из сельского совета, писал в протоколе всё, что ему вздумается.

– Всеми материалами дела вы изобличаетесь как японский шпион.

– Помилуйте, откуда?

– Ну как, вы воевали с Японией в 1905 году и были в плену.

– Это было тридцать с лишним лет назад, я был рядовым солдатом, нас таких тысячи.

– Вот именно вы и представляете реальную угрозу советскому строю. Настоятельно рекомендую во всём сознаться и подписать протокол. Этим вы получите шанс на спасение своей жизни. В противном случае, ваша участь не завидна: со шпионами советская власть не церемонится.

– Если я подпишу, мне гарантируют жизнь?

– Это решаю не я, а товарищ Жупахин, как председатель «тройки», которая занимается всякой контрреволюционной сволочью.

Когда арестованный подписывал протокол, бумагу отправляли в Вологду. Хорошо, если виновный был одиночкой, – тогда мог рассчитывать на вторую категорию и десятилетний срок. Но если он, купившись на обещания следователя, называл какие-то фамилии, дело из одиночки превращалось в групповое, ставившее целью уничтожение советской власти и её вождей, а это уже первая расстрельная категория.

Эта тема была особенно любима у белозерских следователей. Крестьянин из села Шолы Белозерского района обвинялся в подготовке покушения на товарищей Сталина, Молотова, Кагановича, участвовал, по его признанию, в убийстве товарища Кирова. Абсурдное обвинение опиралось на «чистосердечное признание». Генеральный прокурор СССР Вышинский очень ценил этот аргумент на следствии. Человек сам признался – значит, виноват!

Ещё хуже было тем, кто в Гражданскую войну воевал против Красной армии: таких было много, особенно на севере, где армия генерала Миллера, недавно исчезнувшего во Франции, проводила мобилизацию. Одна фраза «воевал в армии Миллера» была путёвкой на тот свет. Казус был в том, что многие солдаты после распада фронта на Двине сдались красным, были прощены, мобилизованы и отправлены воевать в составе Красной армии на другие фронты. Однако клеймо миллеровца оставалось с ними на всю жизнь.

Тех, кто не желал подписывать обвинительный протокол, били. Власов с коллегами не знал жалости. Для истязания у него был припасён железный крюк.

– Сознавайся, фашистская гадина, – кричал начальник сектора и коротким ударом бил арестованного крюком по голове.

Хлестала кровь, человек кричал дурным голосом, молил о пощаде, но было уже поздно. Власов, войдя в раж, бил ещё и ещё, а потом, засунув крюк в нос, рвал ноздри. Не отставали от него лейтенант запаса Ёмин, сержант Портной и другие. Бить велели всем – так сказать, коллективная порука. В завершение одного допроса Ёмин взял железный штырь и ткнул арестованному в оба глаза. От боли тот потерял сознание.

– Как, говорите, его зовут? – спросил Ёмин караульных.

– Василий Скворцов.

– Будет теперь Василий Тёмный – если выживет, конечно…

Молодой оперативник Анисимов, который высказал сомнение в методах расследования, был вызван Власовым в кабинет.

– Что, ручки боишься замарать, чистоплюй!

– Я не буду издеваться над беззащитными людьми, это не по-советски.

– Значит, мы с товарищами применяем несоветские методы? А вот товарищ Сталин говорит, что к врагам народа и надо применять физическое воздействие: в буржуазных тюрьмах над коммунистами издеваются, чем мы ответим? Аналогичными методами!

– Но вина этих людей не доказана.

– Вот мы её и докажем. Ты, Анисимов, хлюпик, тряпка. Такие люди в органах – одна обуза. Вот, возьми и доведи дело до конца.

Власов открыл сейф, достал оттуда несколько паспортов.

– Всё это арестованные бабы, жёны и дочери врагов народа. Твоя задача – получить от них признательные показания. Садись и пиши протоколы, вот тебе черновик, добавь то, что считаешь нужным.

– Товарищ начальник, у них нет состава преступления, мне нечего писать.

Власов рассвирепел:

– Партия нам диктует, что надо делать, и ты должен подчиняться решениям партии!

– Я против закона не пойду. Можете меня арестовывать, я скрывать ничего не буду.

Власов резко переменил тон.

– Ну, хорошо, я тебя отстраняю от этой работы, но ты должен подписать расписку о неразглашении.

– О том, как вы убиваете людей? Я это подписывать не буду.

– Смотри, сволочь, если прознаю, что ты говоришь про методы нашей работы, укокошим тебя, как врага народа, без всякой жалости. Видишь? – Власов достал из-под стола железный молот. – Вот оно, оружие пролетариата, и от него нет спасения никому. Ты слюнтяй и тряпка, я лишаю тебя выплат «за особые условия работы». Ты недостоин высокого звания сотрудника управления государственной безопасности, поэтому пойдёшь в милицию постовым. И это тебе ещё повезло!

В тот день Власов особенно зверствовал. Были забиты до смерти трое арестованных. Их били крюком, молотом и тяжёлой железной чернильницей. Неподвижные тела спустили в подпол, а потом под покровом ночи вывезли за город в овраг и закидали снегом.

Василий Скворцов выжил под пытками, вынужденно подписал протокол и был водворён обратно в камеру для решения своей участи.

В Управлении НКВД по Вологодской области были очень довольны Белозерским отделом. Ещё бы – чекисты впереди всех по раскрываемости преступлений государственной важности.

Начальник Белозерского отдела товарищ Власов получил благодарность за подписью начальника управления Жупахина и с новыми силами продолжил борьбу с врагом.

Запах крови действовал на Ивана Тимофеевича опьяняюще. Ему нравилось видеть, как жизнь оставляет изувеченное тело арестованного. «Поделом, нечего запираться: если бы всё подписал, умер бы лёгкой смертью».

«А почему лёгкой?». Эта мысль не давала покоя заведующему сектором. Смерть не должна стать избавлением от мук: она должна быть продолжением мучений.

По результатам командировки в Вологду Власов привёз приказ об исполнении высшей меры для семи десятков осуждённых по первой категории, тех самых бывших кулаков, единоличников и миллеровцев, объединённых в одно дело как участников контрреволюционного заговора против советской власти.

Совещание было коротким.

– По указанию ЦК ВКП(б) и решению «тройки» нам надлежит привести в исполнение приговор. Исполнять будем холодным оружием.

Власов достал уже знакомый чекистам молот и новое оружие – большой топор.

– Репродукцию картины «Утро стрелецкой казни» видели? Будем искоренять зло, как в своё время Петр Первый. Убивать будем на кладбище, хоронить в безымянные могилы; сторож и курсанты, которые приехали на практику, их уже подготовили.

Чекисты возбуждённо зашумели: кто одобрительно, как Ёмин и Портной, кто настороженно – невиданное дело – средневековая казнь.

– Не дрейфь, братва! – крикнул Власов. – Где наша не пропадала! А чтобы поднять настроение и боевой дух, давайте выпьем перед работой.

К зданию отдела были поданы несколько саней. Из тюрьмы под конвоем доставили осуждённых. Они ничего не знали и шли спокойно; тех, кто не мог идти, вели под руки.

– Так, первая партия есть, – крикнул пьяным голосом Власов, – вяжи их, ребята.

Приговорённым связали руки, бросили вповалку в сани, прикрыли одеялами. Сверху сели чекисты. С весёлыми криками сани отправились в сторону кладбища.

Сторож уже ждал команду, на окраине было готово несколько ям. В жизни он видал всякое: кладбище было его работой. Он привык видеть ежедневно человеческое горе и очерствел душой, но такое даже ему пришлось увидеть впервые.

Пенёк от срубленного дерева подошёл на роль плахи. Дюжие мужики хватали осуждённых по одному и тащили к пеньку. Люди, поняв, что происходит, пытались кричать.

– Быстро руби ему башку, – командовал Власов, и один из чекистов бил топором по шее. Мастерству палача никто не учился, поэтому удары были неточными. Кровь лилась в разные стороны, в том числе и на форму сотрудников; некоторые осуждённые умирать не хотели, приходилось добивать их молотом. Тела скидывали в ямы.

– Следующий!

Убивать людей оказалось делом небыстрым и очень тяжёлым. Усталость заливали водкой. Первая группа палачей утомилась, пришлось вызывать подмогу – тех курсантов Ворошиловской школы, что были в Белозерске на практике. Для храбрости их тоже поили водкой.

– Не бойся, ребята, выполняем постановление ЦК ВКП(б), дело государственной важности.

Изуродованного, но ещё живого Василия Скворцова подтащили к пеньку.

– На колени, вражье отродье. Именем партии приговариваешься к смертной казни через отрубание головы.

– ААААА!

Удар – мимо, ещё один – голова болтается на жилах, но человек ещё жив, третий удар – и туловище, лишённое головы, сползает на землю.

– Тащи его в могилу, раз-два, кидай!

Расправа продолжалась три дня, пока весь список приговорённых не был исполнен.

– Товарищ начальник, надобно новую форму одежды выдать, – сказал сержант Ёмин Власову, – не отстирать от кровищи.

– Выдадим, Иван Андрианович, не беспокойся, – деловито ответил Власов, – мною уже дано распоряжение.

– А старую куда и шмотьё врагов народа?

– Всё сжечь.

Жители Белозерска знали о расправе, сидели по домам в страхе за свою жизнь, а когда над кладбищем поднялся дым от костра, где горели окровавленные вещи, поняли: злодеяние свершилось.

Сергею Георгиевичу Жупахину доложили о методах Белозерского отдела.

Он выслушал и покачал головой:

– Творческий человек оказался этот Власов, использует прогрессивные методы. Белозерская контра, если она ещё осталась, надолго запомнит акцию чекистов.

– А не перебор, товарищ майор государственной безопасности? – спросил заместитель Жупахина Грицелевич.

– Может, и перебор, но, как говорится, лес рубят – щепки летят. Впереди у нас много работы: область на хорошем счету в наркомате, лично товарищ Ежов интересовался, как дела в Вологодской области, подвести его не имеем права.

Глава 7

После истории с баней авторитет Лизаветы Мишенниковой в женской камере взлетел до небес. К ней обращались по полному имени, фартовая организовала хорошую койку рядом с собой в глубине камеры. Мужество, с которым Лиза вела себя с прокурором, поразило блатную.

– Слушай, это, давай знакомиться, что ли? – предложила она Лизавете.

– Зачем? Завтра утром охрана придет – и всё, больше никогда друг друга не увидим.

– Да ладно тебе, я теперь всем буду рассказывать, какие среди богомолок есть храбрые.

– Не стоит, я сделала, что могла.

– А вот другие не сделали: стояли с коровьими глазами и молчали, а ты – нет. Это и есть храбрость, уважаю. Меня Клава зовут – для своих, для всех – Клавдия Сумкина, для блатных – Клавка Убей мента.