Двуглавый Змей

Дядюшка подавил усмешку.

– Удивительная Девушка – Жаниль! Даже не знаю, что и подумать…

Жаниль была школьной красавицей номер один. От поклонников у нее отбоя не было. С ней за партой хотели сидеть все девчонки из нашего класса, и даже из других. Но место это было для одного, и его занимала Мирианна. До четвертого класса сестра сидела со мной, но потом ей это наскучило, и она без лишних слов сложила вещи на перемене и переложила к Жаниль. Та тогда сидела одна: ее подружка заболела. Застав по возвращении из дамской комнаты такую картину, Жаниль сперва была в недоумении, а потом приняла условия игры: та подружка как раз была замечена за распусканием нелестных для Жаниль сплетен. Все знали об этом. Мирианна до сих пор считает тот день самым блестящим проявлением тактики и холодного расчета, какое только может быть.

На минуту повисло напряженное молчание, и я поспешила заполнить его давно назревшим вопросом.

– А что по поводу вестей?

Дядя Ольс облизал губы.

– Видишь ли, говорят, за последние три года в Сильциронаре не прибавилось ни одного змея. Забавно. Будто бы это все прекратилось с тех пор, когда Алинт… Все это очень печально. Что будет, если змеи просто перестанут появляться? Никто не знает. Зверей за стеной все больше, а змеи как будто куда-то деваются. Если только посмотреть на количество жертв среди имеющих силу змея в этом году… Можно подумать, будто что-то не так. Но я вам этого не говорил. И, Мирианна, пожалуйста, не обсуждай это с той твоей подружкой Жаниль!

Он добродушно улыбнулся, а Мирианна удивленно на него уставилась.

– Почему?

– Как бы сказать, – произнес дядя. – Из таких размышлений не нужно делать сплетен.

Не зная, как реагировать, Мирианна смирилась и начала говорить о другом:

– Я видела у своей знакомой одну газету, я не помню, как она называется. Там писалось, что король Генрик теряет свое могущество. Это правда, дядюшка?

Дядя Ольс нахмурился.

– Какие разные девушки в твоем окружении, Мири. Должно быть, эта газета попала к ней по ошибке! Но в действительности ведутся и такие толки.

– Это непременно что-то значит, – серьезно сказала я. – Скажите, дядюшка, ведь это что-то значит – что такие газеты ходят по рукам ничего не подозревающих гимназисток?

Дядя посмотрел на меня с недоверием, и я не выдержала и рассмеялась.

– Все бы вам повеселиться, девушки! – воскликнул дядя. – Вроде такие порядочные, разумные…

– Алинт всегда верил, что смех помогает, – улыбнулась мама. – Он бы хотел, чтобы они смеялись.

– Да, Диата, ты, как всегда, права, – заключил дядя. – Пусть смеются, они так молоды! Нильсира с Мирианной, Йанс с Пэдартом – пусть веселятся. Когда, если не сейчас?

После завершающей реплики в воздухе повисло неопределенное чувство. Тетя Рени приподнялась со стула и кивнула Лифе, та стала уносить пустую посуду. Когда она вышла, дядя Ольс спросил:

– Как у нее дела?

– У кого? – спросила мама, словно очнувшись ото сна.

– У Далифы, – мягко, но настойчиво произнес дядя.

Тетя Рени улыбнулась.

– Почему ты спрашиваешь, Ольс, милый? Или, точнее, что конкретно ты имеешь в виду?

Дядя задумался.

– Я имею в виду, Лифе минул двадцать третий год, иные девушки ее возраста давно уже замужем.

– Какое там! – равнодушно сказала тетушка. – Она работает. Даже когда положено отдыхать, все равно работает. Да и… Где она найдет подходящую партию?

– Здесь я с тобой не соглашусь, сестрица, – возразила мама. – Вокруг полно разных… Служащих, которые… работают в домах. Даже в очень богатых домах. Но, взять даже ближайших соседей, у Алеаты Лик очень хороший конюх, и я видела, как…

Она услышала шаги и смолкла, медленно поджала губы. Лифа прошла, забрала со стола чашки и снова скрылась за кухонной дверью.

– Она моет посуду бесконечно долго, – прошептала тетя Рени. – Даже когда все уже чистое. Как будто у нее какая-то особая боязнь грязи.

– Фобия, – подсказала мама.

– Да, фобия! – обрадовалась тетя.

Мирианна толкнула меня ногой под столом. Я посмотрела на нее вопросительно. Та сделала мне знак, чтобы я придвинулась поближе.

– Ты знаешь, что случилось вечером у Ликов? – шепнула она мне на ухо.

Я пожала плечами.

– Сегодня я распахнула окно во двор и увидела Алеату и Дэлина. Они о чем-то ругались. Тогда я чуть-чуть высунулась в окно и смогла услышать, о чем они говорят. Так вот, – она замолчала, создавая интригу. – Дэлин Лик сказал, что их дочь, Никонила, была замечена на улице в компании Стэла Скалинта. Старшего братца Хемиша!

– Да ну! – удивилась я. – Но они же… Он ее лет на десять старше! Она и гимназию еще не закончила!

– Вышел большой скандал, – сказала Мирианна. – Теперь поговаривают, что единственный путь для Никонилы – помолвка.

– Все настолько плохо? – спросила я.

– Говорят, они даже… Кто-то видел, как они целовались!

Я повернулась к Мирианне, поднеся руку к губам, и тут же опомнилась.

– Что такое, Нильси? – спросила мама.

– Ничего, мы… Я… Ничего, – поспешно сказала я.

Все переглянулись, а потом продолжили разговор.

– Так вот я о чем, – продолжала мама. – Если количество зверей увеличивается, а змеев – нет, то рано или поздно простых людей начнут направлять на границу.

– Их уже направляют, Диата, – сказал дядя Ольс.

Мирианна посмотрела на меня и прошептала:

– Скукотища. Пойдем отсюда, а?

Мирианна, не дожидаясь ответа, принялась вставать из-за стола.

– Что такое? – спросила мама.

– Нам с Нильси придется вас покинуть, – изящно произнесла Мири, – потому что мы хотим устроить для дядюшки сюрприз.

Я в ужасе посмотрела на сестру.

– Что за сюрприз? – оживилась тетя Рени.

– Так на то он и сюрприз, чтобы я об этом не знал, – вступился дядя Ольс.

– Расскажи! – выкрикнул Йанс.

– Расскажи! – подхватил его брат.

– Ну, ладно, – учительским тоном согласилась Мирианна. – Мы с Нильси приготовим для вас музыкальный вечер.

Это еще что?! Я только и успела, что глянуть по очереди на всех присутствующих.

– Но разве вам не нужно делать задние для гимназии?

– Мы все успеем, – решительно заявила Мирианна.

– Не знаю… – мама сомневалась, одобрять ли такое мероприятие.

– Да ладно, Диата, по-моему, это отличная идея! Пусть девочки споют или сыграют для нас, уж не знаю, что они задумали! Уверен, они не так часто проявляют инициативу!

А я бы с этим не согласилась. Мирианну хлебом не корми, дай только побыть в центре внимания.

– Что ж, если вы хотите… – неуверенно согласилась мама. – Мы будем рады послушать то, что вы приготовите! Только не задерживайте выступление допоздна, завтра вам двоим еще идти за книжками!

Мирианна оживленно закивала и, схватив меня за руку, потащила к лестнице на второй этаж.

– Что ты удумала?! – возмутилась я, когда наши голоса уже не были слышны. – Я не хочу участвовать в музыкальном вечере!

– Брось, ты прекрасно играешь на фортепиано!

Я посмотрела на Мири с выраженным протестом, и та взмолилась:

– Ну пожалуйста, Нильси! Ты знаешь, как дядюшка любит музыкальные вечера! А ведь он только вернулся из-за Стены! Это его порадует!

– Ты знаешь, что он любит музыкальные вечера только из-за того, что хочет взрастить в нас тягу к творчеству! Но у меня нет желания развлекать старших, как ребенок, которых только что научился считать на другом языке и все время повторяет выученные слова!

Мири застыла, не зная, что ответить. Повисла тишина, продлившаяся дольше, чем было прилично.

– Ладно, – голосом поверженного воина сказала я. – Но только я не буду петь.

– Хорошо, не будешь! – воскликнула Мири. – Я нашла один романс, он такой красивый!

– Не хочешь же ты, чтобы я читала с листа? – поинтересовалась я.

– Там очень простая партия аккомпанемента, – заверила Мирианна. – Вся сложность в вокале. Вот же он!

Она вытащила склеенные листки нотного текста и протянула мне. Я бегло взглянула на свою партию и на партию Мирианны. Все было довольно-таки коряво написано от руки.

– Называется «Звезда»! – с гордостью сказала сестра. – Я попросила Мэриша, чтобы тот переписал для меня у Жаниль.

– А Мэриш? Ему разве нечем заполнить свой досуг? – высокопарно спросила я.

– Вечно ты паясничаешь, – разочарованно бросила Мири. – У Мэриша есть некоторый… Интерес в отношении меня. Но я не разделяю его чувств.

– Хорошо, – живо согласилась я. – Поговаривают, у Мэриша есть еще один интерес – в отношении определенной категории женщин, картинки с которыми тайком расходятся в классе по задним рядам.

Мирианна покраснела, как маковый цвет.

– Что ты такое говоришь? Никто не передает никакие картинки! Это все выдумки для того, чтобы… Чтобы… Очернить чью-нибудь репутацию.

– Да-да, – не соглашаясь, согласилась я.

Я знала это наверняка, потому то однажды меня отправили на этаж к мальчишкам, чтобы принести забытый учителем журнал. Тогда-то я и нашла в пустом кабинете такую картинку, а после Мэриш влетел в класс и чуть не выхватил картинку у меня из рук. Я оказалась проворнее. Я действительно отдала Мэришу его карточку, но сперва спросила, много ли мальчиков собирают такие. Оказалось, почти все. Хэмиш Скалинт был в их числе. Это-то меня и интересовало. Я хотела узнать, промышляет ли и он таким, – просто так, на всякий случай.

В комнате сестры стояло маленькое, но хорошо звучащее пианино. Это было хорошее дополнение к роялю внизу. Мирианна выпросила его на свой шестнадцатый день рождения несколько месяцев тому назад. У меня такого преимущества не было – прежде всего потому, что мне не хотелось. Я любила поиграть иногда ради собственного развлечения какой-нибудь этюд, но Мири была гораздо музыкальнее меня и обладала в этой области гораздо большим талантом. Сейчас она положила красивую и тоненькую руку на клавиатуру и настроилась на до-минор. Поистине печальная тональность. Потом она отошла от инструмента, глянула в окно, поправила свои собранные в косу для гимназии волосы и требовательно произнесла:

– Я жду тебя, сестра!

– Имей совесть, Мири! – сказала я. – Я ведь ни разу не видела эти ноты!

– Играй хоть только правую руку, или только бас, если тебе угодно, но играй, – взмолилась Мирианна.

– Я попробую, – неуверенно ответила я, садясь за инструмент.

Взгляд на ноты. Они двоятся, расползаются, убегают в разные стороны, словно увиливая от неизбежной кары. Что ж, попробуем. Я занесла руку над клавиатурой, и в воздухе потек несложный ритм.

Мирианна приподняла подбородок и запела:

– Безучастней солнечного круга…

Я легко подыгрывала ей, оттеняя простыми созвучиями мелодию. Но потом закончился первый куплет, и мои глаза округлились, чуть только я увидела проигрыш. Всего куплетов было три, они отличались друг от друга только словами и мелизмами – украшениями. Мелодия была идентична. Каждый из куплетов завершался одной и той же фразой, и за ним непременно следовал проигрыш импровизационного характера. Я поморщилась. Будто бы внутри меня заговорил мой учитель фортепиано! Такой романс можно было разучить за несколько недель, чтобы блестяще исполнить в одном из концертных залов Крагарты, часов за пять, чтобы достойно выступить на благотворительном балу в Лонице или минут за сорок, чтобы в самое сердце поразить неискушенных исполнительским мастерством домашних. Мирианна решила, что последнее будет нам в пору.

Прошел час, и мы, наряженные и причесанные по-другому, отправились звать всех в гостиную, где ожидал рояль. Играть на рояле я любила чуть больше, чем в комнате у Мири или на школьном пианино. Мне нравилось, как разливался по комнате звук: громко, но ненавязчиво, без пьянящего гула.

Мирианна назвала романс, и прозвучали аплодисменты. Я, выйдя из середины воображаемой сцены, скользнула за рояль. Несколько тактов вступления, и голос сестры, подобно звону крошечного колокольчика, стал выписывать в пространстве завитки текста:

– Безучастней солнечного круга

И смиренней глянцевого льда,

О тебе поет твоя подруга,

О тебе молчит твоя звезда.

Радость перламутру молодому -

Снизойти в живые города.

Сквозь печалью вымытую дрему

О тебе молчит твоя звезда.

Отчего душа блистает силой

Сквозь тоской прошитые года?

О тебе, как ангел, легкокрылой,

О тебе молчит твоя звезда.

Когда романс закончился, повисла благодатная тишина, а потом зрители разразились аплодисментами. Больше всего эта часть нравилась Йансу и Пэди. Они хлопали в ладоши, как сумасшедшие, причем действие это их чрезвычайно сильно радовало. Я встала, подошла к сестре, и мы вместе поклонились. Вспомнив, что формальности в семейном кругу ни к чему, все встали со своих стульев, послышались одобрительные реплики. Мама подошла и положила руку Мирианне на плечо.

– Ты так чисто взяла эту сложную высокую ноту! – поразилась она.

Мири просияла.

Мама взглянула на меня и, подумав, произнесла:

– Тебе бы левую руку освободить.

Я мысленно фыркнула. Мама отошла и Мири, улучив момент, негодующе шепнула:

– Ты затянула последние два такта своего проигрыша, и из-за тебя я чуть не забыла, где вступать!

– Я не видела, чтобы ты готовилась к вступлению, поэтому и затянула. Ты словно ворон ловила! – парировала я. – Я дала тебе шанс подготовиться.

– Не говори ерунды, – шикнула Мири.

Я улыбнулась.

Несколько секунд продолжалась суета, пока вдруг все не поняли, что дядя Ольс так и сидит на своем стуле.

Мирианна указала мне на него. Мы подошли и сестра спросила:

– Как вам наше выступление дядюшка?

Дядя Ольс чуть вздрогнул, опомнившись, и поспешно произнес:

– Прекрасный номер, девочки! Вы обе умницы!

– Спасибо, дядя, – почти хором сказали мы.

– Ваш взгляд полон сомнения, дядя – заметила Мири. – Касается ли это нашего исполнения?

– Нет, о, нет, – заверил дядя. – Я просто пытаюсь вспомнить… Романс кажется мне таким знакомым. Я его слышал, но не помню, где.

Мирианна пожала плечами.

– Ну, ноты мне дала Жаниль, а ей, должно быть, дала Даниетта. Та, которая с газетами.

Дядя замер на секунду, а потом весело произнес:

– Как хорошо вы придумали с этим музыкальным вечером! Правда, я давно так не увлекался слушанием музыки.

Мирианна довольно улыбнулась.

– Это только благодаря прекрасным слушателям.

Тем вечером мы засиделись допоздна. Каждый говорил о том, что ему близко, кроме, пожалуй, меня и мальчишек. Те, видимо, устали от переизбытка эмоций, и теперь молчали, точно воды в рот набрав. Я же молчала, потому что приезд дяди разбудил во мне воспоминания, которые вызывали глубокую печаль потери. Улучив момент, я вышла из гостиной и отправилась наверх. Я не пошла к себе в комнату, не дернула ради забавы и соседнюю дверь – в комнату Мирианны. Я прошла немного дальше, мимо кладовки, и подошла к двери, которая вела в отцовский кабинет. Он был закрыт на ключ. Искусно сделанный, ключ всегда висел на большой вечно позвякивающей связке, рядышком со своей точной копией – дубликатом. Но однажды дубликат пропал. Должно быть, его сняли со связки, когда никто не видел. Кто бы это мог быть? Впрочем, дубликат ключа был не так уж и нужен. Никто не стал его искать. Я огляделась, прислушалась, а потом запустила руку в карман под передником и достала холодный металлический предмет. Замочная скважина поприветствовала ключ, как нежданного, но дорогого гостя. Словно бы механизм догадывался о том, что все должно остаться в тайне: не раздалось ни скрипа, ни щелчка. Я вошла, поспешно скользнула в темноту комнаты и тут же заперлась изнутри: в таком случае я могла бы успеть что-нибудь предпринять, если бы кто-то решил зайти. Я не брала с собой свечу, чтобы не быть обнаруженной из-за светового пятна в щели под дверью. Если бы меня поймали, ничего плохо бы не произошло. Но я не хотела, чтобы кто-то знал, что я здесь бываю.

Лунный свет, исходящий из окна, был достаточно ярок, особенно, когда привыкнут глаза. Нужно было только отдернуть шторы. Я прокралась не то чтобы даже на ощупь, но с уверенностью человека, знающего дорогу наизусть. Когда я отдернула занавески, комнату обдало мягким перламутром. Я с нежностью посмотрела на знакомое кресло, на стол для черчения, на большую крутящуюся подставку для чтения нескольких книг сразу. Осторожно я присела на краешек стула, потом выдвинула ящик стола. Тут лежали всевозможные линейки, циркули, угольники и транспортиры. Еще там лежала цепочка – тонкая, сделанная для женщины, и на ней висел крошечный серебряный цветок. Наверное, отец собирался подарить ее маме по возвращении из-за Стены, а может быть даже, кому-то из нас. Мама сказала не трогать его, когда мы разбирали отцовские вещи после письма от Егерского Дозора. Однако, мама сама отнесла украшение на оценку к ювелиру. И подвеска, и цепь, были серебряными, а значит, их носить полагалось только тому, кто имеет какое-то отношение к егерям. Мы, как дети, и мама, как вдова самого настоящего егеря, такое право имели. Но мама почему-то оставила в папином кабинете все, как есть. Ей хотелось сохранить мгновение, чтобы оно не ускользнуло совсем и не кануло в вязкое движение вечности.

Я долго смотрела на подвеску, словно она манила меня, а потом отчего-то сунула руку в ящик, достала и расстегнула цепочку, затем застегнула на своей шее и спрятала глубоко за ворот платья. Я тут же поднялась, прерывисто дыша, на нетвердых ногах вышла из комнаты и заперла ее на ключ. Что это? Что я только что сделала? Я не могла понять. В моей комнате было зеркало, и мне хотелось заглянуть в него, и смотреть долго, чтобы проследить, не меняются ли черты моего лица. Я бросилась открывать шкаф, в створке которого зеркало и пряталось, и вдруг поняла, что я, должно быть, не закрыла занавески в кабинете отца. Я бросилась обратно в коридор и столкнулась с Мирианной.

– Почему ты ушла, сестренка? – оживленно спросила она.

– Я… не хотела там… находиться, – пробормотала я.

– Что-то случилось? – удивилась Мири.

– Нет, – твердо ответила я. – Я пойду готовиться ко сну. И ты иди. Завтра нам еще идти за книгами.

В нежданном смятении закончился еще один день.

Проснувшись с утра от оглушительного звона, доносившегося снизу, я широко открыла глаза и первым делом схватилась за украденную подвеску. Она была на месте, не разорвалась и не свалилась за ночь. Поразительно, что перед сном я забыла ее снять. Звон вскоре был заглушен: это было поразительное устройство – будильник. Такие стоили в Крагарте целое состояние, а нашей семье он достался в подарок от какого-то высокопоставленного чиновника за заслуги моего отца перед Сильциронаром. Утро было солнечным. С детства я заметила одну забавную вещь о таких ясных, кристально лазурных деньках: они все, как один, предвещали смуту. Может быть, дело было в том, что в такие дни все стремились сделать что-то особенное, поймав чудотворный порыв. Или же просто все расслаблялись, и никто не был готов встретить трудности как следует.

Едва Лифа успела собрать посуду с завтрака, кто-то позвонил в дверной звонок. Лифа бодрым шагом направилась к двери и, открыв, увидела незнакомого мальчишку.

– Кто таков? – спросила она.

Мальчик несколько раз пытался начать, но задыхался. Из любопытства я встала так, чтобы видеть, что происходит на крыльце. Мальчишка был совсем ребенок, лет восьми, весь красный, видно было, что он бежал.

– Меня… Меня послали… – неуверенно начал посетитель. – Я сын служанки господина Горрита. Он приказал сказать вам, что сегодня не сможет, как обычно прийти в четыре и провести урок с… с… – он забегал глазами, вспоминая, – с Мирианной Лэстис. Он сможет прийти разве на три часа раньше, в одиннадцать. Иначе никак. Господин Горрит просил, чтобы вы сказали, приходить ему или нет. Вот.

Мирианна, подкравшаяся неслышно, как кошка, тут же дала о себе знать торопливым возгласом:

– Пускай приходит!

Не успела я возразить, как мальчишка бодро ответил:

– Хорошо, мисс.

Потом он бросился прочь в том же темпе, в котором и прибыл.

Профессор Горрит жил двумя улицами выше и частенько решал свои вопросы путем отправления посыльных.

Лифа закрыла дверь, и я тотчас набросилась на Мирианну.

– Ты обещала сходить со мной за книгами! – воскликнула я.

– Прости, сестра, – оправдывалась та, – но мне так нужно поработать над верхними регистрами! Уверена, и мама не будет против.

– Как же, не будет? – настаивала я. – Теперь мы не получим книги, разве ее это обрадует?

Услышав шум внизу, спустились мама с тетей Рени и ожидали разъяснений.

– Мама, ты понимаешь, что произошло? – воскликнула я. – Мирианна согласилась перенести занятие вокалом на одиннадцать! А в библиотеке нас ждут в одиннадцать тридцать!

– Мама, она не понимает! – перебила Мирианна. – Сегодня такой важный урок!

– Успокойтесь, девушки, – примирительно сказала мама. – Уверена, мы придумаем, как разрешить ситуацию. В чем же вред от того, что Мирианна не сможет сходить с тобой, Нильсира? Ты можешь пойти и одна. Сейчас не то время, чтобы переживать о таких незначительных отклонениях от общепринятого. Или ты сама не хочешь идти?

Не раздумывая, я ответила:

– Я только рада прогуляться по городу в одиночестве, но, правда, не думала, что ты разрешишь.

– Отчего же нет? – улыбнулась мама. – ты благоразумная девочка и знаешь, как не попасть в переделку.

Да-да, мама, я не люблю переделки. Я люблю лишь пройтись по ближайшему району за книгами и вернуться с немаленькой, но и не слишком тяжелой стопкой.

Все могло так и случиться…

– Лэстис!

В моих глазах замелькали панические огоньки. Что?

Я обернулась и так и спросила:

– Что?

Рэсвин Уирр, закадычный приятель Хемиша, смотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на свою добычу.

Я поправила книги и, прижав их к себе, снова спросила:

– Что?

– Хватит талдычить одно и то же! – бросил он.

Я поморщилась от использованного им словечка.

– Что ты шляешься по городу одна? – Рэс сделал несколько шагов ко мне.

Мимо нас проехала карета, и я вдруг подумала о том, что, что бы ни хотел Рэс, лучше будет, если никто нас не увидит вместе. Мало ли что! Я знала, что чуть впереди находилась арка, ведущая в просторный двор. Нужно только зайти в эту арку. Может быть, Рэс за мной и не последует.

Но удача от меня отвернулась. Нырнув в тенистую арку, я услышала тяжеловатые шаги за своей спиной. Я остановилась, как вкопанная, и круто развернулась.

– Какое тебе дело, Рэс?

– Мне? Мне – никакого! – небрежно бросил он. – Но вот моему другу ты не нравишься, а это, знаешь ли, осложняет ситуацию.

Я подумала и сказала:

– Ты сам зачем же шатаешься по улицам? Никак, ищешь приключений на свою голову. Или, может быть, родители тебя выставили?

Это было не обидно. Рэс ответил как бы машинально, потому что так нужно:

– Книжки несешь? Дай-ка мне, почитаю!

С этими словами он рванулся ко мне и вцепился в перевязанную шпагатом стопку. Но я не выпустила книги из рук. Вместо этого я, наоборот, резко потянула в другую сторону. Рэс шатнулся вперед и наступил мне на ногу.

– Рэс! – взвизгнула я. – Прекрати это безумие!

– Сама прекрати! – рыкнул он. – Я все равно возьму твои книги!

Так мы тянули изо всех сил, толкаясь, наступая друг другу на ноги и незаметно приближаясь к выходу из арки на дорогу. И потом это произошло. Рэс вцепился в сдерживающий книги шпагат, и тот развязался. Книги рассыпались в разные стороны, а Рэс отлетел назад, наскочил на какой-то выступающий булыжник и упал на каменную кладку, так и треснувшись об нее затылком. Если бы это было все… Прямо на него готова была наехать повозка. Проворный кучер уже отдал команду лошадям, но копыта так и заносились над головой Рэса. Нет, все это нельзя было остановить! Вот сейчас лошади задурят, и повозка проедет по бедолаге Рэсу, не оставив ему и шанса! Меня охватила паника. Закрыв глаза, я пронзительно закричала.

Не знаю, сколько я кричала. Секунду, минуту, час. Сколько может длиться мгновение, полное непередаваемого ужаса безысходности? Потом, слыша жужжание в ушах, я осмелилась открыть глаза. Я смотрела на каменную кладку. Сейчас она должна залиться кровью. Алой, как самый прекрасный цветок, и мертвой, как… Как Рэсвин. Но этого не произошло, и тогда я подняла взгляд. Рэс по-прежнему лежал на дороге, он был без сознания, но жив, жив! А вот с повозкой дела обстояли совершенно по-другому. Оказалось, уходя от столкновения, повозка врезалась в богато украшенную карету, оставив той огромную вмятину на боку.

Владелец кареты, высунувшись, что-то кричал. Собирались люди. Послышался чей-то пронзительный вопль:

– Врача! Врача!

И тогда я поняла, чем все это мне грозит. Вот сейчас кто-нибудь заметит меня, стоящую здесь. Потом он вызовет жандармов и сообщит им, что я – та девчонка, из-за которой все и произошло. А потом…