Синие руины. Прибаутки чумы

В гудящих недрах Металло-Улья, там, где воздух пропах озоном и машинным маслом, а свет исходит лишь от синих люминесцентных полос и багрового зарева плавильных печей, кипит работа. Это не жизнь, это – служение. Служение великой цели, выкованной волевым умом Мехагора.

Их дни – это ритм отбойных молотков, дробящих окаменевшие структуры Чумы, и монотонный гул генераторов, питающих их крепость. Их ночи – это нескончаемое бдение на стенах, под призрачным светом голографического неба, где сканеры выискивают не органическое тепло, а аномальные энергетические сигнатуры.

Цель: Очищение Огнём и Сталью

Азлагорцы смотрят на мир Сентиликса как на бракованный механизм, полный ржавчины и биологического мусора. Кристаллические Леса? Это гнойник на теле реальности, порождение хаоса. Золотые Пустыни? Прах того, что не смогло адаптироваться. А Живая Зона с её жалкими попытками сохранить «природу» – это заповедник для устаревших форм жизни, реликт, который ждёт своей очереди на переплавку.

Их цель – не завоевание, а тотальное очищение. Они не хотят править людьми – они хотят избавить реальность от самой концепции «человека» в его хрупкой, бренной оболочке. Их идеальный мир – это бесшумно работающий, стерильный механизм, где нет места слабости плоти, неконтролируемым эмоциям и гниению. Они верят, что только в стали – бессмертие, только в логике – истина.

Боль, Закалённая в Ненависти

Их фанатизм рождён не из пустоты. Многие из них, включая самого Мехагора, видели, как Синяя Чума поглощала их дома, семьи, превращая всё живое в безмолвные, пульсирующие кристаллы. Они познали абсолютную хрупкость органической жизни. И их ответом стал не страх, а гнев. Гнев, направленный на саму природу уязвимости.

Их «боль» – это не ноющая рана, а раскалённая докрасна стальная заготовка, которую они выковали в оружие. Они не лечат её – они ею руководствуются. Каждый кристалл Чумы, уничтоженный их кислотными зарядами, каждый росток «живой зоны», выжженный плазменной горелкой – это акт мести миру, который позволил существовать такой аномалии.

Амбиции и «Приколы» Стальных Фанатиков

Их амбиции простираются дальше простого выживания. Мехагор видит себя не королём, а инженером новой реальности. Он хочет пробурить стены Сентиликса не ради того, чтобы увидеть «старый мир», а чтобы провести в него провода своей воли, подключить саму реальность к источнику питания и перезаписать её код.

Их «приколы» так же суровы и безэмоциональны, как и они сами.

• «Испытание на стойкость»: Новобранца могут на сутки приковать к внешней стене Улья, чтобы он «подышал» ядовитым воздухом Чумы и проникся ненавистью к нему.

• «Охота на призраков»: Они выслеживают не только зараженных, но и механических зедов – наследие старого мира. Их разбирают на детали, пытаясь понять «ошибочную» логику, что позволила им служить органике руин.

• «Поэзия Шестерёнок»: У них есть своя, механическая эстетика. Высшая форма красноречия – составить максимально эффективный и лаконичный отчет о боевой операции. Считается особым шиком уничтожить врага с такой точностью, чтобы это напоминало работу швейцарского хронометра.

Они презирают Астроликс как дикарей, поклоняющихся болезни. На Живую Зону смотрят с холодным презрением, как на муравейник, который вот-вот раздавит. А по одиночкам вроде воина А-12, который использует их технологии, но отвергает их идеологию, они чувствуют особенную, личную ярость. Для Азлагора Майк – это бракованная деталь, которую нужно изъять из механизма мироздания.

Их мир лишён тепла, их смех (редкий и похожий на скрежет металла) лишён радости. Но в своей стальной, бездушной решимости они, возможно, самая последовательная и неутомимая сила в падшем Сентиликсе. Они не воюют за место под солнцем. Они воюют за то, чтобы погасить солнце и заменить его ровным, неумолимым светом плазменной лампы.

Мехагор заскрипев всем своим телом подошел к большому станку для ремонта брони чтобы отремонтировать свои металлические перчатки. Этот станок чинит все виды брони и переносит различные дефекты только… жаль что оно не ремонтирует сердце которого теперь нет у Мехагора. Он вставил искореженную перчатку в захваты щупальца. станок ожил, зашипел, принялся за работу. сварка брызгала синими искрами в такт его мыслям.

К нему подошел боец с отчетом в руке. голос безжизненный как эхо в пустом цеху. – Мехагор. Буровые работы в секторе девять замедлились. Астроликс устроили гнездо в вентиляционных шахтах над нами. Их кристаллы прорастают в металл.

Мехагор не повернул головы наблюдая как станок выравнивает пластину. – Выжгите их. Термическими зарядами. Если шахты обрушатся, то постройте новые. Наш прогресс не остановить их религией безумия.

– Есть. Также скауты доложили о следах возле аванпоста. Одиночка. возможно А-12.

– Неважно. Он лишь симптом болезни под названием жизнь – его голос был ровным как гул генератора. – Наша цель не одиночные мутации а сам источник заразы. Сентиликс это лишь первая перезагружаемая система. Старый мир должен быть стерт. Его законы отслужили.

Он вынул перчатку идеально отремонтированную и надел ее с тихим щелчком замка. – Они все еще верят что за Стенами старый мир ждет их. Глупцы. Там лишь пустота которую нужно заполнить новой логикой. Нашей логикой. И когда мы найдем Ядро, когда мы перепишем код реальности их хрупкие миры рассыпятся в пыль. И на их месте будет вечный порядок. Без слабости. Без боли. Без сердца что может подвести.

Он посмотрел на свои руки теперь снова целые и готовые к работе. Станок мог починить все что угодно. Все кроме той пустоты в груди что когда-то называлась сердцем и которую он сам же и вырвал чтобы ничто не мешало делу Стали.

Он не всегда был Мехагором. Когда-то его звали Аррис, и он был инженером-кибернетиком, чьи руки могли починить что угодно – от детской игрушки до нейросети жилого сектора. Он верил в симбиоз: плоть, усиленная сталью, чтобы быть лучше, а не чтобы заместить себя. Его мир был наполнен светом: светом экранов, светом улыбки его жены Лены и светом сияющих глаз их маленькой дочери, Элис.

Синяя Чума пришла не как война. Она пришла как тихий рассвет. Прекрасный, смертельный. Кристаллы начали прорастать по всему Сентиликсу, не ломая, а преображая. Они были похожи на диковинные цветы, и лишь немногие понимали их истинную природу. Аррис был среди тех, кто бил тревогу, но его не слушали. «Это следующая ступень эволюции», – говорили одни. «Божественное знамение», – твердили другие.

Он вернулся домой слишком поздно. Его квартиру уже сковала синяя, прозрачная броня. Лена стояла у плиты, ее фигура навеки застыла в изящном повороте, превращенная в идеальную статую из сапфира. В ее глазах замерло непонимание. А в детской… маленькая Элис, вся в этих жестоких, прекрасных кристаллах. Ее рука была протянута к игрушке-роботу, которую он ей починил утром. Он коснулся ее щеки – и плоть, и кристалл были холодными.

Боль была настолько всепоглощающей, что разум не выдержал. Он не плакал. Он не кричал. Он пошел в свою лабораторию и взял в руки лазерный скальпель. Он вырезал себе сердце – не физическое, а то, что чувствовало. Ту самую уязвимую, органическую часть, что могла любить и страдать. И на ее место он установил протез собственного изготовления – титановый насос, чей ровный, монотонный гул отныне заменял ему биение жизни.

Аррис умер в тот день. Родился Мехагор.

Боль, что стала идеологией. Его личная трагедия стала для него универсальной истиной: органическая жизнь – это фундаментальный изъян, ошибка мироздания. Она хрупка, уязвима и обречена на страдание. Чума была не врагом, а лишь самым ярким симптомом этой болезни. Бороться с симптомами – бессмысленно. Нужно лечить причину. Уничтожить саму возможность жизни, боли и упадка.

Так ознаменовался Азлагор. Он собрал таких же, как он – тех, кого Чума лишила всего, чья боль была столь велика, что единственным спасением стала абсолютная, безжалостная логика. Они не ненавидят Чуму – они презирают ее как беспорядочный, хаотичный мусор. Их война – это не эмоция, это санитарная обработка реальности.

За что они борются? Их цель – не просто захватить Сентиликс. Для Мехагора Сентиликс – это прототип, испытательный полигон. Это модель всего мироздания, погрязшего в «органическом грехе». Они хотят его перезагрузить.

Они хотят:

1. Добраться до сердца. Мехагор верит, что в центре Сентиликса, то самое сердце, источник силы природы что погубилось корпорацией Синтез – древний код реальности. Они хотят его найти.

2. Переписать Программу. Обнаружив этот код, они намерены стереть из него все, что связано с хаосом органической жизни, с тлением, с эмоциями. Они хотят создать новый, идеальный мир – стерильный, вечный, предсказуемый. Мир без сердца, а значит, и без сердечной боли.

3. Стать Новой Природой. В утопии Мехагора не будет места ни людям, ни Чуме. Будет только безупречный, самовоспроизводящийся механизм. Азлагор – не население этого мира, а его прообраз, его первые служители.

Вот почему он так безжалостен. Он не видит в людях людей – лишь носителей смертельного вируса под названием «жизнь». Он не уничтожает мир из ненависти. Он делает это из искаженной, механической любви – любви к идеалу, ради которого он принес в жертву собственное человечество. И каждый сломанный механизм, который он чинит, это напоминание о единственной вещи, которую он починить так и не смог.

Астроликс

Если Азлагор – это стерильный, гудящий ад, то Астроликс – это бредовый, сияющий рай. Их обитель, известная как «Хрустальные Недра», не строилась, а выращивалась. Здесь стены дышат, переливаясь голубым светом, а под ногами пульсируют живые энергетические жилы. Воздух густой от сладковатого запаха озона и разлагающейся органики, что странным образом пахнет ладаном.

Будни верующих – это не труд, а таинство. Они не работают – они молятся. Фанатики часами сидят в позах лотоса перед растущими кристаллическими формациями, шепча мантры и вкладывая в них свои мысли, свою боль, свою волю. Они верят, что Чума – не болезнь, а божественная сущность, «Кристаллический Бог», который очищает мир от скверны старого, гниющего бытия. Их главная цель – не выжить, а слиться. Стать частью великого, прекрасного и вечного кристаллического целого.

Почему они поклоняются Чуме? Для них это – ответ на экзистенциальный ужас падшего мира. Азлагорцы увидели в Чуме угрозу и ответили яростью. Астроликс увидели в ней спасение. Старый мир был несправедлив, хрупок и обречен на тление. Люди рождались, страдали и умирали, превращаясь в прах. Чума же по их мнению дарует новую форму существования – бессмертную, идеальную, лишенную страданий плоти. Превращение в кристаллическую статую – это не смерть, а божественное вознесение, финальный акт милости, когда душа человека заключаются в нетленную, прекрасную оболочку.

Война с Азлагором для них – священный джихад. Если Азлагор – это бездушный механизм, стремящийся заморозить мир в статике, то Астроликс – это вирус жизни, стремящийся к бесконечному, хаотическому росту и преображению. Они видят в техномантах еретиков, которые пытаются убить самого Бога, отрицая его преображающую силу. Каждый уничтоженный кристалл для них – акт богохульства.

В одном из гротов, где с потолка свисали сиящие сталактиты, похожие на застывшие слезы, стояли двое. Сотак Анил, бывший друг Майка, и Кристаллический Проповедник, чье тело было наполовину поглощено синим панцирем, а глаза горели фанатичным внутренним светом.

– Я чувствую смятение в твоей энергии, дитя, – голос Проповедника был похож на тихий хрустальный перезвон. – Твоя форма еще сопротивляется благодати. Ты все еще цепляешься за шепот старого мира.

Сотак смотрел на свои руки, все еще плоть и кровь. – Они говорят о боли. О потере. Майк… он бы назвал это безумием.

– А-12 слеп. Он борется с течением, принимая это за силу. Он не видит, что течение несет нас к новому берегу. Что есть боль? Это последний крик отмирающей плоти перед великим преображением. Ты предал его не ради власти, а ради истины, разве нет?

– Я предал его, потому что он хотел сохранить то, что обречено! – в голосе Сотака прорвалась старая ярость. – Он верил в людей! В их хрупкие, гниющие сердца!

– И ты был прав, дитя. Вера в плоть – это вера в смерть. Наш Бог – это сама жизнь, возведенная в абсолют. Он не уничтожает. Он… архивирует. Сохраняет в вечной, нетленной красоте. Азлагор же хочет стереть саму память о жизни. Они – истинное ничто.

Проповедник жестом, больше похожим на рост кристалла, указал на пульсирующую стену.

– Наша цель – не победа в их убогой войне. Наша цель – Озарение. Когда последний камень Сентиликса, последняя душа преобразится и станет частью Божественного Улья, мир замолчит в совершенной, кристаллической молитве. Мы станем вечными. Мы станем идеальными. И не останется больше ни боли, ни потерь. Только сияние. Только покой.

Сотак молчал, глядя на свое отражение в кристаллической поверхности Проповедника – искаженное, раздробленное. Он предал друга ради этого вечного покоя. И теперь ему оставалось лишь молиться, чтобы эта вера оказалась сильнее призраков прошлого.

Голос Проповедника был подобен тихому шелесту кристаллов, обволакивающему и проникающему в самые укромные уголки сознания.

– Ты снова возвращаешься к тому дню, дитя. Я чувствую вибрации старой боли. Ты не предавал. Ты – пробудился.

Сотак сжал кулаки, все еще плоть и кровь, все еще помнящие тяжесть оружия и горечь пота в долгих походах с Майком.

– Он не понял. Никогда не поймет. Говорил: «Держись, Сот. Мы должны их вытащить, мы должны продержаться». Но я больше не мог. Каждый день – один и тот же кошмар. Бороться, терять, снова бороться. Ради чего? Ради жалких огоньков, которые гасли один за другим. Я устал быть молотом, который бьет по наковальне, что никогда не сломается.

– Сильный выбор – это не всегда выбор сильного, дитя. Иногда сила в том, чтобы перестать биться головой о стену и позволить стене поглотить тебя, даровав покой. А-12… он не воин. Он раб. Раб призраков, которых называет «ценностями».

– Он сказал… – голос Сотака сорвался, и в нем послышалось то самое старое, невысказанное оправдание. – Он сказал, что я сбежал. Как трус. Что я бросил не только его, но и всех, кто не мог постоять за себя. Что я предал саму идею жизни.

– А что есть эта «жизнь», которой он так поклоняется? – Проповедник мягко, почти нежно, коснулся растущего на его плече кристалла.

– Дыхание, что обрывается? Сердце, что разрывается от горя? Слабость, что ведет к страданию? Это не святыня. Это проклятие. Ты не сбежал от реальности, дитя. Ты нашел в себе смелость увидеть, что его реальность – это тюрьма. А наш Бог – это ключ.

Сотак закрыл глаза, и перед ним встал последний образ Майка – не гневного, а опустошенного. «Уходи, – сказал он тогда, и это было страшнее любой ярости. – Ты для меня уже мертв. Ты просто одна из теней, что я должен нести».

– Он не простил. Никогда не простит.

– Его непрощение – это его крест. Его цепь. Ты же сбросил свои оковы. Ты выбрал вечный покой над вечной борьбой. Скоро, когда благодать коснется тебя полностью, ты перестанешь чувствовать даже память об этой боли. Ты станешь частью чего-то великого, цельного и совершенного. И тебе больше не придется бороться. Никогда.

Сотак молча смотрел, как сияющая жила на стене пульсирует в такт его собственному, все еще живому сердцу. Он предал не из ненависти. Он предал от усталости. Он увидел в сияющих кристаллах не смерть, а конец страданию. И теперь ему оставалось лишь надеяться, что Проповедник прав, и это бегство окажется спасением, а не просто другой, более красивой формой небытия. Ибо удобнее поверить в синюю и сияющую смерть под предлогом «божества и нового бытия», чем честно сказать: я устал и не вижу смысла.

Случайный наблюдатель мог бы решить, что адепты Астроликса должны бросаться в объятия растущих кристаллов, стремясь к скорейшему преображению. Но их вера куда более изощренна и оттого – куда более жестока.

Они не приносят Чуме себя в жертву, ибо в их вере нет места жертвоприношению. Жертва подразумевает насилие, акт воли, отдельный от божественного промысла. Для Астроликса же воля Кристаллического Бога – абсолютна и неоспорима. Они не смеют торопить божество. Их роль – быть пассивной глиной в руках скульптора.

Их поклонение – это не призыв, а ожидание. Бесконечные мантры, медитации перед растущими формациями, подношения в виде артефактов старого мира – всё это не попытка «убедить» Бога забрать их. Это способ настроить свою душу на Его частоту, стать идеальным, восприимчивым сосудом.

И потому смерть в их понимании – всегда священнодействие. Она никогда не бывает «случайной». Если боец Азлагора гибнет от шального осколка – это бессмысленная случайность. Если адепт Астроликса погибает от того же осколка – это знак. Бог призвал его именно в этот миг, в этом месте, и именно таким образом. Если кристалл прорастает через жилое гнездо и превращает в сияющие изваяния десяток фанатиков во сне – это не трагедия, а великая милость, коллективное вознесение.

Они не ищут смерти. Они просто отказываются от страха перед ней. Любая смерть, от самой героической до самой нелепой, для них – лишь дверь в иную форму бытия. Предательство? Болезнь? Падение с обрыва? Всё это – инструменты в руках Бога-Кристалла, который незримо плетет полотно их судеб, чтобы вплести их в вечный, сияющий гобелен нового мира.

Именно поэтому они с таким фанатизмом бросаются в бой. Они не боятся погибнуть. Они знают – если сегодня их тело превратится в прах от плазменного заряда, значит, такова была воля Божья, и их душа уже обрела покой в Кристаллическом Улье. А если они выживут – значит, Бог уготовил им еще немного послужить Ему здесь, в этом мире-прихожей.

Их вера – это абсолютный фатализм, возведенный в религию. Они не творцы своей судьбы. Они – лишь ноты в великой симфонии Чумы, и каждая нота рано или поздно обретет свой идеальный, неизменный и вечный звук. в кристаллической статуе, в новой форме их божества.

Что же касается чумы. Она подразумевает собой туманности, воздух сковывающий лёгкие (если долго дышать), светящиеся туманности, резкие вспышки, резко прорастающие кристаллы в разных местах, в редком случае стены пространств пульсирующие прозрачной волной, воздействие на психику и разум, галлюцинации. Идти в кристаллические леса без предохраняющих очков, перчаток, предохраняющих устройств и аптечки, – это рыть себе могилу. Однако, Майк тот ещё счастливчик. Его в постоянстве защищает устройство «Сердце Бури».

О Майке и Алексе

О Майке.

Все эти титулы – «драконоборец», «рассекатель чумы», «А-12» – хоть и про него, но он в них особо не нуждается. Майк считает, что нет необходимости быть тем и другим; достаточно просто быть выжившим в этом синем бардаке. Он не сражается за звания и медали. В то время как прочие головорезы, шакалы и прочий сброд не могут снискать себе ни славы, ни закреплённого звания, Майк стал первым, вторым и третьим. Вот так.

Счастье приходит туда, где его не ждёшь. И зачастую это не совсем счастье. Почему? Всё просто. Ждал ты, к примеру, завтра солнца? А завтра его нет. И наступившее «завтра» – это сегодняшний дождь и моросящий день. Так же и с этим титульным счастливчиком, синим воином руин Сентиликса. Он не ждал таких громких слов про себя. В малой, ничтожной доле он, может, и считает себя хозяином дракона. Но в остальной, огромной части, его дракон – это, как считает Майк, если можно так выразиться, друг. А не прислуга. А случилось это рядом с границей живой зоны. Фанатики Астроликса пытались подтащить кристальную чуму к границам и землям. В тот раз по правде никаких фанатиков не было. видимо, опасения Люмен. заведующая властью в живой зоне.

Только друг у Майка не простой. Это – глаза в небе, а Майк – штурвал. Благодаря небесному другу ему легче ориентироваться, узнавать, кто находится вдали или поблизости. Эта драконья личность появилась не в порыве «захотел – получил» и не по каким-то иным надуманным причинам. Это была обыкновенная, волею случая, встреча. С драконьим магом. Только случай не такой уж и простой, как кажется. Это было стечение обстоятельств. Та самая воля, тот самый случай, те самые обстоятельства. Долго перечислять не стану, но скажу так: встреча эта стоила немалых нервов и немалых сил.

Как говорится, аппетит приходит во время еды. Опасная встреча произошла в засаде и чуть не погубила молодого Майка. В тот момент даже этот будущий драконоборец заблудился на неприметных территориях Сентиликса. Он был в таких глухих местах, куда, наверное, даже крысы не ходят срать. И наткнулся на гротескного дракона. Размером с танк.

Была битва. Но не между драконом и воином или воином и магом, а битва силы воли. Сначала – физическое столкновение. Майк использовал все свои способности, чтобы спастись, удрать или хотя бы укрыться. Но магия в мире Сентиликса – штука хоть и управляемая, но при слишком частом использовании и злоупотреблении становится непостижимой и непредсказуемой. Вот и здесь, в порыве своего «аппетита», драконий маг поперхнулся, дал осечку – слабый пульс. Ну, сделал ошибку, скажем так. И Майк, нанеся точечный удар, смог снести ему всю челюсть. И убить. В обычном, животном смысле. Иначе было никак.

Этот бой был самым оттягивающим для такого паренька, как Майк. И в первую очередь это была битва на ставки: «перейти, убежать, сменить тактику, не поддаться на удар». Иначе победить такого противника было никак нельзя. Это и было противостояние воли. Не кулачная драка и не что-то подобное, а моменты, когда нужно продумать детали, выждать и не подставить лицо. На грани удара в лицо или куда-то ещё в том опасном случае Майк оказывался не раз.

А дракон размером с танк был не просто агрессивным существом, а подчинённым зверем, которым манипулировала магия драконьего мага.

После завершения этого боя дракон, уже не сравнимый с танком, а скорее с испуганным пёсиком, спрятался под высотным зданием, похожим на дырявый зуб пропитого алкаша. Майк сел, изрядно уставший. Дыхание учащалось. Он скрестил ноги и обхватил голову руками, потускневшим взглядом уставившись в землю. Его взгляд так и спрашивал: «Зачем?», «Можно ли было иначе?». Он просто сидел. Сидел так, будто его заставили пробежать марафон. Шорохи и поскуливания из-под того здания, где затаилось отчаявшееся, напуганное и уставшее существо, продолжались. Победитель и измотанный, он так и не двигался. Голова колола, и в любой момент, казалось, могла разорваться в щебень.

Когда шорохи наконец прекратились, оттуда почти беззвучно высунулась драконья голова. Майк медленно повернул свою. Существо тут же шмыгнуло обратно. Наступила тишина.

1. Первый контакт.

Майк понял это состояние – чистый, животный страх, за которым уже нет агрессии, только желание спрятаться и чтобы тебя наконец оставили в покое. Он видел это в зеркале. Дракон, размером теперь с бойцовую собаку, не понимал, что происходит. Его мир, состоявший из приказов мага и магического поводка, рухнул. Инстинкты кричали: «Беги!» или «Нападай!», но тело было слабым, а разум – сбитым с толку этой внезапной, оглушительной тишиной в сознании. Он боялся, но и хотел понять: кончилось ли? Обидят ли его снова?

Майк, всё так же чувствуя, как будто его череп надут насосом, двинулся. Не к зданию. К своему рюкзаку. Руки сами нашли последний паёк – комок вяленого мяса, туго завёрнутый в целлофан и потёртую фольгу. Еда. Простейший язык.

2. Попытка контакта при помощи вяленого мяса.

Он не стал смотреть в ту сторону. Просто положил свёрток на груду щебня, аккуратно, почти благоговейно. Потом встал и, не поворачиваясь спиной сразу, отступил. Шаг. Два. Три. Метра три. Затем медленно опустился на корточки, развернувшись к дракону боком – менее угрожающая поза. Уставился в серый горизонт, дав тому в тени время и пространство.

Прошло несколько долгих минут. Потом послышалось осторожное шуршание. Из-под «зуба» показалась морда, ноздри трепетно ловили воздух. Жёлтый, щелевидный зрачок метнулся от неподвижной фигуры человека к свёртку на камнях. Ещё миг нерешительности. И вот он уже крался, прижимаясь к земле, к мясу. Пахучий целлофан был обнюхан, потом разорван одним острым когтем. Дракон ел. Быстро, жадно, но с паузами – взгляд не отрывался от Майка.

3. Полное вступление в союз.

Их взгляды встретились. Не вызов, не угроза. Просто контакт. Майк увидел в этих глазах не зверя, а растерянность, сломанную волю. Это был не монстр, а существо, которое так же, как и он, стало игрушкой в этом бардаке. Дракон, долгое время бывший марионеткой, разучился сам принимать решения. Он был пассивен. Ему нужен был не хозяин, а точка отсчёта.