Письма из тишины

В ту пятницу мы договорились пойти на танцы. Точнее, Джули давно мечтала попасть в клуб возле главного вокзала, где, по слухам, никто не проверял документы. Кажется, один из ее друзей там часто бывал. Я не умел танцевать и вообще бывал в клубах раза два или три в жизни. Но одна только мысль о том, что я буду держать Джули за талию, двигаться вместе с ней в такт, чувствовать, как она вдыхает мой запах, заводила меня настолько, что я был готов переступить через себя.

– Сделай потише! Это, похоже, срочно! – раздраженно сказала мама, войдя ко мне в комнату с телефоном в руке. Ей приходилось перекрикивать Дэвида Боуи – песня Heroes играла на повторе, пока я собирался. Любимая песня Джули. Это, кстати, было тем немногим, что нас объединяло. Мы оба казались людьми не из своего времени. Джули обожала семидесятые – моду, музыку, дух свободы. Я же питал слабость к пятидесятым – возможно, потому что наш дом выглядел совсем как в годы юности моей матери. Тем не менее мы с Джули без труда нашли компромисс – посередине, в шестидесятых. Именно тогда вышел фильм, который мы посмотрели на нашем первом свидании на специальном показе. «Доктор Живаго». Джули давно хотела его посмотреть. Она говорила, что родители назвали ее в честь Джули Кристи – актрисы, сыгравшей там главную роль. Именно этот фильм они смотрели на своем первом свидании, и именно тогда впервые поцеловались. Как и мы. Я прекрасно понимал, что это значит. Понимал, что Джули видела в нас. И пусть мне всегда становилось немного не по себе, когда она говорила о своих родителях – особенно об отце, безупречном, непогрешимом Тео Новаке, – факт оставался фактом: они были счастливы в браке уже много лет. А я тоже этого хотел. Именно этого. Глубокой, прочной, длиной в жизнь связи, которая куда важнее банальной физической близости, – хотя в последнее время мы с Джули и правда все чаще обсуждали, не пора ли нам наконец переспать. Я считал, что стоит немного подождать. У нас уже была близость, были поцелуи, которые значили для меня целый мир, и, возможно, в глубине души я боялся, что все остальное не выдержит с ними сравнения. Или дело было в моей неопытности: я ведь толком не знал, что делать.

Я выключил музыку и взял у матери трубку. На другом конце была секретарша Тео Новака, которая сообщила, что он хочет со мной поговорить.

Я слишком растерялся, чтобы спросить, в чем дело и почему звонит она – неужели великий доктор не в состоянии нажать пару кнопок самостоятельно? Только потом я понял: это была демонстрация власти в чистом виде. Он – человек, у которого есть секретарша, и не только секретарша; он выше меня, несравнимо выше. Я до сих пор злюсь, что эта маленькая психологическая игра действительно сработала.

Сердце билось совершенно не там, где положено, – в горле, в пальцах, казалось, даже в кончиках волос. Дрожащим голосом я попросил маму выйти из комнаты и опустился на край кровати – колени подгибались. Секретарша перевела звонок в режим ожидания – с музыкой, как это обычно делают в больших компаниях. К тому времени как Тео Новак наконец ответил, я был именно тем, кем он хотел меня видеть: жалким, ничтожным червем, и то, что он обращался ко мне на «вы», нисколько не спасало ситуацию – наоборот.

– Послушайте, господин Вагнер, – сказал ровный голос, – во избежание недопонимания хочу сразу предупредить: мои слова не являются ни просьбой, ни рекомендацией, ни темой для дискуссии. Вы будете держаться от моей дочери подальше. Больше вы с ней не встретитесь – ни в моем доме, ни где бы то ни было. И чтобы у вас не возникло соблазна ослушаться, вы сейчас же удалите ее номер. Мы поняли друг друга?

Я мог выдавить разве что бестолковый лепет – но это совсем не помешало Новаку со смаком препарировать меня. Напоминание о разнице в возрасте меня не задело – я и сам прекрасно знал, что старше Джули на шесть лет. Но я всегда считал, что со временем разница сгладится. Когда Джули будет восемнадцать, а мне двадцать четыре, или ей тридцать четыре, а мне сорок, никто и бровью не поведет.

Куда больнее было другое – то, как он умело сыграл на моих собственных сомнениях, на моей неуверенности, на моих комплексах… и, конечно, выиграл. Потому что он, по сути, был прав, когда говорил, что я Джули не пара. Что мне нечего ей предложить. Что я никто – парень из низов, с моим образованием разве что задницы старикам подтирать.

– Не поймите меня неправильно, юноша, – сказал он тогда. – Обществу нужны такие, как вы. Возможно, настанет день, когда вы будете вытирать задницу и мне. Но до тех пор лучше не попадайтесь мне на глаза. Ясно?

А я, тряпка, только и смог выдавить: «Ясно», – и после разговора еще долго дрожал. Потом допил пиво и набрал номер Джули. Ее отец наверняка не хотел бы, чтобы она болталась по городу одна только потому, что я не нашел в себе сил отменить встречу. Я и сам этого не хотел. Мир там, снаружи, слишком опасен.

…Стон госпожи Лессинг вырывает меня из мыслей. Смотрю на кровать, потом на свои руки. В одной – ложка, в другой – пластиковый стаканчик. Только коричневые разводы на стенках выдают, что совсем недавно в нем был шоколадный пудинг. В считаные секунды ставлю и ложку, и стаканчик на поднос, где еще стоит остальная часть обеда. На тарелке под пластиковой крышкой – полторы картофелины, рядом – горка консервированного горошка и маленький кусочек индейки. Всё из банки или морозилки.

Наклоняюсь над госпожой Лессинг. Судя по тому, как быстро двигаются глаза под закрытыми веками, ей что-то снится. Касаюсь ее лба, беру влажное полотенце, которое приготовил заранее, и осторожно вытираю лицо. Заодно смачиваю и губы. Я скучаю по маме и часто думаю о ней – особенно в такие минуты. Я скучаю по тому, как ухаживал за ней. Возможно, именно по этому – больше всего.

Пока человек здоров, пока у него хватает сил удерживать маску, слова его остаются просто словами – пустыми, ничего не значащими. Мама всегда говорила, что верит мне. Она была на моей стороне даже тогда, когда журналисты нашли наш адрес и осадили дом. Она была уверена, что все еще прояснится. Но чем больше времени проходило, тем отчетливее я ощущал упрек в ее взгляде. Я был причиной, по которой мы больше не могли жить нормальной жизнью. Причиной, по которой мы боялись выходить из дома, даже за покупками, и питались в основном консервами. Причиной, по которой у нас стало еще меньше денег, было то, что мой договор на обучение расторгли. Причиной, по которой по ночам вокруг дома бродили незнакомцы и бросали в ящик письма с угрозами.

Я. Я. Я. И молчаливый укор в ее глазах, который говорил ровно это: ты. Ты. ТЫ.

Все изменилось после того, как мама слегла. Когда я сидел рядом и держал ее за руку, на лице ее больше не было ни упрека, ни сомнений, ни сожалений. Только любовь и благодарность. Я пообещал маме, что больше не поддамся злости. Что буду верить. Пусть не в Отца Небесного, как она, но хотя бы в то, что правда рано или поздно всегда побеждает. Что слухи пусть и живучи, но не вечны.

В голове вспыхивает новое воспоминание – и вытесняет образ матери. Худенький бледный мальчик с толстыми очками, сползающими с узкого носа. Я хватаю его за шиворот, кричу: «Почему? Почему ты это сделал?!» Вот что делает с человеком злость: затмевает все, что у тебя осталось, все, за что ты – даже при самых хреновых обстоятельствах – должен быть благодарен. И самое ужасное – чаще всего бьет по тем, кто совсем ни при чем. Как вчера вечером, например. Куин хотела, чтобы мы еще немного погуляли в ночной тишине, когда мир будто замирает и темнота принадлежит только нам… Но после чертова подкаста даже ее грустный взгляд не смог меня тронуть. Я принес Куин в жертву своей злости. Теперь я жалею, но что толку? Прошлое уже не вернуть.

Тихий стук – и в комнату входит Анна.

– Все хорошо? – спрашивает она и вытягивает шею, чтобы взглянуть на госпожу Лессинг.

Киваю, откладываю влажное полотенце в сторону и отхожу на шаг от кровати.

– Ей уже лучше.

Анна подходит ближе и бросает беглый взгляд на спящую старушку. Потом берет поднос.

– Она даже смогла поесть, – добавляю я, хотя меня об этом не спрашивали. – Пудинг.

Анна только кивает – ей все равно. В столовой убирают в 12:30, в комнатах – в 12:50. Так указано в графике.

– Хорошо. Если что – зови.

С этими словами она выходит. Несколько секунд я смотрю на закрытую дверь, потом перевожу взгляд на госпожу Лессинг. Ее глаза приоткрыты, взгляд мутный.

– Я съел ваш пудинг, – говорю я.

– Ах, мой дорогой господин Даниэль, – слабо улыбается она. – Главное, что вы рядом.

ЛИВ

Лив: Кто-нибудь рассматривал возможность того, что Джули сама организовала свое похищение? Что дома стало невыносимо и она решила сбежать?

Фил: Я понимаю, к чему ты клонишь. После того, как Новак напал на Даниэля В., возник вопрос: а вдруг он был жесток и с Джули? Полиция даже подозревала сексуальное насилие.

Лив: Ну надо же… А ты, смотрю, в курсе дела. И это при том, что поиском информации занималась я, а не ты.

Фил: У меня просто хорошая память, а это дело долгое время не сходило с первых полос. Но вернемся к твоей теории о том, что Джули могла сбежать из дома. Хочешь честно? Я не верю. Во-первых, насилие в семье так и не было доказано, а во-вторых, мало просто сбежать, надо еще не попасться. А в случае Джули – не попадаться на протяжении двадцати лет. Как шестнадцатилетняя девочка смогла бы такое провернуть? Где бы пряталась? На что жила?

Лив: Ты прав. Без помощи она бы не справилась.

Фил: А значит, мы снова возвращаемся к Даниэлю В., нашему Джеймсу Дину на минималках, также известному как Грейпфрутовый Глаз. Надеюсь, ты собрала о нем какую-нибудь информацию?

Лив: Нам известно следующее: Даниэль В. рос без отца, его воспитывали мать и бабушка с дедушкой. Все они были глубоко верующими – походы в церковь по воскресеньям, церковный хор, полный набор. Об отце ничего не известно, а поскольку мать до самой смерти носила девичью фамилию, можно предположить, что Даниэль был внебрачным ребенком.

Фил: Или результатом непорочного зачатия. В таких кругах подобное, говорят, случается.

Лив: Напомни-ка, кто у нас тут был против маловероятных теорий?

Фил: Туше́.

Лив: После школы Даниэль пошел учиться на электрика, но вскоре бросил. Бывшие однокурсники вспоминали его как замкнутого и чудаковатого – видимо, он не нашел общего языка с коллективом. Ко времени знакомства с Джули он учился на медбрата по уходу за пожилыми людьми.

Фил: Ну просто добрый самаритянин.

Лив: Смотрю, ты его невзлюбил… Не стоит забывать, что Тео Новак тоже внешне выглядел благополучным. Ведь не просто так полиция проверяла, не был ли он домашним тираном. И то, что доказать ничего не удалось, еще не означает, что ничего не было.

Фил: Забудь о Новаке. Лучше вспомни интервью, которое дал лучший друг Джули – он прямым текстом обвинил Даниэля в абьюзе! Думаю, что бы ни произошло седьмого сентября две тысячи третьего года, причина кроется именно в Даниэле.

Лив: Но они с Джули к тому времени давно расстались.

Фил: Вот именно! Что, если Даниэль не смог смириться и решил вернуть ее силой?

Лив: Хм, тогда и требование выкупа становится логичным… Даниэль был стажером, лишние деньги ему не помешали бы…

Фил: …Но Новаки подключили полицию, он испугался и отменил передачу денег.

Лив: Вполне возможно. Но почему в доме не нашли его отпечатки пальцев или ДНК?

Фил: Наверняка нашли, просто это ничего не доказывало. В конце концов, они с Джули встречались. Достаточно было одного-единственного визита к ней домой, и твой аргумент сразу теряет силу.

Лив: Ну… да, может быть. Даже не знаю. Полиция вряд ли отпустила бы Даниэля, если бы действительно считала его похитителем.

Фил: Не имеет значения, кем кто кого-то там считает. Все решают доказательства, а если доказательств нет – увы, не повезло. Но да, уважаемые слушатели, мы обязаны подчеркнуть, что все это – не более чем гипотеза. Мы ни в коем случае не утверждаем, будто Даниэль В. действительно причастен к исчезновению Джули Новак. Давай для ясности говорить просто «похититель».

Лив: Да, так будет лучше. Знаешь, меня поражает, что дело до сих пор не раскрыто. Особенно учитывая, насколько неуклюже действовал похититель – начиная с этого странного письма с требованием выкупа.

Фил: Или… А вдруг я, похититель, вовсе не такой дилетант, как все думают? Может, наоборот – я чертовски умен! Может, я вот уже двадцать лет вожу всех за нос – и никто не замечает…

Лив: Но двадцать лет – слишком долгий срок, чтобы не допустить ни одной ошибки.

Фил: Вот именно. Я же говорю – я умен. И терпелив.

Лив: Ты что, правда думаешь, что Джули еще жива?

Фил: А ты?

Лив: Нет. Просто потому что – как ты сам уже сказал – мало просто исчезнуть, нужно еще оставаться исчезнувшим. А двадцать лет – на мой взгляд, слишком долгий срок.

Фил: Тем важнее заново поднять дело и наконец дать родным хоть какую-то определенность. Вы должны знать, друзья, что Лив обращалась к Тео Новаку, отцу Джули, с просьбой дать интервью для нашего подкаста. К сожалению, на момент записи сегодняшнего выпуска он так и не ответил.

Лив: Ну, ему уже за семьдесят, сам понимаешь – пожилые люди и техника… Или он слишком занят, избивая очередного несчастного, ха-ха… Как бы то ни было, сегодня нам не удалось разгадать тайну исчезновения Джули. Поэтому, пожалуй, на этом мы попрощаемся с нашими слушателями. Вернемся на следующей неделе с новым выпуском подкаста о настоящих преступлениях Two Crime. С вами были Лив Келлер и-и-и-и…

Фил: Филипп Хендрикс.

Лив: А пока – держитесь бодрячком и не дайте себя прикопать! Пока-пока!

ТЕО

Я довел дело до конца – с тем же упорством и настойчивостью, с которой в юности отрабатывал вольный стиль, три года подряд приносивший мне серебро на чемпионате среди юниоров в клубе «Альбатрос». Только теперь сопротивление исходило не от воды, а от моей дочери Софии. Но я не сдался. Позвонил Лив Келлер и договорился о встрече.

И вот мы встречаемся там, где нет недопонимания – только разбитые сердца, несбывшиеся мечты и запоздалые прозрения. Бо́льшую часть жизни это место кажется неприятным и чуждым – пока сам не оказываешься тем, у кого разбито сердце. А потом приходит страх. Не просто страх смерти, а ужас перед ее неотвратимостью. Перед этой пустотой, за которой – ничего.

Я был врачом. Мне приходилось принимать решения, от которых зависели чужие жизни. А теперь перед лицом собственной смерти я беспомощен. Ни один врач не может мне помочь. У меня нет ни единого шанса.

Я хочу рассказать Лив Келлер о Вере, о моей Вере, которая покоится здесь и которая искренне верила: тело – лишь оболочка. Ведь без формы мы не можем существовать в этом мире. Раньше я смеялся над такими вещами. Моя Вера – такая умная, а верит в подобную чепуху? Но теперь я стою у ее могилы – и ловлю себя на мысли: а вдруг ошибаюсь именно я? Вдруг не все сводится к биохимическим процессам? Потому что сама возможность конца – такого, каким я его себе всегда представлял – пугает меня до дрожи.

Я хочу рассказать Лив Келлер о ней – о Джули. В первую очередь о Джули. Не как о персонаже из подкаста или сценария, а как о живом человеке. Хочу, чтобы эта женщина услышала ее смех – тот самый, из-за которого мы ее поддразнивали. Когда она смущалась, то пищала, как морская свинка, а когда не могла сдержать веселья – хохотала, как пьяный матрос с прокуренным голосом, хотя за всю жизнь не выпила ни капли алкоголя и никогда не притрагивалась к сигаретам. Я хочу, чтобы Лив – та самая Лив, которая назвала Джули роботом – поняла: Джули была кем угодно, но только не роботом. Напротив, она была самой жизнью. Неудержимой и жадной до всего нового. Все, что она делала, рождалось из внутреннего стремления к движению – телесному и умственному – и к опыту. Она хотела все попробовать. Все узнать.

Я хочу, чтобы Лив видела не только ее рыжие волосы, но каждую отдельную веснушку. И больше всего я хочу, чтобы она помогла мне. Да, несмотря на то, что я до сих пор не теряю надежду на то, что Джули жива. Но если она мертва… Если это так… если это действительно так, то ее место здесь, рядом с матерью.

Я никогда не признаюсь, но София права. Права в своих опасениях. Я едва справляюсь с последним испытанием, которое подкинула мне жизнь, – интервью с Лив Келлер. София права: я действительно стал непредсказуем, что делает меня уязвимым. И все же София пришла со мной. Пришла на кладбище, к могиле своей матери – туда, где я назначил встречу Лив Келлер, чтобы обсудить условия интервью. Я отвечу на ее вопросы, а она, в свою очередь, поможет мне понять, что случилось с моей дочерью.

Я прекрасно понимаю: она не может пообещать, что Джули найдется. Но хочу, чтобы она пообещала хотя бы приложить все силы, время, энергию – и желание докопаться до правды. Я хочу сказать ей все это – ясно, прямо, без запинок, без этих «э-э-э…» и «как его там», без провалов. Фразы уже выстроились в голове в нужной последовательности. Я делаю вдох. Открываю рот. Смотрю на Лив Келлер – она стоит напротив, в сером брючном костюме, с рыжими волосами, спадающими на плечи… а в следующую секунду – щелк! – и я слышу собственный голос, который срывается на крик и разносится среди могил:

– Готовь интубацию, кретин!

ЛИВ

– Мы не можем так поступить.

Лив ждала несколько часов, чтобы произнести эту фразу. За окном медленно сгущались сумерки, а она все сидела на краешке дивана, как взволнованная пациентка в ожидании врача. Даже пиджак не сняла, хотя пуговицы давили на живот, а пояс брюк впивался в талию. Глупый наряд, особенно в такую жару.

Лив смотрит на открытую дверь. На фоне ярко освещенного коридора вырисовывается мужской силуэт, который замирает, услышав ее голос. Еще секунду слышен звон ключей, а потом наступает тишина – тяжелая, как перед бурей. Наконец мужчина нажимает на выключатель, и в гостиной загорается свет.

– Значит, Новак отказался?

– Нет, Фил. – Лив неловко дергает пиджак, пытаясь немного ослабить давление на живот. – Это мы отказываемся. Так просто нельзя.

Фил тяжело вздыхает, проходит через комнату и садится рядом с Лив на диван. Обнимает за плечи, но она тут же сбрасывает его руку.

– У Новака деменция. Он болен.

– Тем лучше. – Фил рисует в воздухе воображаемый заголовок: – «На пороге смерти: страдающий деменцией Тео Новак в последний раз пытается раскрыть таинственное исчезновение своей дочери». Да это же готовая сенсация! Тянет на Пулитцера…

– Ты вообще понял, что я сказала? – Лив наконец сбрасывает с себя пиджак. – Я не могу брать у него интервью! К тому же мы отправили ему приглашение задолго до того, как записали выпуск. И почему? Только потому, что девчонки из Mordstalk сделали обзор этого кейса раньше нас и мы решили перещеголять их, вставив парочку оригинальных цитат?

– Вот теперь и перещеголяем.

– Надо было еще днем позвонить ему и сказать, что все отменяется.

– Подумай сама, Лив: почему мы должны отказываться от такой потрясающей возможности только потому, что она появилась чуть позже, чем мы рассчитывали?

Фил снова пытается ее обнять, и на этот раз она не сопротивляется – слишком устала. И дело не только в том, что Тео Новак вдруг раскричался посреди кладбища. Была еще его дочь, София. Пока обнимала отца, пытаясь успокоить его, она успела рассказать Лив, что он болен и на мели – потратил все состояние на лечение жены от рака, – что бо́льшую часть времени просто сидит в своей двухкомнатной квартире в Шпандау и безучастно смотрит в пустоту. И что она, София, не позволит превратить его в клоуна для их сомнительного подкаста.

И Лив согласна. Брать у Новака интервью было бы неправильно. Неважно даже, что спустя несколько минут он пришел в себя и совершенно внятно спросил, когда они начнут расследование.

– Повторяю: я не могу брать у него интервью.

– Ты и не будешь, – отвечает Фил, снимает очки и сжимает переносицу.

Лив уже собирается облегченно вздохнуть, но тут он добавляет:

– Мы сделаем не просто интервью, а самый настоящий репортаж.

Фил смотрит на нее, но будто сквозь нее, глаза сияют – видно, как рождается великая идея.

– Вот увидишь, репортаж будет бомбой! Разлетится по всем каналам! – Фил раскидывает руки и громко выдыхает, будто сам поражается масштабу своей задумки. – Мы будем теми, кто добьется справедливости спустя двадцать лет! Сделаем то, что не смогла полиция! Мы, Лив! Мы!

– Ты вообще слышишь, что я говорю? Даже если Новак выдержит интервью, мы ведь понятия не имеем, к чему все может привести. Его дочь рассказала, что раньше их осаждали репортеры и сумасшедшие – то якобы похитители, то женщины, которые уверяли, что они и есть Джули. Только вдумайся! Новак чуть было не потерял работу – совету директоров больницы не нравилось, что их главврач постоянно мелькает в прессе. Его отстранили аж на полтора года и вернули только тогда, когда стало ясно, что без него не справляются. А теперь еще болезнь, смерть жены… Все это не могло пройти бесследно, Фил.

Лив опускает взгляд.

«Вы обозвали моего отца “мистером Хайдом”, – сказала ей тогда дочь Новака. – И вы называете себя серьезной журналисткой? Вы вообще читали свое лицемерное письмо, прежде чем отправить? Про какую профессиональную этику вы там пишете? То, как вы говорите в подкасте о людях, – это просто отвратительно».

Дважды туше́. Лив не помнила, когда ей в последний раз было так стыдно. И за то письмо Тео, и за то, как у нее до сих пор невольно вздрагивает плечо каждый раз, когда кто-нибудь – в любом контексте – произносит имя Хайд.

Фил встает, идет на кухню, включает свет и начинает греметь стаканами и бутылками.

– Умирающему не отказывают в последнем желании.

– Да ну тебя! Ты сейчас серьезно?

– Отправляйся с ним на поиски улик, пересмотри дело заново – так, как никто не делал за последние двадцать лет. Добудь нам Пулитцера, Лив, – говорит Фил, разливает джин по бокалам, после чего делает большой глоток прямо из бутылки. – Я пока возьму на себя обычные выпуски, – продолжает он, возвращая бутылку на стол. – На следующей неделе у нас дело Владо Танески. Его легко можно растянуть на два выпуска.

– Даже не знаю… – Лив откидывает со лба волосы.

Волосы… Вот оно что. Лив чувствует себя полной дурой. Конечно, она видела фотографии Джули Новак – и ее матери, и сестры, у всех троих одинаковый цвет волос… Но она постоянно смотрит фотографии; их так много, что со временем они слились в одну массу, в бесформенное озеро из лиц, в безликий пул стоковых изображений.

Подкаст выходит уже три года; каждую неделю они с Филом обсуждают новое дело. Три года – это сто сорок семь выпусков и десятки лиц, с которыми сталкиваешься во время подготовки. Лица жертв, преступников, родственников, а порой и следователей, если те играли важную роль в истории.

Еще неделю назад Лив была брюнеткой, и, только поймав на себе взгляд Тео Новака, она поняла, насколько не вовремя решила сменить имидж.

– Он наверняка решил, что я издеваюсь, – бормочет она.

Фил тем временем возвращается из кухни с двумя бокалами. Один протягивает Лив, вторым чокается с ней.

– Это наш шанс, Лив, – говорит он. – А теперь расслабься.

– Почему бы тебе не заняться этим расследованием? В конце концов, из нас двоих именно ты – профессиональный журналист. Ты этому учился, я – нет.

Фил фыркает от смеха:

– Во-первых, моя стажировка в газете была сплошным фарсом. А во-вторых – ты уже давно профессиональная журналистка, Лив! Ты три года расследуешь и документируешь уголовные дела для подкаста. Репортаж – это то же самое. Ну, может, масштаб побольше, ладно. Воспринимай это как вызов, как возможность вырасти и показать, на что ты способна. Пришло время сделать следующий шаг, Лив. Поверь мне, ты готова.

Фил звонко стукается с Лив бокалами и одним глотком опрокидывает половину джин-тоника. Лив машинально следует его примеру, выпивая все до капли, но чувство тревоги, которое с полудня не дает ей покоя, никуда не уходит.

ЛАРА

Итак, план.

Прежде всего дьявол не должен заподозрить, что я больше не принимаю таблетки. В его присутствии приходилось притворяться – спать, быть спокойной, покорной. Время от времени выдавливать из себя улыбку. Он давно этого ждал, но я даже не думала идти ему навстречу. В моем состоянии у меня почти не осталось власти – почти.

«Улыбнись-ка мне, Лара. Ты такая красивая, когда улыбаешься», – говорил он и улыбался сам, будто показывал, как это делается, на случай, если я и это вдруг забыла.

Однажды, в самом начале моего заточения, я собралась с силами и плюнула ему в лицо. Он достал из кармана платок и медленно вытер уголок рта, куда я попала. Делал он это нарочито неторопливо, словно давая мне время осознать, что я натворила.