Письма из тишины

Лив: Хочешь сказать, что деньги – просто прикрытие? Что похитителям нужна была именно Джули? Но зачем тогда вообще заморачиваться с письмом о выкупе?

Фил: Значит, ты считаешь, что похищение Джули в любом случае связано с деньгами?

Лив: Думаю, какую-то роль деньги точно играют. Иначе зачем рисковать и проникать в дом, где тебя могут застать?

Фил: Слушай, Лив, а что, если я солгал? Я не профессионал, как утверждаю в письме. У меня нет подельников. Я инсайдер. Кто-то, кто достаточно хорошо знает семью, чтобы догадываться о том, где лежит наличка. Я одиночка. И у меня очень личный мотив.

Лив: Вполне возможно. Во всяком случае, именно эту версию с самого начала рассматривает полиция. Потому что в доме Новаков тем утром отсутствовало – помимо самой Джули, разумеется – еще кое-что важное…

ТЕО

Загорается свет. Вижу стол. Напротив – мужчина, руки сложены как в молитве.

Я: открываю рот. Слова застревают. Только звук, хрип из горла.

Мужчина: тянется через стол, кладет руку на мою. Голос:

– Всё в порядке, Тео. Ты дома, в своей квартире в Шпандау. Я – Рихард, твой зять. Ты меня узнаёшь?

Снова хрип. Рука сжимается в кулак.

– Недавние события слишком тебя взволновали, понимаю.

Я: хочу встать. Рихарда не хочу. И его руку на моей – тоже.

– Хочешь попить, Тео? Принести тебе что-нибудь?

Я: качаю этой, как ее… головой.

– Может, воды?

Качаю, качаю.

В голове вспыхивает образ молодой Веры. Слово выходит урывками:

– Со… фия?

– Я сказал Софии поехать домой. Ей тоже нужно успокоиться. Как и тебе.

Я: смотрю в пол. Там – какие-то осколки.

– Ей тоже бывает тяжело, понимаешь? Она очень хочет тебе помочь, но ей кажется, что ты не позволяешь. И это ее ранит, Тео. По-настоящему ранит.

Я: продолжаю смотреть на осколки. Слова выходят медленно, как по капле:

– Это… я?

– Ты разозлился, да. Но ты ее не ударил, если ты об этом переживаешь. Ты никогда не причинил бы ей боль. Ни за что.

Рихард: встает. Обходит стол, наклоняется, поднимает осколок.

– Говорят же – на счастье, – смеется он. – Ты вырвал у Софии тарелку из рук и бросил на пол.

Слеза.

– Это всего лишь тарелка. У тебя таких полно. Целая гора, и все чистые. Пойдем.

Рихард помогает. Встаю. Идем. Медленно. Шаг… еще… десять, одиннадцать, двенадцать.

Желтый стикер: «Спальня».

Кровать.

Я: сажусь.

Рихард: мои ботинки, моя куртка, мои, как их там… брюки, моя рубашка.

– Так ведь лучше, да? А теперь отдохни немного. Поспи. Потом мир снова станет другим.

Лжец.

И все равно я выдавливаю:

– Спасибо.

ДАНИЭЛЬ

– …в доме Новаков тем утром отсутствовало – помимо самой Джули, разумеется – еще кое-что важное…

После этой псевдоинтриги начинается реклама. Лив Келлер с воодушевлением рассказывает, что обожает книги, но, мол, времени на чтение почти нет – и тут ее партнер выступает в роли спасителя и предлагает готовое решение: аудиоплатформу, где тысячи книг сведены к «основной мысли».

Чувствую, как начинает дергаться жилка на виске. Вот она, суть проблемы: люди всё хотят свести к «основной мысли». Им неинтересно разбираться в причинах, неинтересно отслеживать развитие событий и понимать последствия. Чтобы понять – по-настоящему понять, – им пришлось бы напрячь мозги. Нельзя сказать, что я не пытался объясниться. После всего пережитого я переступил через гордость и был готов рассказать свою версию истории. И что? Гулящая девка надежда снова меня подвела. Людям неинтересно думать самостоятельно – им проще довольствоваться крошками, которые кто-то заранее пережевал. Так проще. Удобнее.

Убираю руку с руля и начинаю массировать пульсирующий висок. Настроение хуже некуда. Небо ему под стать: еще недавно ясное, голубое, теперь оно превратилось в низкое, тяжелое серое месиво.

Но, должен признать, злюсь я не на рекламу. Злюсь на ложь, для которой даже слов уже не хватает. На бездонное, гнусное лицемерие. Мне совершенно очевидно, к чему клонят ведущие – к бестолковому неотесанному педофилу, бывшему парню Джули. Как всегда, всегда, всегда…

С размаху бью ладонью по рулю – клаксон издает жалобный гудок, а Лив Келлер тем временем невозмутимо повторяет название аудиоплатформы и сообщает о скидочном коде – эксклюзивно для слушателей подкаста. Пятнадцать процентов на месячную подписку. Не верю своим ушам. Они еще и деньги на этом зарабатывают – на своих гнусных домыслах…

Успокойся, Даниэль. Ты должен успокоиться. Ты не имеешь права вернуться домой в таком состоянии – Куин этого не заслуживает. Если невыносимо слушать – выключи. Все просто.

– Не забудьте: промокод twocrime15, – говорит Лив Келлер, – всё маленькими буквами, слитно.

И только потом раскрывает, что же такое «важное» отсутствовало в доме Новаков: отпечатки пальцев, чужая ДНК и, наконец, какие-либо следы взлома. Полиция обнаружила только разбитое окно в подвале, но и по сей день неизвестно, было ли оно разбито в ту роковую ночь.

Так или иначе, следователи решили, что полное отсутствие улик указывает на то, что к исчезновению Джули причастен кто-то из своих. Не посторонний.

– В пользу этой версии говорит еще и то, что Джули не закричала, когда ее похищали, – добавляет Лив Келлер.

Конечно, ее партнер не может оставить это без комментария:

– Может, ей угрожали каким-нибудь оружием, чтобы она не кричала…

Ага, конечно. Еще минуту назад вы уверяли, что похититель – дилетант, а теперь он уже с оружием, как в боевике… Серьезно? Откуда, спрашивается, у него вообще оружие, умники?

– Чем дольше я об этом думаю, – подытоживает ведущий, – тем сильнее убеждаюсь: Джули Новак похитил кто-то из своих.

И вот начинается часть, к которой они – это отчетливо слышно по возбужденным голосам – подводили весь подкаст. Они набрасываются на нее, как две голодные гиены на кусок мяса – наконец-то, наконец-то время пришло. Время рассказать единственный возможный сценарий. Время затянуть петлю.

Я судорожно нажимаю на экран. Пауза. Мне нужна пауза. Небольшая, всего на несколько минут. Шесть. Точнее – шесть минут и одиннадцать секунд. Именно столько длится песня «Heroes» Дэвида Боуи – первая в моем плейлисте. Нажимаю на воспроизведение, тянусь к бардачку – за пачкой сигарет, – открываю окно, прикуриваю и делаю глубокую затяжку. Всего шесть минут и одиннадцать секунд, но это время я не козел отпущения. Я герой.

«Куин, – думаю я, вдохновленный строчками из песни, и улыбаюсь. – Скоро я буду дома, девочка моя…»

ЛАРА

Я должна была спать. Всегда и постоянно – спать. Как спящая красавица, уже много лет. И, будь его воля, проспала бы еще столько же. Я должна была спать, чтобы наконец все забыть. Вот для чего нужны были таблетки, бесконечные горы таблеток. Они обволакивали мои мысли липкой пленкой, одну за другой, пока в голове не осталась только вязкая, густая каша. Я должна была забыть, кто я и откуда.

Он был дьяволом. Он хотел отнять у меня память, личность и все мои краски. Я должна была стать никем, пустым белым холстом, который он сможет перекрасить по своему вкусу.

Началось все с имени – вскоре после того, как он притащил меня сюда, в свою преисподнюю. Я настаивала на том, что хочу называться своим настоящим именем. В ответ он назвал меня «упрямой». Это качество он намеревался выжечь из меня как можно скорее.

– Как тебе имя Лара? – спросил он спокойно, почти дружелюбно. – Красивое имя, правда ведь?

– Нет, – ответила я и твердо посмотрела ему прямо в глаза.

Дьявол только вздохнул и молча протянул мне пластиковый стаканчик с отмеренными таблетками. Так он будет делать всегда, всякий раз, когда я скажу что-то, что придется ему не по душе, но возразить он ничего не сможет – или не захочет. Какое-то время я думала, что он просто не хочет ссориться, но теперь знаю: он считал свое молчание «воспитательной мерой».

Сначала мне давали всего несколько таблеток – две или три. Потом больше. Гораздо больше. Годы проходили в тумане, усталости и слабости. И все же – как бы тщательно он ни подбирал дозировку – в самом дальнем уголке моего сознания оставалось нечто, до чего он так и не мог добраться.

Я и сама не знала, что это было, пока однажды не услышала какой-то звук. С трудом приподнявшись в кровати, посмотрела на окно. Оно было заперто – как всегда, «из соображений безопасности», но звук был настолько громким, что пробился не только сквозь толстое стекло, но и сквозь вязкую пелену у меня в голове.

Это был крик вороны, что свила гнездо в дереве прямо перед моим окном. Я смотрела, как ворона опустилась в гнездо и срыгнула червяка в клюв птенцу. Завороженная, я склонила голову набок – и вдруг почувствовала, как в глубине меня что-то дрогнуло. Как росток, пробивающийся сквозь землю. И вместе с ним проросла первая за много лет ясная мысль: я хочу домой.

С тех пор я оберегала ее, эту мысль, эту хрупкую, едва проклюнувшуюся надежду. Лекарства могли ее убить, достаточно было бы одной таблетки, поэтому я решила повторять за вороной: делала вид, что послушно глотаю их, а потом, как только дьявол уходил, выплевывала и прятала под матрасом. К счастью, те времена, когда меня привязывали к кровати с обеих сторон, остались позади. Он решил, что в этом больше нет нужды – с учетом дозировки, тумана в голове и вялых, заторможенных движений, на которые я была способна разве что в хорошие дни.

Почему я додумалась до этого так поздно – до плана, до идеи с таблетками, – я не знала. Слишком боялась? Была слишком слаба? Ответов у меня не было. Я знала только одно – и теперь даже могла снова сформулировать словами: «В кельтской мифологии ворон символизирует связь между мирами живых и мертвых».

Это была ты, мама, правда ведь? Это ты послала мне ворону – как знак. Ты хотела сказать, что так дальше нельзя. Что я никогда не выберусь из этого ада, если сама ничего не предприму. Ты хотела сказать, что пришло время – время для плана…

ЛИВ

Лив: Давай подытожим: Джули Новак исчезает из родительского дома посреди ночи. Домочадцы ничего не замечают. Следов взлома в доме нет, чужой ДНК и отпечатков пальцев – тоже. Письмо с требованием выкупа было написано в кабинете отца, на его компьютере. В письме говорится, что похититель или похитители свяжутся с родителями в течение дня, чтобы организовать передачу денег, но так и не связываются.

Фил: На первый взгляд все очень странно.

Лив: Да, но, как ты уже и сам подметил, только на первый взгляд. Есть немало дел, где происходило то же самое. Кроме того, в письме прямо указано, что преступник или преступники следят за семьей. А значит, они могли увидеть, что Новаки все-таки обратились в полицию.

Фил: Испугались – и передача выкупа сорвалась…

Лив: Именно. Вскоре и сами Новаки понимают, что зря обратились в полицию, ведь вместо того чтобы искать таинственных похитителей, следователи начинают копаться в семейных делах. Доходит даже до предположений о насилии в семье. Тео и Вера Новак прекращают сотрудничество с полицией, тем более что, по мнению родителей, сейчас нужно копать в другом направлении. И как ты думаешь, в каком, Фил?

Фил: Очевидно же – в направлении Даниэля В., ее бывшего парня.

Лив: Верно. И раз уж полиция сидит сложа руки, взволнованный отец решает разобраться с Даниэлем В. сам. Есть даже фото этого инцидента – естественно, оно сразу же попало в прессу. Вот, посмотри.

Фил: Угу. На фото видно, как Тео Новак набрасывается на Даниэля В.

Лив: А вот еще одно – сделано через несколько дней после нападения. Правый глаз Даниэля темно-фиолетовый и полностью заплыл.

Фил: Фингал размером с грейпфрут!

Лив: И губа зашита. Похоже, Тео Новак просто сорвался. С одной стороны, понятно – речь о судьбе его дочери. С другой – меня каждый раз поражает, что, казалось бы, воспитанные, интеллигентные люди могут настолько потерять над собой контроль.

Фил: Каждый может потерять над собой контроль, Лив. Все зависит от ситуации.

Лив: А может, за закрытыми дверями эти интеллигенты всегда такие? Просто хорошо умеют притворяться… Ты бы вот подумал, что в нашем почтенном докторе сидит такой… ну, такой вот мистер Хайд?

Фил: Мистер Хайд?

Лив: Ну а ты глянь на фото!

Фил: Ты что, сочувствуешь Даниэлю?

Лив: Да при чем тут сочувствие? Просто я считаю, что самосуд – не выход.

Фил: А что тогда выход, Лив? Полиция несколько раз вызывала Даниэля на допрос. Могли бы задержать. В камере с ним такого не случилось бы.

Лив: То есть, по-твоему, ему самое место в камере?

Фил: Я этого не говорил. Просто считаю, что Даниэль легко отделался. Всего лишь синяком.

ТЕО

Лежишь. Утреннее солнце щекочет кожу. Глаза закрыты, и ты представляешь, будто тебя щекочет не солнце, а длинные рыжие волосы Веры. Представляешь, как она утыкается лицом тебе в шею и шепчет: «Я тебя люблю». А ты думаешь – какое же это, черт побери, счастье. И ведь черт его действительно побрал…

Когда-то ты был великим человеком, Тео. У тебя было все. А теперь посмотри на себя: велик разве что в росте – все горе мира, растянутое на метр девяносто. Дочь, жена, деньги – все ушло. И если ощущения тебя не подводят, то матрас под тобой подозрительно влажный. Ты лежишь в собственной моче. Тебе не до смеха, но ты все равно смеешься, осознав иронию. Как назло, именно сегодня голова работает как надо. Ты понимаешь, где находишься. Можешь назвать все, что тебя окружает. Мысли ясные, и прошлое кажется таким осязаемым, будто лежит рядом – прямо здесь, на этой обмоченной постели.

У тебя совсем не много времени, Тео, и ты должен использовать все, что еще осталось. Ради Веры. Ради Джули.

Итак, ты встаешь. Идешь в ванную. Смотришь на свое жалкое отражение в зеркале и берешь в руки бритву. У пены для бритья давно вышел срок годности, но со своей задачей она справляется. Сбриваешь кустарник с верхней губы, с подбородка, щек – и с трудом узнаешь собственное отражение. Намочив расческу, проводишь ею по упрямым седым прядям, понимаешь, насколько они отросли, и берешься за ножницы. Ты не парикмахер, ты и сам знаешь – стрижешь неровно, неумело, – и все же, возможно, ты уже много лет не выглядел так прилично. Почти как обычный человек. Как самый обычный человек.

Стягиваешь с себя грязную майку, сбрасываешь влажные трусы и залезаешь под душ. Ты не можешь сказать, когда был в душе в последний раз; как и многое другое в твоей жизни; это ощущается как расплывчатое «давно», слишком давно, учитывая, насколько непривычными теперь кажутся прикосновения мочалки к коже.

Выключаешь воду, вытираешься, бредешь на кухню и открываешь окно, чтобы проверить погоду. Для рубашки и кардигана слишком жарко – совсем как вчера, когда вы с Софией ходили на ярмарку. Несколько кругов на карусели, красное яблоко в карамели – и вот дочка уже не такая грустная…

Надеваешь чистую одежду, садишься за компьютер и снова открываешь письмо с просьбой дать интервью. Пересылаешь письмо Софии, а потом начинаешь искать нужный маршрут. Сначала на метро до Юнгфернхайде, потом на городской электричке до Грайфсвальдер-штрассе и пересадка на трамвай.

София и Рихард недавно переехали – из старой квартиры в Кройцберге в собственный домик в Вайсензее. Малыш, которого они усыновят, должен расти на свежем воздухе.

Ты улыбаешься – потому что вспомнил все это. Не пришлось прикладывать усилий, воспоминания сами пришли. Ты улыбаешься, потому что, быть может, еще не все потеряно.

* * *

– Папа? – София округляет глаза, в которых появляются удивление и тревога.

Протягиваю ей сверток с булочками, которые купил по дороге, и расставляю все по местам:

– Сегодня суббота, двадцать шестое августа. Олаф Шольц – наш федеральный канцлер, он по-прежнему довольно спокойно реагирует на рост рейтингов «АдГ»[1]. У вас с Рихардом недавно была годовщина свадьбы. Девятого июля, если быть точным. На свадьбе на десерт было шоколадное суфле; я тогда подумал, что оно слишком сладкое. Но твоей матери оно наверняка понравилось бы.

Мой взгляд скользит по худенькой фигурке Софии. На ней майка и длинные пижамные штаны в цветочек, волосы собраны в небрежный, как его там… шишку? Пучок.

– Недавно проснулась?

София быстро моргает, словно и правда недавно проснулась, но, скорее всего, она просто не ожидала меня увидеть. Да еще и бритого, причесанного и в чистой одежде. Проходит еще несколько секунд, прежде чем дочь наконец забирает у меня сверток с булочками и отходит в сторону, впуская меня в дом.

– Да, – говорит она и закрывает за мной дверь. – Вчера никак не могла заснуть.

Что именно не давало ей покоя, она не уточняет – нет нужды. Я оглядываюсь. Вдоль почти всей правой стены стоит раскладной стол, на котором громоздятся кипа старых газет, две банки с краской, кисти, малярный скотч и банка скипидара. Дом старый, зато, видимо, стоил недорого. И все же я удивлен. София не из тех, кто обычно берется за такие масштабные проекты. Джули вот была другой.

– Папа?

– Да, – отвечаю я и неловко прячу руки в карманы брюк. В левом нащупываю три маленьких желтых стикера. На каждом я записал маршрут до Вайсензее – трижды одно и то же, слово в слово. Сжимаю кулак, сминая бумажки. Я никогда не признаюсь Софии, но стоило мне открыть дверь своей квартиры, как меня накрыл страх. А что, если я заблужусь? Что, если где-нибудь посреди пути у меня случится приступ? Как бы хорошо я себя ни чувствовал, мне не хотелось лишний раз рисковать и снова давать Софии повод для беспокойства. Поэтому я написал первую записку. А вдруг потеряю? Написал вторую. А потом – на всякий случай – и третью.

– Я просто хотел убедиться, что ты на меня не в обиде. – Улыбаюсь. – Тебе ведь понравилось вчера на ярмарке?

София вздыхает:

– На ярмарку мы ходили не вчера, пап.

– Не вчера?

Она только качает головой.

– Ну, значит, я пришел, чтобы извиниться.

София приподнимает брови:

– Правда?

Я киваю.

– Хм-м, – только и произносит она и проходит мимо меня в следующую, более просторную комнату – гостиную, совмещенную со столовой. Следую за ней. София кладет сверток с булочками на массивный деревянный стол и садится на один из четырех стульев.

– Знаешь, с утра я успела проверить почту. И угадай, что я там нашла? – Она жестом приглашает меня сесть.

– Я все-таки сделаю это, София. Встречусь с этой журналисткой. Я должен. – Я чувствую облегчение, услышав, насколько спокойно звучит мой голос. Кричат только те, кто не прав.

– Почему, папа? – София тоже остается спокойной, что тоже приносит мне облегчение. – Прошло почти двадцать лет.

– Именно. Прошло слишком много времени. – Смотрю на свои руки. На вздувшиеся синевато-фиолетовые вены, проступающие под тонкой кожей. На руки, которые раньше много значили. Они были сильными, уверенными, точными до миллиметра даже в самых сложных разрезах. Эти руки спасли тысячи жизней – и были первым, на что обратила внимание Вера. Она любила мои руки. – Я не хочу умереть, так и не попытавшись еще раз, София.

Дочь закусывает губу.

– Я понимаю, папа, – говорит она после короткой паузы. – Но что могло измениться? Нет никаких новых улик, никаких зацепок. Есть только эти подкасты. Журналисты вспоминают о Джули не потому, что появилась какая-то новая информация, а потому, что с ее исчезновения прошло двадцать лет. Круглая дата. Они делают это ради рейтингов, потому что заголовки вроде «нераскрытое дело» и «загадочное исчезновение» привлекают слушателей. Не потому, что их волнует Джули. Или мы.

– Ну и что? Если так исчезновение Джули снова окажется на слуху и какой-нибудь свидетель, который молчал, решит заговорить, – я смогу с этим жить. Цель оправдывает средства.

– Это Макиавелли сказал. И попал в тюрьму.

– За участие в заговоре, София. Не за саму фразу.

Она закатывает глаза и уже собирается что-то возразить, как у нее за спиной открывается дверь на террасу и в дом заходит ее муж. По одежде и поту на лбу видно, что он только что с пробежки.

– Райнхард! – Я встаю и хлопаю своего зятя по плечу. Судя по выражению лица, он удивлен моим визитом не меньше, чем София.

– Рихард, – поправляет София и вздыхает. – Хорошо, что ты вернулся, дорогой. Папа пришел.

– Спасибо за предупреждение, – усмехается Рихард и похлопывает меня по плечу в ответ. – Выглядишь отлично, Тео, прямо с иголочки… Кофе?

– С удовольствием.

– Отлично, я сейчас переоденусь и сварю нам по чашечке.

– Прекрасно!

– Прекрасно, – эхом повторяет София, как только Рихард выходит из комнаты и я снова сажусь. Прищурившись, она наклоняется ко мне: – Я рада, что сегодня у тебя хорошее настроение, которым ты решил поделиться с нами. И твоей светлой полосе я тоже рада. Но не думай, будто я не понимаю, чего ты добиваешься, папа.

– Я ничего не добиваюсь, София. Я уже сказал, что дам интервью. Сегодня я позвоню той журналистке и договорюсь о встрече. Если мой визит что-то и значит, то только одно: я хочу наказать, насколько для меня важно, чтобы ты меня поддержала. Если не поддержишь – хорошо, я это приму. Но мнения своего не изменю.

– «Показать», папа. Ты хочешь показать, не «наказать».

– Что?

– Ты сказал, что хочешь «наказать».

– Нет, ты ослышалась.

София снова принимается терзать нижнюю губу. А потом вскакивает, уносится в гостиную и хватает с журнального столика телефон.

– Хочешь знать, кто вообще просит тебя об интервью? Хочешь знать, как они тебя называют? Вот! – Она лихорадочно водит пальцами по экрану и швыряет телефон передо мной на стол. – Надеюсь, ты успел насладиться светлой полосой, папа. Жаль, что она оказалась такой короткой…

ДАНИЭЛЬ

Гроза обошла город стороной, так и не разразившись. С одной стороны, хорошо – нас миновала еще одна неспокойная ночь, в которую Куин металась бы туда-сюда, не давая уснуть мне. С другой – осталась душная, вязкая тяжесть в воздухе, как после ссоры, которая оборвалась на полуслове.

Я снова на работе, дежурю в выходной, но если в обычные смены я в это время помогаю в столовой, то сейчас просто сижу у кровати госпожи Лессинг и смотрю, как она спит. Погода действует на нее неважно – давление скачет. Я вспоминаю женщину, с которой мы вчера гуляли по саду, – бодрую, живую, любознательную. Умные, внимательные глаза закрыты, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Но так оно и бывает в этом возрасте. Иногда хватает крошечного скачка давления, чтобы организм просто отключился. Печально, но неудивительно. И уж точно не повод вызывать врача, как предлагала моя коллега Анна. Эта неожиданная забота – на фоне равнодушной отстраненности, которую она обычно демонстрирует, – ввела меня в ступор, но ненадолго. Я быстро убедил ее, что у наших врачей и без того хватает дел.

Честно говоря, госпожа Лессинг и правда бледновата, давление у нее несколько понижено, но грудная клетка равномерно поднимается и опускается, дыхание спокойное, и время от времени госпожа Лессинг даже открывает глаза и что-то говорит. В последний раз попросила воды, а это хороший знак. Умирающие пить не просят. После определенного момента можно буквально наблюдать, как они высыхают: губы трескаются, взгляд тускнеет, тело больше не может выделять даже слезы.

Тем не менее за госпожой Лессинг нужно присматривать – на случай, если состояние ухудшится или если она попытается встать и упадет. Разумеется, Анна не возражала, когда я сам вызвался остаться с госпожой Лессинг. Это означало, что после дежурства в столовой и мытья посуды она сможет спокойно пообедать, а не сидеть здесь, в полутемной комнате с плотно задернутыми шторами, и считать минуты.

А мне, напротив, это даже в радость. После вчерашнего вечера вид спящей старушки вызывает у меня ощущение покоя – долгожданного, исцеляющего. Я и сам понимаю, насколько глупо было вообще включать тот подкаст, а дослушивать его до конца – и вовсе идиотизм. Я знаю, как он на меня подействовал. Знаю, что во мне снова просыпается то самое чувство, которому я поклялся больше никогда не поддаваться. Не чистая форма ненависти, нет. Не та, которая со временем превращается в нечто конструктивное – скажем, в решимость. Нет. Это другой вид ненависти, куда более опасный: ненависть, замешанная на отчаянии. И все же я не смог иначе – дослушал выпуск до последней секунды, ведь речь шла не только о Джули, но и обо мне. Пусть даже история была подана так гнусно и лживо. Единственное, что меня действительно удивило, – это то, что подкастеры и Тео Новака не пощадили, назвав его «мистером Хайдом». Признаться, мне его совсем не жаль. Тео Новак – бывший бог, человек, который верил, что может контролировать все и всех – одной лишь волей, одним лишь словом…

И тут же мне вспоминается тот самый звонок. Дело было в конце июня 2003 года, незадолго до летних каникул. Примерно за два с половиной месяца до исчезновения Джули – в пятницу вечером. Моя мать – тогда она еще была жива – постучала ко мне в комнату. Как сейчас помню: я стоял перед трюмо, на котором было разложено все необходимое для свидания с Джули: расческа, помада для волос, банка пива – по правде говоря, пиво я никогда не любил, но все равно пил, веря, что с ним становлюсь чуть более раскованным и забавным и хоть немного менее нервным. Ведь именно так действовала на меня Джули: заставляла нервничать – одним своим присутствием, своим взглядом, улыбкой. Я не мог поверить, что такая девушка, как она, могла заинтересоваться кем-то вроде меня. Она была красивой, умной, особенной. А я? Что бы там ни писали газеты, что бы ни говорили в телепередачах и подкастах, – с Джеймсом Дином меня роднило разве что некоторое внешнее сходство и представления о жизни, которые в его эпоху еще считались нормой, а сегодня давно устарели. Еще на трюмо стоял флакон туалетной воды – Subtil pour Homme от Ferragamo. Слишком дорогой по меркам моей жалкой стипендии, но я все равно купил сразу несколько флаконов – после того, как Джули сказала, как ей нравится этот запах.