Майор Государственной безопасности

– Слушаюсь, товарищ майор, – с нарочитой покорностью ответила жена.

Вообще-то они любили друг друга, их брак ещё до революции 1917 года был заключён в церкви. В год революции родился первенец – Сергей. Потом длительный перерыв, и вот в 1930 году на свет появились двойняшки Лёня и Кира – так в семье называли Владлена и Кира Жупахиных.

Утром в семь к дому Жупахиных подъезжал автомобиль. Сергей Георгиевич, свежий и выбритый, быстро садился в авто и спешил на работу. На столе у него уже лежали отчёты после «ночной смены». Чаще всего арестованные сознавались именно ночью, не выдержав мук без сна и воды. Всё зависело от опытности следователя. Одни не могли дать толк по несколько дней и со злости пускали в ход кулаки, другие умели так поставить дело, что подследственный сознавался во всём, что хотел следователь.

Страх – великий испытатель человеческих душ. Для одних это путь к оговору, для других – к раскаянию. Разницы нет: если человек оговорил себя, значит, в глубине души он всё равно преступник, раз допускает такое в принципе. Если же человек, несмотря на побои и пытки, отказывался давать показания, к такому умный следователь относился с некоторым уважением – не как к тем, кто после первой крови был готов подписать любые самые ужасные для себя показания.

Бывало и такое: те, кто не сознался, выходили на свободу за отсутствием доказательной базы. Но таких было очень мало. Много было тех, кто быстро «раскалывался», а потом в суде от всего отказывался и только мешал интенсивной работе. Для таких и ввели «тройки» – быстро, чётко, справедливо. Не случайно фраза «смертная казнь» теперь заменена на другую – «высшая мера уголовного наказания». Жупахину больше нравилась предыдущая редакция наказания – «высшая мера социальной защиты», но эту формулировку в 1926 году заменили.

Машина, подскакивая на рессорах по мостовой, подъехала к бывшему монастырю во имя Святого Духа. Некогда эта обитель стояла на самой краю города, теперь – почти в центре. В начале семнадцатого века тут жил один старец по имени Галактион. В 1612 году его забили до смерти черкасы – запорожские казаки, служившие тогда всем, кто заплатит. Поляки могли заплатить и обещать «зипуны» – добычу при взятии города. Это позволило им сколотить «православное» войско, которое с удовольствием убивало и грабило «москалей», то есть жителей Московского государства. Это потом русские цари усмирили казацкую вольницу и заставили чубатых служить под стягом Москвы.

Потомки казаков шесть лет назад снова появились в Вологде. Но теперь в другом статусе – спецпереселенцев. Их расселили по самым диким местам Северного края, где много лесов. Добывать древесину пришлось ради спасения своих жизней. Надо ли говорить, что среди контингента спецпереселенцев было много недовольных, а значит – врагов. Ещё одна группа на первую категорию, хорошее дополнение к кулацким элементам и прочим потенциальным врагам. Есть куда приложить руки чекистам.

Приехали. Жупахин прошёл в кабинет, заслушал доклад дежурного. В приёмной его уже ждут. От решения Сергея Георгиевича зависят людские судьбы. Впрочем, он не должен об этом думать. Любой либерализм усыпляет классовую бдительность и ведёт к ошибкам, иногда очень серьёзным.

В бывшем монастыре при Жупахине стало тесно. За последние месяцы резко увеличилась нагрузка на следователей, кратно выросло количество арестованных. Вина большинства очевидна. Жупахин ждёт из Москвы документ об увеличении лимитов по первой категории «врагов трудового народа». Ждёт он и решения Москвы о «тройке». С тем и другим какие-то трудности, особенно с последним. Понятно, что «тройку» возглавит он сам, от прокуратуры рекомендовали товарища Сафгирова, заместителя прокурора, от партии выдвинут второй секретарь обкома Люстров. Но дело в том, что оба они никуда не годятся. Сафгиров – трус и мямля, а Люстров – двурушник. В этом Жупахин был уверен. Он будет похуже первого секретаря Рябова. Оба – коммунисты в белых перчатках.

Жупахин запросил личное дело Николая Алексеевича Люстрова. Всё как обычно: крестьянский сын, потом пролетарий, ткач, потом империалистическая война, примкнул в большевикам, был на разных партийных должностях, учился. Много работал. До перевода в Вологодский обком был первым секретарём Тарногского райкома. 46 лет. Характеристики положительные. Лично Жупахину Люстров был неприятен: что за желание разобраться в каждом отдельном случае? Неспроста всё это. Весь Вологодский обком такой. Пойди копни – и найдутся троцкисты-зиновьевцы.

– Сергей Георгиевич, к вам начальник отдела материально-технического обеспечения.

– Пусть заходит, жду.

Появился завхоз управления НКВД товарищ Сафонов.

– Сергей Георгиевич, я провёл ревизию всех помещений в монастыре и, кажется, нашёл то, что вам понравится.

– Пошли.

Жупахин с завхозом вышли во двор. Под ногами шуршали листья: вокруг много деревьев, дворник не успевает убираться. «Так и мы, – думал Жупахин, – не успеваем выметать всякую нечисть с улиц городов и сёл Советского Союза. Не хватает сил, решимости, сноровки».

– Вот здесь.

Завхоз остановился около неприметной двери, ведущей в одноэтажную пристройку.

– Что там?

– Пока склад, но материальные ценности мы переместим в другое место, а здесь будет то, что вы сказали. Есть второй выход – можно подъехать машине. Стены толстые, звук не проходит.

– Молодец, – похвалил завхоза Жупахин, – правильно понимаешь. Убирай имущество, проводите сюда воду – о готовности доложить немедленно.

– А воду-то зачем?

– Догадайся сам, или что, экскременты руками убирать будешь?

– Какие такие экскре…

– Самые настоящие, некоторые перед смертью страдают недержанием, – деловито заметил Жупахин, – а помещение надо содержать в чистоте. Оформишь это как душевые комнаты для подследственных.

– Может, как раньше, за городом? – спросил завхоз.

– Нет, здесь, не выходя из монастыря: от вынесения приговора до исполнения – не более часа. Наказание неотвратимо. Ясно?

– Так точно, товарищ майор государственной безопасности. Но скажу сразу: большие объёмы исполнения не потянем.

– Разберёмся по ходу дела! Пока «исполнять» только осуждённых женщин: с ними тут хлопот меньше, опять же по легенде – это душевые.

После каждого совещания «наверху» начальники отделов проводили свои планёрки и требовали от оперативных сотрудников усилить работу по выявлению антисоциальных элементов. После них оперативные работники разбегались по городу, назначали встречи добровольным помощникам-информаторам, и те по разным причинам давали информацию о лицах, которые, по их мнению, занимались противоправной антисоветской деятельностью. Важно было зацепиться за какой-нибудь факт. За ним следовал арест подозреваемого, и начиналась работа следователей. Важным считалось выйти на организованную группу. Одиночка – это всегда недостаточное доказательство, а вот когда члены группы изобличают друг друга – это отличный материал для квалификации как контрреволюционной организации. А там, глядишь, материалов и на «альбом» хватит. Это уже наивысший успех.

Оперативник Гришин шёл по улице как раз после такой планёрки, у него был свой секретный сотрудник, работавший в кооперативе «Вологжанин». Звали его Михаил Сергеевич Горталов, оперативная кличка – Сергеич. Кадр был ценный. От него Гришин знал всё, о чём говорят в кооперативе, личные пристрастия и слабости сотрудников организации. Сергеич работал за идею, он искренне считал, что помощь органам в выявлении враждебного элемента – важное государственное дело.

– Привет работникам зоотехнии! – увидев выходящего на обед Сергеича, крикнул Гришин.

– Здравствуйте, товарищ оперуполномоченный.

– Какие новости?

– Ничего интересного, новости сейчас в газетах, в каждом номере пишут о вредителях.

– Это да, но пишут мало, огромное количество врагов ещё скрывается под маской поддержки советской власти, а в глубине души думают об обратном. Может, какие разговоры слышали, кто-то недоволен существующим положением?

– Да никто, все поддерживают политику партии, разве что мой отец всё время брюзжит по-стариковски.

– Так, интересно, а чем недоволен наш прославленный доктор?

– Ну как обычно – читает газету и комментирует новости.

– Это не запрещено, для того и пишут, чтобы страна знала, что происходит. Может, ещё что?

– Да чего там, в гости к нам ходят медики разные, старичьё, сидят, пьют чай, вспоминают старое.

– А кто ходит?

– Доктор Кадников с женой недавно были, Илиодор Снежко, ещё кто-то – фамилии не знаю.

– Что обсуждали?

– Больше по профессии, ругали, что закрыли водолечебницу, что квалифицированных специалистов не ценят, бросают на затыкание дыр, что передали здание медицинского учреждения под квартиры ответственным работникам.

– Интересно!

– Ах да, ещё обсуждали пропажу в Париже генерала Миллера, с войсками которого Красная армия боролась на Севере после революции.

– И что говорили?

– Я уже и не помню.

– Поддерживали генерала?

– Просто удивлялись, кому это выгодно.

– Ну и кому же?

– В газетах пишут, что Германии, но доктор Кадников, как бывший политик, говорил, что всё может быть по-другому, он вообще военным не верит. Отец ещё тогда уколол его, что большевики расправились с его партией именно военной силой.

– Какой партией?

– Кажется, народной свободы.

– Так это же кадеты – запрещены законом. И что, этот Кадников до сих пор активен?

– Не могу сказать, не знаю, отец говорил, что раньше доктор Кадников был политическим лидером, и он в 1917 году голосовал за список кадетов из-за своего знакомства с ним.

– Вот даже как! Спасибо за информацию.

– Но это же всё слова, – вдруг испугался Сергеич, – старики, всем далеко за семьдесят – что они могут: только болтать за чаем.

– Ты не волнуйся, дорогой товарищ, мы просто берём на заметку всех недовольных, особенно из числа «бывших». Будем за ними приглядывать.

– Надеюсь, не более того?

– Конечно, ну кому нужны эти старикашки.

– Вы извините, товарищ, у меня обед заканчивается.

– Пойдёмте в столовую, нас без очереди обслужат.

Они отправились в заведение общественного питания – то самое, о котором плохо писали в газетах.

Увидев удостоверение сотрудника НКВД, заведующий столовой вспотел, подскочил к Гришину и шипящим от волнения голосом произнёс:

– Рад видеть, очень рад, столик для вас всегда на броне. Лида, – крикнул официантке, – обслужи, товарищи торопятся.

Собеседники уселись за столик; подавальщица, приторно улыбаясь, принесла заказ. Поели вкусно и недорого.

– Ну вот, Серёжа, видишь, не всё так плохо: критика в газете пошла на пользу. Всё в рамках социалистической законности. Для того и работаем.

– Я вам верю, – ответил Сергеич.

После обеда Гришин пришёл в управление и написал рапорт на имя начальника. В донесении говорилось, что бывший кадет Кадников ведёт антисоветские разговоры, вовлекает в них доктора Сергея Фёдоровича Горталова, врача Снежко и других представителей медицинского сообщества. Гришин просил разрешения у начальника взять доктора Кадникова в разработку.

Ответ удивил даже бывалого оперативника: ему было предписано немедленно арестовать Кадникова как представителя враждебной социализму партии, так и не разоблачившегося перед советским народом.

Оперативная машина приехала ночью. Доктора с женой задержали, увезли в тюрьму на Советском проспекте. По иронии судьбы Кадников именно там и работал, в тюремной больнице.

«Ну вот, доставили за казённый счёт на работу», – пошутил Павел Александрович.

Он, как и большинство, посчитал, что произошла ошибка, которую, разобравшись, исправят. Доктор был не в курсе партийных установок, где ясно указывалось, что члены различных антисоветских партий, даже бывшие, являются врагами советской власти и подлежат аресту как обвиняемые по первой категории.

Глава 4

Уборщица кооператива «Вологжанин» Лизавета Мишенникова шла с работы по улице. Уборка – дело раннее: к началу рабочего дня всё должно быть намыто. Лизавете тридцать шесть лет, вдова, муж погиб – утонул в реке. Виной всему пьянство и неуёмная удаль «во хмелю». Но Лизавета не одна, у неё дочь Анна двенадцати лет, долгожданное любимое чадо.

Лиза – человек верующий, поёт в церковном хоре. У неё удивительно красивое сопрано, оно чудно звучит в стенах храма. Живут они с дочерью скромно – настолько, что даже знакомые мало знают о ней. И правильно, скрывать Лизавете есть что.

В Вологде она с родителями оказалась в 1918 году: бежали от голода из Петрограда, так многие тогда делали. Здесь было гораздо лучше с продуктами, можно переждать тяжёлые времена. Отец Лизы, отставной генерал русской армии по фамилии Мизенер, после революции лишился пенсии, и семья очень нуждалась.

Тогда же, весной 1918 года, с ней приключилась история, едва не стоившая Лизавете жизни. В городе находились иностранные посольства, и смешной негр-американец предложил ей подработать на кухне у американского посла.

Отчего бы не поработать, деньги очень нужны. Но вместо работы случилось невероятное. Один из дипломатов, узнав, что новая кухарка – дочь русского генерала, пригласил её в качестве гостя на пятичасовое чаепитие – «five o’clock tea». На том вечере она пела и играла на рояле.

Лиза никогда не забудет этот день. Блестящие дипломаты, молодые атташе и секретари, серьёзные советники в годах и сам американский посол – Дэвид Френсис. Все как один смотрят на неё, улыбаются и аплодируют каждому номеру.

Как давно это случилось, а как будто вчера!

Посол предложил Лизе давать ему уроки французского, чтобы лучше понимать коллегу из Парижа, который со штатом квартировал в соседнем доме. А ещё у неё начался роман с молодым офицером Иваном Смысловым.

Всё исчезло в один момент: дипломаты уехали в Архангельск, Смыслова арестовала ЧК, и где он, Лиза так и не узнала. Её с родителями тоже арестовали, и когда руководившим в Вологде большевикам Кедрову и его сожительнице Ревекке Пластининой стало известно, что дочь генерала ходила в посольства и как равная общалась с иностранными дипломатами, судьба её была решена. Расстрел.

Чудо спасло Лизу: её раненую подобрали мародёры и, сжалившись над девушкой, спасли от смерти. Потом была тайная жизнь в городских трущобах, знакомство с рабочим завода Мишенниковым и скорое замужество по необходимости – какая уж тут любовь.

Муж пил, в пьяном виде распускал руки, говорил, что она у него в кулаке и он знает тайну. Лиза молчала – что ей оставалось делать. В 1924 году она наконец-то забеременела, встретила доктора Горталова, с которым была знакома со времён посольских приёмов; тот узнал дочь генерала и очень помог. Она и теперь его иногда встречает в городе. Доктор раскланивается и всегда спрашивает о здоровье самой Лизаветы и дочери.

Навстречу женщине по улице шёл человек в обычной гражданской одежде с коротко подстриженной бородой. Лизавета, подойдя вплотную, сразу же узнала его. Это был отец Иоанн Мальцев, в прошлом – обновленческий настоятель Пятницкой церкви, где она была прихожанкой, исповедовалась и пела на клиросе. Да и как было не узнать человека, с которым она общалась больше года, пока тот не покинул Вологду и не уехал в Череповец, где обновленчество было очень сильно. Говорили, что там он получил чин архиерея – и это при наличии жены и дочери. У обновленцев брак среди высших иерархов был в порядке вещей. Впрочем, батюшка был добр к своим чадам, и Лизавета искренне жалела, что община вернулась в патриаршее лоно и обновленцу-настоятелю пришлось уехать. Разница в подходе к вере ей казалась несущественной. Те и другие – православные.

– Благословите, батюшка?

– Человек в гражданской одежде остановился, огляделся кругом и как бы нехотя подал руку для поцелуя.

Лиза поцеловала длань, подняла глаза и произнесла:

– Отец Иоанн, вы ли это?

Мальцев не ожидал, что его признают: прошло 12 лет, как он уехал из Вологды. Он сильно изменился: от прежнего настоятеля Пятницкой церкви Иоанна Мальцева мало что осталось, разве что быстрый взгляд карих глаз, которые не забыть тем, кто знал настоятеля близко. Мальцев тоже узнал бывшую регентшу хора – да и как не узнать – послушать её пение собиралось немало народу, а это свечи, требы и прочие церковные доходы. Однако выдавать себя он не спешил.

– Вы меня путаете с кем-то, раба Божия.

– Да нет, отец Иоанн, это же я, Лиза Мишенникова, я у вас в Пятницком храме в хоре пела.

Видя, что отпираться бесполезно, Мальцев тихо сказал:

– Раз уж ты узнала, что это я, отрицать не буду.

– Вы же уехали в Череповец, в другую губернию?

– Да, уезжал, и скажу более, честно служил там в Воскресенском соборе. Теперь служу в другом месте, в Вологде я проездом.

На самом деле Мальцев хитрил, в Вологду его привели обстоятельства, о которых никто не должен был знать. Спасая себя от ареста, он подписал с органами НКВД соглашение о взаимной помощи, где обязался докладывать о всех, кто был когда-то связан с белыми, иностранцами и выражал недовольство советской властью.

– Рада вас видеть, батюшка, очень рада! – Лизавета снова поцеловала руку священника и произнесла, – это Господь сподобил меня вас узнать!

– Только прошу, не надо об этом никому рассказывать, времена сейчас тяжёлые – для нас, священнослужителей, особенно.

– Конечно, о чём речь, отец Иоанн, нешто я не понимаю?

Они пошли каждый своей дорогой. Лизавета радовалась встрече с настоятелем. Мальцев, наоборот, был озадачен. Ему не нужны были люди, которые знали ту его жизнь. Мало ли что вспомнят.

Сотрудник оперативного сектора Гришин был человек с активной позицией. Партия дала указание – органы должны выполнять его. Целый день он занимался разыскной работой, встречался с сексотами, добровольными помощниками, просто неравнодушными гражданами и разного рода «болтунами». Так называли в управлении людей, которых можно было вывести на откровенный разговор. В один из дней Гришину сообщили, что в городе появился священник по имени Иван Мальцев, который ведёт контрреволюционную пропаганду. Бывая в гостях у разных людей, Мальцев в разговорах ругал политику советской власти, говорил, что скоро наступит Божья расплата за все грехи, и на суд Божий отправятся те, кто помогает власти. Люди суда Божьего боялись и не знали, как себя вести. Кто-то осторожно поддакивал Мальцеву, кто-то благоразумно молчал, а кто-то сообщил оперативнику Гришину о высказываниях священнослужителя. Тот немедленно написал рапорт с предложением арестовать Мальцева за контрреволюционную агитацию. Каково же было его удивление, когда начальник оперативного сектора синим химическим карандашом начертал резолюцию: «Не трогать, это наш агент».

У Гришина не помещалось в голове, как так можно? Начальник, похлопав его по спине, заметил:

– Это агентурная игра, называется «на живца». Задача агента – разговорить вероятного «контрика», увидеть его изнанку. Человек способен маскироваться, но в компании тех, кому доверяет, показывает своё истинное лицо. Понимаешь? Таким образом мы выявляем скрытых врагов. Им тоже не уйти от революционного правосудия.

– Понимаю, – кивнул головой Гришин.

В управлении между кабинетами тонкие перегородки. Раньше при монастыре комнаты были большие, после революции произошло уплотнение и старые помещения перегородили. Из одной комнаты получалось два кабинета. Слышимость отличная – особенно, когда кричат. Оперативник сел писать рапорт, но какие-то звуки из-за стены мешали сосредоточиться. Он встал, зашёл в соседний кабинет. Следователь Николай Суконкин, мужчина чуть за тридцать, попавший в органы по рабочему призыву, стремился как можно скорее зарекомендовать себя на фронте борьбы с контрреволюцией. В кабинете во время допроса он пытал арестованного водой. Тот был привязан к стулу, а следователь лил ему в открытый рот воду. Подследственный захлебывался, издавал булькающие звуки. Когда Суконкин наполнял новую бутылку, тот хрипел: «Пощадите, это ошибка, я ни в чём не виноват». Следователь, казалось, не слышал воплей: деловито разжав зубы арестованного, он вставлял ему в рот бутылку с водой. Несчастный вынужден был через силу глотать жидкость.

– Пей, голубчик, – ласково приговаривал Суконкин, – пей, пока воды вдоволь.

– Я не могу больше терпеть, отпустите меня в уборную? – взвыл арестованный, когда бутылка опустела.

– Ишь, чего захотел, – покачал головой следователь, – тут для арестованных туалетов нет, только для сотрудников.

– ААА! – вдруг закричал испытуемый, и между ног его появилось большое тёмное пятно.

– Ах ты, падла, обоссался. На тебе! – Суконкин несколько раз ударил связанного. Тот упал на пол прямо в лужу из собственной мочи.

Тут уж не выдержал Гришин.

– Николай, ты это того, потише, зашибёшь ещё ненароком, товарищ Жупахин будет недоволен.

– Да какая разница, всё равно этот пойдёт по первой категории, конец-то один.

– И всё-таки так не стоит, – произнёс Гришин, – как минимум ты мне мешаешь работать, я в соседнем кабинете.

– Хорошо, – кивнул Суконкин. – Конвой, увести арестованного!

Солдат охраны развязал верёвки, слегка поддал прикладом в спину и скомандовал: «Пшёл!»

– Скажи уборщице, чтобы затёрла гадость.

– Передам, товарищ следователь.

Через несколько минут пришла молодая девушка в чёрном халате с ведром и тряпкой.

– Рад тебя видеть, душечка, – заворковал Суконкин, – ты уж извини, что напачкали: арестант пошёл хлипкий, чуть что – и напрудил.

– Я приберу, товарищ следователь, это моя работа.

Девушка-уборщица затёрла жидкость с пола, сменила воду, вымыла и насухо вытерла. Пол стал как новенький.

– Кому-то ты, такая заботушка, достанешься, – распустил перья Суконкин.

– Уж точно не вам.

– Откуда такая уверенность, у вас что, и кавалер имеется? Кто же он, расскажите, – с деланым уважением произнёс следователь.

– Имеется, – ответила уборщица, – а кто он, вам говорить нельзя.

– Это почему же?

– Потому что обделаетесь, а мне убирать.

– Вооон! – закричал оскорблённый Суконкин.

– Ты, дорогой товарищ, остынь, – примирительно сказал Гришин, – она не врёт. Это Вера Сафонова, племянница завхоза управления, связываться с ним я бы тебе не советовал.

– Подумаешь – чин, – буркнул себе под нос Суконкин, сел за стул и уткнулся в бумаги.

Гришин ушёл к себе, стало тихо, никто не мешал работать.

Доктор Горталов был вне себя от возмущения:

– Представляешь, Варя, – кричал он жене, – они арестовали Кадникова, этого замечательного врача, спокойного и рассудительного человека, отдавшего делу здравоохранения три с лишним десятилетия. Это произвол, мы не должны молчать. Я немедленно сажусь писать заявление.

– Кому, Сергей Фёдорович?

– Ну как, властям…

– Каким: партийным или советским?

– А какие принимают решения?

– НКВД.

– Почему?

– Так получилось, теперь партийные дрожат перед чекистами, скоро сами себя начнут уничтожать, да впрочем, уже начали – ещё в 1934-м, после убийства Кирова.

Горталов задумался.

– Ты права, душа моя, но всё-таки надо писать, надо бороться, иначе молох раздавит всех.

– Ты не боишься? У нас дети…

– Сын за отца не отвечает – так, кажется, сказал товарищ Сталин. Я жизнь прожил – чего мне бояться. Вон Шолохов не боится, и Горький, говорят, не боялся, и ещё многие, своих надо защищать.

– Так всё же кому писать будешь?

– Первому секретарю Рябову, у нас партия – главная сила.

В тот же день доктор Горталов отправил письмо первому секретарю Центрального Комитета ВКП(б) по Вологодской области товарищу Рябову, где хлопотал за освобождение доктора Кадникова, называя арест страшной ошибкой.

Через неделю был получен ответ, что задержание санкционировано органами НКВД, ведётся следствие, и если Кадников ни в чём не виноват, то его отпустят.

– Остаётся надеяться на чудо, – сказал жене доктор Горталов.

– Надежды юношей питают, – отозвалась она, – иди обедать, мой мальчик!

Лизавета Мишенникова пришла в Богородице-Рождественский храм к вечерней службе, сняла верхнее, накинула платок. Певчим надо выглядеть скромно и опрятно. Как же ей хотелось рассказать другим певчим о своей встрече с батюшкой, отцом Иоанном Мальцевым. Терпения хватило на первую четверть часа.

– Знаешь, кого я сегодня видела? – шёпотом спросила она другую певчую (вместе с ней они были в хоре Пятницкой церкви при настоятельстве протоиерея Мальцева).

– Кого, чёрта лысого? – женщина перекрестилась. – Прости Господи меня грешную.

– Да нет же, я серьёзно. Я встретила на улице отца Иоанна Мальцева.

– Да ты что, он же давно уехал в Череповец.

– Тут он, постарел, конечно, бороду подстриг, а глаза всё те же. По ним я его и узнала!