Школа агентов. Новая команда

«Ты справишься», — сказала бы мама. Дина это знала. Но сейчас, в этой тихой, пахнущей чужой жизнью комнате, она вдруг подумала о другом: кто поможет маме отвезти бабушку в поликлинику? Кто покормит брата, когда мама задержится на второй работе? Кто прочитает ему сказку на ночь, когда мама будет валиться с ног?

А потом пришла другая мысль — та, от которой стало стыдно.

«А кто поможет мне?»

Она сжала фотографию. В горле запершило.

Она устала. Быть «взрослой» в семнадцать лет. Отвечать за всех. Делать вид, что ей не страшно.

Здесь, в этой странной школе, её не просили ни о ком заботиться. Здесь она могла быть просто собой. И это пугало. Потому что она не знала, какая она — без списка обязанностей.

«Ты справишься», — снова сказала себе Дина. Но теперь в этих словах не было уверенности. Только вопрос.

Она убрала фотографию в сумку, села на кровать, положила под подушку зайца — старого, потрёпанного, с одним пришитым глазом. Брат подарил его, когда она лежала с температурой и боялась уколов. Она тогда сказала: «Я уже большая для игрушек». А сама спрятала. И до сих пор не выбросила.

Она легла, уставилась в потолок. За стеной — тишина. Где-то далеко скрипнула половица.

«Пять дней, — отсчитала она. — Пять дней до звонка. Я позвоню и скажу, что скучаю».

«А если нет? — спросил внутренний голос. — Если здесь я могу быть самой собой?»

Дина закрыла глаза. Она не знала ответа.

* * *

Аня сидела на полу, облокотившись о кровать. Вокруг — учебники, тетради, ручки. На коленях — телефон с погасшим экраном. Она всё равно смотрела на него, будто надеялась, что он зазвонит сам.

— Это просто школа, — сказала она себе тихо. — Страшная. Но школа.

Она взяла учебник по алгебре, открыла на первой странице. Не читала. Смотрела на формулы и пыталась вспомнить, как пахнет дом.

Мамин запах – теплый, уютный. Хлеб и ваниль. И другой — отцовский. Перегар. Сигареты. Когда он приходил, мама становилась тихой, почти незаметной, старалась не попадаться ему на глаза.

— Я не должна была её бросать, — прошептала Аня.

Но тут же, не успев договорить, она почувствовала другое — то, что пыталась заглушить.

«А я рада, что уехала».

Она замерла. Стыд обжёг щёки.

Мама одна. С отцом-алкоголиком, который кричит по ночам. А Аня здесь, в чистой тихой комнате, где никто не орёт, где не нужно прятать деньги, где можно просто… дышать.

Она любила маму. И одновременно ненавидела её за то, что та терпит. За то, что не уходит. За то, что перекладывает на дочь свою взрослую жизнь.

Аня сжала книгу так, что побелели костяшки. Потом положила на место.

— Я позвоню, — прошептала она. —Скажу, что люблю.

«И это будет правда, — подумала она. — Но не вся».

Она выключила телефон, положила под подушку. Легла, свернувшись калачиком, и закрыла глаза.

«Пять дней, — стучало в висках. — Придумать, что сказать. И как не соврать полностью».

* * *

Лена достала телефон. Ноль полосок. Она попробовала перезагрузить — без толку.

«И правда глушилки, — подумала она. — Значит, даже через мессенджеры не выйти».

Она убрала телефон в карман рюкзака, достала расписание. Воскресенье отметила красным кружком.

«Пять дней, — сказала она себе. — За это время можно многое понять. И многое запланировать».

Она встала у стены и медленно обвела взглядом комнату.

Дверь. Окно. Шкаф. Кровать.

«Камер в комнатах нет. Значит, можно вести себя свободно».

Она подошла к окну, выглянула. Лес стоял плотной стеной, забор из сетки уходил в обе стороны, насколько хватало глаз. Камеры на столбах медленно поворачивались, их красные глазки мигали в такт. Одна прямо напротив, смотрит на её окно.

«Если прижаться к стене — не видит».

Лена прикинула расстояние до забора. Метров тридцать. До леса — ещё пятьдесят.

Она закрыла глаза — схема встала перед глазами, красные круги, слепые зоны. Прожекторы — два режима: дежурный и полный. Полный включается от движения. Дежурный горит всегда, но слабо. Если идти медленно, не дёргаться, прожектор не сработает.

А потом, без всякой причины, перед глазами всплыла картинка: её ловят. Связывают. Возвращают.

И хуже всего — она видит лица подруг. Не злые. Расстроенные. Они смотрели бы на неё и думали: «Ты хотела нас бросить».

Отец сказал бы: «Ты слабая». Мать — заплакала бы. Подруги — отвернулись.

Она тряхнула головой, отогнала видение. Когда успокоилась, отвернулась от окна, села на кровать.

«Если мне не понравится, я попробую уйти, — решила она. — Я не боюсь побега. Я боюсь, что у меня получится. Но даже тогда я останусь одна».

Но что-то внутри спросило: «А если понравится? Если ты захочешь остаться?»