Воршуд возвращение рода

На следующий день он вернулся в деревню — торжествующий и помпезный. Прикатил на машине, с грохотом распахнув дверцу, и начал выгружать на пыльную землю коробки: с дешевым портвейном в ярких этикетках, с вином, с закусками в красочных полиэтиленовых упаковках.

— Накрывай стол на весь мир! — кричал на спящую улицу, и эхо подхватывало его хриплый голос, сгоняя птиц с крыш и покосившихся заборов. Вот, довольный мужчина, гуляка, явившийся на пепелище своей прежней жизни, чтобы устроить пир на костях прошлого.

Соседки, движимые то ли сожалением, то ли пустым любопытством, помогали ему расставлять бутылки и закуски, с опаской разглядывая новомодные продукты, от которых несло химическими красителями. И вот, распаковывая пачку дешёвых бумажных тарелок, он замер. Ему почудилось, что за спиной кто-то стоит. Кто-то огромный, заслонивший собой солнце, чье тяжелое, влажное дыхание обожгло шею. Он резко обернулся. Сердце на мгновение провалилось в пятки. Никого. Только в ореоле взметнувшейся золотой пыли, на светлом грунте, отбрасываемые заходящим солнцем, отчетливо лежали две тени. Его собственная, нелепо растянувшаяся... и второй контур — массивный, с двумя огромными, загнутыми к небу рогами. Камай нервно сглотнул, вытирая пот со лба ладонью.

Привиделось… — прохрипел он, отводя взгляд. С похмелья… потряс головой, стараясь отогнать наваждение, и с удвоенной силой принялся наливать рюмку, чтобы затопить в ней тень навязчивого страха. Но холодок у основания позвоночника не проходил. Он жил — тихий, неумолимый, как долг, по которому пришло время платить.

Собрав всех односельчан на своё застолье, Камай яростно, с натужной пьяной азартностью, доказывал свою значимость. Он хвастался и размахивал руками: «Я человек мира теперь! Уезжаю! Навсегда! А вы тут...остаетесь. Вас, убогих, и не вспомню!» Он пытался купить их уважение барским столом и небылицами, то и дело подливая им вино и дешёвый портвейн, подталкивая к ним закуски. Но в их глазах он видел ту же старую, знакомую до боли скуку, а теперь и притворное внимание, за которым скрывалась насмешка. Их смех казался ему слишком громким, неестественным, будто они смеялись не над его шутками, а над ним самим фактом его существования. Он пил больше, отчаяннее. Каждая новая рюмка жгла горло, но не могла прогнать ледяной ком унижения, застрявший у него в груди. Пытался затопить в вине это жгучее, знакомое с детства чувство – что он вечно второй. Вечно не там. Вечно не тот, кому по праву принадлежит если не любовь, то хотя бы страх. А холодок у позвоночника тем временем медленно поднимался вверх, к затылку, будто чья-то ледяная рука готовилась сомкнуться на его горле.

Зора сидел в стороне. Он не пил, лишь ковырялся в тарелке, наложив себе варёной картошки со сливочным маслом и свежей зеленью. Еда была простой, но честной, и от того казалась ему куда вкуснее всей пестрой, химической яркости на столе. С тоской наблюдал, как его дядя, красный от выпитого и самолюбования, хлопал по плечам соседей. Его терзала тревожная мысль: «С чего вдруг такая щедрость? Скряга, отдал полдома за безделушку…а теперь сорит деньгами?» Он мысленно снова перебрал содержимое лубяного ящика — ветки, шкурки, чаша, крупа… Просто хлам. Неужели я ошибся? Сомнение, леденящее и острое, кольнуло его под ребро. Его размышления прервал хриплый голос одной из старух: — Разгулялся ты, Камай-ка. Аль наследство отыскал, что на весь мир пропиваешь? Соседка лукаво подмигнула и за столом пробежал сдержанный, понимающий смешок. Камай замер на мгновение. По его лицу промелькнула тень — не то страха, не то злобной растерянности.

Но он тут же надменно выпрямился:

— Наследство? Да я сам себе наследство! Я человек! Уеду! Вас и не вспомню! — шатаясь вновь повторил Камай. В этот момент взгляд Зора уловил движение в темноте, за кольцом света от уличного фонаря. У калитки, опираясь на палку, стояла бабушка Кочо. Она не подходила к столу, не протягивала руки за угощением. Она просто стояла и смотрела. Её старый, покрытый морщинами лоб был неподвижен, но глаза, тёмные и глубокие, как лесные озёра в безветренную ночь, были прикованы к Камайю. В них не было ни осуждения, ни жалости. Был лишь спокойный, безмолвный приговор, холодный и точный, как удар лезвия. Она не сказала ни слова. Тишина, повисшая вокруг неё, была красноречивее любых криков. Она была проводником и видела то, что уже давно шло за Камайем по пятам, чего не видели пьяные гости. Кочо защищала Мишу, своего нового, светлого подопечного, ограждая его сон в доме от этой пьяной скверны, что бушевала во дворе.

Зора поднялся и поплёлся за ней. Ему не хотелось оставлять надолго сына одного, хоть ему и стало лучше, но на душе было спокойнее, когда он был рядом. Зора догнал бабушку и завёл беседу ни о чём. Бабушка слушала, иногда кивала, но толком ничего не отвечала. Единственное, что она произнесла хриплым шёпотом, когда он начал говорить о Камайе: — Шагая в обрыв, можешь в него не верить, но от этого ты не перестанешь падать вниз. На прощание она ткнула своей узловатой палкой ему в грудь, не сильно, но Зора от неожиданности вздрогнул. Кочо посмотрела прямо:

— Если ты не знаешь, почему дует ветер, это не значит, что он перестанет вырывать деревья с корнем. Развернулась и ушла, неспешно и твердо, оставив Зора наедине с прохладой ночи и теплыми, обжигающе непонятными словами, что крутились в голове, не находя выхода.

Когда Кочо удалилась, Камай нервно отвёл взгляд. Его бравада дала глубокую трещину. Он торопливо налил себе ещё стакан, рука дрожала, и часть вина пролилась на стол, растеклась и застыла, как кровавая слеза. Гости поняли, что праздник пора завершать, поспешно закончив трапезу. Двое мужиков подхватили его под руки и повели к дому, под сочувственные вздохи старух. Прикосновения их рабочих, грубых рук, казались ему обжигающе-горячими на его остывшей коже.

Они уложили его на кровать в доме, думая, что к утру всё пройдёт, и разошлись. Голоса стихли, хлопнула калитка. Его мир погрузился в гнетущую, абсолютную тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, прерывистым дыханием и бешеным стуком его собственного сердца в ушах.

Он остался один. Совсем один.

И в этой тотальной, давящей тишине раздался звук.

Глухой, отчётливый стук, словно гигантские копыта били по деревянным половицам. Стук приближался. Медленно. Неумолимо.

Камай замер, пытаясь не дышать. Холодный пот выступил на лбу. Это не было похмельем. Это был первородный, животный страх, сковавший всё тело. Стук прекратился прямо у его двери. Последовала тишина, более страшная, чем любой звук. Потом дверь с тихим скрипом, будто её толкала невидимая рука, приоткрылась.

Из черноты сеней в проём медленно вошла тень. Массивная, с двумя огромными, загнутыми рогами. Пустота вместо глаз смотрела сквозь него, заглядывая прямо в душу. Воздух в комнате вдруг сменился, стал тяжелым и густым. Его заполнил запах — резкий, как перед ударом молнии. Смешанный с сухим, пыльным духом древности, что исходит от старых могильных камней, и потускневшего холодного металла.

Камай, забившись в угол комнаты, сжался в комок. Он не молился — все слова, все заклинания, выученные когда-то у дедова очага, бесследно испарились из памяти. Он просто ждал конца, чувствуя, как цепенящий ледяной ужас сковал его изнутри, как мороз сковывает землю. Но ничего не происходило. Прошла минута. Еще одна. В тишине стоял лишь тяжелый свист его собственного дыхания. Он рискнул поднять взгляд. В дверном проёме никого не было. Только пустота и все та же гнетущая, полная тишина, будто ничего и не нарушало её.

Дрожа всем телом, он кое-как дополз до кровати и рухнул на неё. Сон бежал от него. Ворочаясь на жестком тюфяке, Камай вцепился пальцами в края одеяла, пока подушка не пропиталась страхом и пылью. В непроглядной темноте комнаты мерещились тени — они шевелились по углам, пульсировали, вырастая в знакомые до боли очертания. Сквозь пелену страха и жгучей обиды в его душу, как червь, заползало что-то липкое, мерзкое, отравляющее изнутри. И тогда он увидел: светлый, почти прозрачный силуэт, стоявший в ногах кровати.

Сердце Камайя ёкнуло и замерло. Отец. Тот самый, могучий жрец, чьё одно слово значило для рода больше, чем все законы. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, яркое и болезненное: он, маленький, бежит босиком по мягкой травке, протягивает ручонки к седому великану, а тот подхватывает его, подкидывает к небу, и смех звенит, как колокольчик, а запах отцовского кафтана — сухие травы и свежеструганное дерево — кажется самым безопасным запахом на свете. От этого воспоминания на секунду стало тепло и так горько, что перехватило дыхание. Камай непроизвольно потянулся к силуэту, вытянув руки как в детстве, — он жаждал хоть на миг вернуть тот потерянный рай… Но силуэт медленно растворился. Не с осуждением, а с бесконечной, всё понимающей печалью. Это был не упрёк. Это было принятие. Принятие его выбора. Его пути. И это осознание было сильнее любого гнева. Он сел на кровать и понял. Его не судят, а выставляют ему счёт.

И тогда из мрака перед ним проступила морда. Огромная, чёрная, как смоль. Из плоти и крови. Но рога...были из чистого, старого золота, и они холодно мерцали в лунном свете, пробивавшемся в окно.

Камай зарычал. Достал из-под матраса свой тайник — аккуратно связанный, спрятанный узелок. Развязал дрожащими пальцами. Купюры — мятые, разноцветные — он швырял в морду быку, пригоршнями, с хрипом, со слезами.

— На! Забирай! Всё забирай!

Бумажки шуршали, разлетались по комнате, падали на пол, под копыта быка, стелились под ними мёртвым ковром. Камай перевёл взгляд на морду быка.

Пустые глаза-воронки смотрели на него без гнева, без ненависти. С абсолютным, вселенским безразличием.

Тогда пальцы сами нащупали в кармане холодный металл. Дрожащей рукой он протянул монету вперёд, к этой морде.

— Забирай! — его голос сорвался на крик, полный отчаяния и последней надежды.

— Вот твоё серебро! Больше у меня ничего нет!

Он замер, затаив дыхание. Монета на его ладони вдруг стала леденяще-холодной, будто вобрав в себя весь мороз ночи. Он ждал, надеясь, что тень отступит, что всё это прекратится, что тяжёлые шаги удалятся. «Почему им — можно, а мне...»

Он так и не мог понять, что жаждал не связи с предками, а власти над людьми. И теперь его мечта исказилась в кошмар, пришедший забрать его душу. Но бык лишь медленно выдохнул. Дыхание было тёплым и влажным, пахло степной травой и древней кровью. И в этом дыхании не было ни удовлетворения, ни прощения. В нём была лишь бесконечная, неумолимая пустота. Монета на его ладони почернела, словно её коснулось пламя изнутри. Где-то за стеной, в спящей деревне, завыла собака — протяжно, одиноко. Будто чуя смерть. Расплата только начиналась.

Глава 6 Лицо ужаса или Закон Ворщуда

После шумного и нелепого пира Зора вернулся домой. Он не мог усидеть на месте. Тревога за сына, оставшегося одного в старой избе, глодала его сильнее голодной собаки, не давая покоя. Проводив бабушку Кочо, он стоял на крыльце своего дома, держась за сухую древесину поручня, вглядываясь в наступающие сумерки, и обдумывал её загадки, прозвучавшие как приговор — или ключ к спасению? Он ещё не понял. В какой-то момент Зора затылком почувствовал холод за спиной.

«Почему дует ветер, шагая в обрыв?» — эхом отзывалось в его голове, её фразы оказались ему не по зубам. Он ещё раз прокрутил их в голове, но смысл ускользнул.

«Что?» — мысленно переспросил он, потом потряс головой, разгоняя туман в висках.

Усталость навалилась так, что рука сама собой отмахнулась — вяло, будто от комара.

«Дожил, — с усмешкой подумал он. — Слушаю советы старухи…»

Войдя в дом, Зора ощутил сухое тепло от печи, перемешанное с густым ароматом сушёных трав, висевших под потолком пучками. В углу, на печной лежанке, спал Миша. Мальчик сопел, сжав в ладони заветную свиристелку — деревянную свистульку, подаренную бабушкой Кочо. Лунный свет, пробивавшийся в окно с ситцевой занавеской, падал на его лицо. И в этом серебристом отсвете щека мальчика казалась неестественно прозрачной, фарфоровой. Зора смотрел на сына с тоскливой болью в груди и мечтой о чуде. Он мысленно подводил итоги этого безумного дня. Ему наконец-то удалось найти риэлтора, который не рассмеялся в трубку при словах «продать дом в глуши». Теперь он ждал покупателя. С отчаянной, хрупкой надеждой, как первый весенний лист, он тешил себя, мечтая о том, что хоть один да придет посмотреть: «Завтра. Обязательно завтра». Он поправил на сыне одеяло, задержав взгляд на его спокойном лице. В полутьме, в игре теней и лунных бликов, на миг померещилось, будто щёки ребёнка порозовели, а губы сложились в спокойную улыбку. «Показалось, — тут же отрезал он сам себе, чувствуя, как в груди сжимается знакомая, ноющая боль. — От усталости и яростного желания верить в чудо. Ну как же было бы замечательно, если бы это была правда...»

Уставший и измотанный, он рухнул на свою кровать.

Перед сном его сознание принялось перебирать обрывки дня. Вспыхнула картина: сын под присмотром бабушки растопил каменный очаг в куале. На вопрос отца Миша ответил с серьёзным видом: «Все голодные хотят кушать». Зора, тронутый, подумал тогда, что сын заботится о нём. Он испугался, что Миша обожжётся, но тут же успокоился: рядом была бабушка. Они вместе что-то помешивали в котле, варили какую-то простую кашу на молоке. Зора на миг поймал себя на мысли: «Вот бы эта каша была такой же вкусной, как в его детстве...» Картинка сменилась, перекинув его к другому воспоминанию: он во дворе, занятый поиском сети, чтобы позвонить и в очередной раз поторопить риэлтора.

А где-то ближе к вечеру к дому по соседству, долгое время стоявшему глухо и пусто, подъехала машина. Из неё вывалилась куча детей и молодая пара — видимо, дети и внуки приехали навестить своих стариков. Деревня в тот миг ожила. Она уже не казалась такой враждебной и угрюмой, совсем не походила на склеп. Раздался смех, звонкие голоса, забегали тени. «И здесь всё-таки жизнь есть», — подумал он тогда с неожиданной для себя щемящей надеждой. Пока в его измотанном сознании мелькали обрывки сегодняшнего нелепого пира, дяди Камайя, их сделка, слова старухи Кочо, — он и сам не заметил, как утонул в мягких объятиях перины. Сон накрыл его тяжёлой, но милосердной волной, унося прочь от тревог, в забытьё, где не было ни больных детей, ни долгов, ни загадочных проклятий.

Зора проснулся от звука — глухого цокота копыт по деревянным половицам сеней. Топот был тяжёлым, неспешным, неумолимым.

«Кто?.. Что?..» — пронеслось в его спящем мозгу.

Внутренняя дверь, которая вела в сени и всегда неплотно прилегала, бесшумно отворилась сама собой, будто её поддел снизу кто-то массивный.

В проёме, залитая лунным светом, стояла корова. Её шкура была неестественно чёрной, как уголь, а глаза светились тусклым, медовым светом. Её массивные золотые рога отбрасывали на стены длинные, искажённые тени.

Животное медленно переступило через порог избы. Воздух наполнился запахом прелого сена и тёплого молока.

«Не может быть...» — попытался убедить себя Зора, но его тело не слушалось. Он рывком поднялся с кровати.

«Кшш! Пошла вон!» — хрипло крикнул он.

Было темно, но он всё же рассмотрел: это была не корова, а бык, который, словно не замечая Зора, спокойно и медленно сделал круг по избе и вышел в сени. Зора машинально последовал за ним, всё ещё надеясь выгнать его со двора, всё больше удивляясь этому ночному происшествию. Но чёрный бык не пошёл к калитке. Вместо этого он уверенно свернул к летней кухне. Сейчас это была летняя кухня, а раньше... раньше это был куала — священное место, где его дед проводил обряды. Зора выскочил вслед за ним на улицу.

Животное подошло к заветной двери, которая бесшумно подалась внутрь, и зашло в тёмное помещение. Зора с замиранием сердца последовал за ним. Внутри, в густом мраке, пахнущем дымом и старой древесиной, бык подошёл к правому углу, к старой закопчённой полке, и ткнулся носом в пустое место на ней, где когда-то лежал лубяной Воршуд-короб —

куды. И Зора, сам не понимая зачем, пробормотал вслух, обращаясь к животному: «Нет его здесь. Я ... я его отдал». В тот же миг в голове у него вспыхнуло видение. Он увидел себя со стороны. Он стоит с ножом в руке. У каменного очага на лавке лежит незнакомый парень — румяный, здоровый, с безмятежным и невинным лицом спящего человека. Пламя очага освещает его щёки, делая их почти детскими. Его собственное лицо искажено гримасой страшного ужаса и решимости. «Ради Миши... Это единственный шанс...» — шепчут его губы, и рука сжимает рукоять ножа. Зора отшатнулся в ужасе. «Нет! Это не я! Не может быть!» — закричало всё внутри него. Он, рациональный человек, пытался объяснить это нервным срывом, галлюцинациями — и в панике выскочил во двор, спасаясь от кошмара, но золоторогий бык шёл за ним по пятам. Обойдя Зора, он подошел к крыльцу.

Миша стоял на крыльце, бледный и прозрачный, будто вырезанный из лунного света.

Медленно, как лунатик, сошёл вниз и подошёл к быку. Обнял его за шею, а затем прилёг, устроившись на его широких золотых рогах, словно в колыбель. Бык развернулся и неторопливо, величаво пошёл прочь, унося мальчика в ночь.

— Нет! — словно сорвалось с самого дна души. Зора рванулся вперёд, но ноги стали ватными и словно приросли к земле. Он бился в невидимых путах, кричал, чувствуя, как от вопля рвётся горло. «Верни его! Верни!»

Неожиданно — ледяной шок, обрушившийся с неба. Вся вселенная сузилась до хлёсткого удара воды по лицу.

А когда он открыл глаза, увидел перед собой старуху Кочо. В её руках был пустой деревянный ковш, а по его лицу медленно стекала ледяная вода.

— Хватит, — проскрежетал над ним сухой, как хворост, голос. — Хватит метаться.

Только теперь всё встало на свои места. Он лежал на своей кровати, всё тело прошито холодным потом, а сердце колотилось где-то в горле — глухо и часто. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь этим стуком.

Первый луч утра, бледный и острый, как лезвие, выхватил из полумрака лицо Миши — мальчик выглядывал из-за широкой юбки бабушки Кочо. В огромных глазах ребёнка застыл чистый, недетский ужас.

Сама старуха возвышалась молчаливым изваянием, в опущенной руке — пустой деревянный ковш. На полу тёмным пятном растекалась лужа, поймавшая в себя тот самый луч.

Это был сон. Всего лишь сон. Но ледяной ужас от увиденного и пронизывающий холод на лице были настолько настоящими, что ещё долго он не мог пошевелиться. Боялся. Боялся, что, стоит лишь моргнуть, в углу снова мерцающим призраком засверкают золотые рога.

Видя его состояние, Кочо увела испуганного мальчика к себе. Зора остался один.

Он сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в одеяло так, что костяшки побелели. Ледяная вода, принесённая Кочо, стекала с его подбородка каплями, смешиваясь с холодным потом, но внутри всё горело огнём стыда и ужаса. Он не мог выбросить из головы картинку: Миша на золотых рогах и его собственная рука с ножом, незнакомое лицо парня на лавке. «Это всего лишь сон, — пытался он убедить себя, глядя в пустоту.

— Стресс, недосып, навязчивые идеи». Но рациональные доводы рассыпались в прах, едва он вспомнил взгляд того быка. В этих светящихся глазах не было безумия. Был холодный, безжалостный расчёт.

В этот момент снаружи, со стороны деревни, донёсся приглушённый, но нарастающий шум: взволнованные голоса, чьё-то громкое, испуганное восклицание. Зора вздрогнул, и сердце ёкнуло, предчувствуя беду. Он метнулся к окну, отодвинул занавеску. По улице бежала соседка, её лицо было бледным, испуганным. Она что-то кричала, захлёбываясь словами. Доносились обрывки фраз: «...Камай... мёртвый... нашли... лицо...» Слова врезались в сознание, как ледяные осколки. Дядя. Мёртв. Всё внутри него оборвалось и провалилось в абсолютную, звенящую пустоту. И сквозь этот шум в его голове, словно эхо из самого сна, прозвучал тихий, металлический шёпот, похожий на лязг меди: «Воршуд своего не отдаёт. И не прощает».

От ужаса Зора медленно попятился от окна. Теперь всё встало на свои места. Смерть Камайя. Его сон. Воршуд-короб-куды. Это не было совпадением. Это была причинно-следственная связь — железная и неумолимая. Зора вспомнил слова, которые говорила Кочо. Незнание ветра не спасёт от него. Воршуд не прощает. Он совершил роковую ошибку. Он отдал куды. Он отдал сакральное — и теперь за это пришла расплата. Не ему. Пока. Его дяде. А кто следующий? Миша? Он сам? Его дыхание перехватило. Комната вдруг показалась ему слишком тесной, стены стали сдвигаться, давя на него. Воздух стал густым, как сироп, и его не хватало. Его нервы, натянутые до предела, не выдержали. Рациональный мир рухнул окончательно, обнажив первобытный, животный ужас перед неведомым.

С подавленным стоном Зора оттолкнулся от стены и, почти не осознавая своих действий, забился в самый тёмный угол избы, за большую печь. Он прижался лбом к шершавым, тёплым от жара брёвнам, тело начало бить мелкой, неконтролируемой дрожью. Пытаясь удержать её, он обхватил себя руками, стараясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от невидимого, но вездесущего глаза. Того самого, который теперь — он это знал точно — следил за ним. Он был уверен. Мистическая смерть дяди — от ящика. И его кошмар — тоже от него. Он предал свой род, и теперь род в лице своего древнего хранителя приходил за ним.

Он сидел в оцепенении, впав в ступор, слыша лишь бешеный стук собственного сердца и навязчивый, пульсирующий в висках шёпот: «Не прощает... не прощает...»

И тут до него донёсся смех — реальный, звонкий, детский. Зора, как зверь, почуявший опасность, пополз к окну и выглянул.

Во дворе резвились дети. Его Миша и ещё несколько ребятишек. Все вместе они тащили большую, дымящуюся кастрюлю — задача им явно не по силам, но они справлялись, подбадривая друг друга хохотом и криками. Они были живыми, румяными — не от мороза, а от солнца и беготни.

Но в воспалённом сознании Зора картина тут же исказилась. Детский смех в его ушах превратился в зловещий, бесноватый визг — будто не дети смеялись, а кто-то другой водил шабаш. Их живые, озорные лица помутнели, стали будто каменными масками. А их возня с кастрюлей обрела жуткую, ритуальную чёткость движений.

И тут, словно острая игла в виске, вспыхнула вчерашняя фраза Миши: «Все голодные хотят кушать».

Тогда эти слова были милой детской наивностью. Теперь же они обрели леденящий, буквальный смысл. Кто эти «голодные»? Духи? Этот… Воршуд? И что — или кого — они хотят съесть после смерти Камайя?

Времени остаётся всё меньше. Цепная реакция уже началась.

Панический страх, липкий и холодный, снова сковал тело. Он отполз от окна и, словно затравленный зверь, забился в угол, прижимаясь спиной к остывающей печи. Сжался в комок, отвернулся к стене — как маленький ребёнок, пытаясь стать невидимым. Чтобы это, что бы это ни было, его не заметило.

Вдруг скрипнула дверь. Зора вздрогнул, вжавшись в угол ещё сильнее, ожидая увидеть в проёме золотые рога или тень с ножом.

Но в избу на цыпочках вбежала маленькая девочка лет шести. Её пухлые щёки украшал румянец, в руках она сжимала травинку.

Увидев его — взрослого дядю, забившегося в угол — она не испугалась. Не спросила, почему он там сидит. Для неё это была просто игра. Девочка лишь замерла на мгновение, а потом, словно найдя себе товарища по несчастью, быстро юркнула к нему за печку, в тот же самый тёмный угол.

Девочка присела на корточки рядом с ним, так же обняв свои коленки, и устроилась так близко, что её маленькое плечо коснулось его дрожащей руки. Несколько секунд она просто сидела молча, слушая его прерывистое дыхание.

Потом повернула к нему своё личико, испачканное в земле, и прошептала совсем тихо, доверительно

— Ты тоже прячешься от большого быка?

Зора, всё ещё находясь во власти кошмара, машинально кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Девочка внимательно посмотрела на него своими чистыми, бездонными глазами, в которых не было ни капли лжи или ужаса — лишь детское любопытство и полное принятие ситуации.