Воршуд возвращение рода

Сказки от бабушки Натальи

Воршуд возвращение рода

Часть 1 Зора

Глава 1 Заказное письмо.

Звонок в дверь прозвучал как похоронный колокол в тишине двухкомнатной питерской клетки. Зора вздрогнул, оторвавшись от экрана телефона, где горела сумма очередного просроченного платежа. Он не ждал гостей. Гости обходили его дверь стороной уже давно.

Открыв дверь, Зора увидел на пороге курьера — безразличное лицо, наушник в ухе, планшет в руке. Даже этот чужой человек с конвертом казался здесь случайной ошибкой.

— Зора Асарович? Вам заказное письмо. Распишитесь.

Зора механически вывел на экране корявую загогулину, приняв конверт из плотной желтоватой бумаги. Конверт пах чем-то чужим, далёким. Захлопнув дверь, Зора прислонился к ней спиной, посмотрел вглубь комнаты.

Квартира была чужой с самого первого дня. Высокие потолки давили, а не радовали — хозяйка запрещала сверлить и перекрашивать. Зора мог только вкрутить лампочку поярче, но её свет всё равно не доходил до углов, и комната вечно тонула в тусклом полумраке. За стеной бурлила жизнь — громкая, чужая, настоящая. А здесь стояла глухая, размеренная тишина, пропитанная запахом лекарств и БАДов для его сына. Мишины витамины, микстуры, порошки — всё это пахло больницей, безнадёгой, жизнью, которая давно сбилась с ритма. Лишь сухой, деловитый стук клавиатуры разрывал её, когда Зора садился за работу.

По вечерам Миша лежал на диване, отвернувшись к стене. Его тело словно тяжёлое, чужое. Даже руку поднять требовалось усилие, на которое не осталось ни сил, ни желания. Он не спал — просто лежал, глядя в одну точку на выцветших обоях, где когда-то был рисунок, а теперь только бледное пятно.

Окна этой квартиры выходили во двор. Миша сидел в кресле, которое Зора поставил напротив окна, чтобы сын мог погреться на весеннем солнышке. За окном кричали дети. Миша видел тени, мелькающие за мутным стеклом. Мальчишка гонял мяч, а его отец стоял рядом, подбадривал, свистел в свисток. Кого-то учили кататься на велосипеде. А он сидел здесь, почти совсем без сил. Миша зажмурился. От этого зрелища в груди начинало ныть — тупо, холодно, безнадёжно.

Отец был рядом, в двух метрах, но между ними стоял этот стук — ровный, чужой, неумолимый. Миша не понимал, что заработанные деньги пойдут на его лекарства. Он видел только спину отца и слышал стук клавиатуры. Клавиши щёлкали, как метроном, отсчитывающий время, которое проходит мимо. Каждый удар разделял их всё сильнее, и мир Миши сжимался до размеров кровати и этой стены. Особенно после того, как ушла мать.

С натянутой фальшивой улыбкой Зора подошёл к мальчику, сидевшему у окна, закутавшись в плед. Рыжий, бледный, как парафиновая свечка, он казался почти прозрачным. Врачи разводили руками, бормотали что-то про «редкую форму анемии неясного генеза», прописывали витамины и отправляли домой — угасать. Но Зора не сдавался. Он впихивал в сына гранаты, яблоки, гречку, читал статьи о гемоглобине. Он боролся из последних сил, потому что больше не за что было зацепиться.

— Мишань, смотри, нам письмо. Настоящее. Интересно, кто это нам написал?

Миша медленно поднял глаза. Взгляд был потухшим, отсутствующим. Он лишь молча протянул руку за конвертом. Его тишина была хуже любых слов. Она стала самым громким и пугающим звуком в этой квартире. Так было уже несколько месяцев — с тех пор, как ушла его мать. Она нашла себе «надёжного и обеспеченного», сбежав от бедности и больного ребёнка. Сначала ещё звонила. Зора, злобно называя её «кукушкой» за глаза, всё же надеялся. Потом звонки прекратились. А Миша почти замолчал вслед за ней, словно оборвал последнюю ниточку, связывающую его с этим миром.

Но сейчас, к удивлению, Зора, в глазах мальчика мелькнула искорка. Слабый, почти угасший интерес. Он потрогал шершавую бумагу, обвёл пальцем штемпель с неразборчивым названием деревни.

— Сейчас... не пишут писем, — прошептал он едва слышно. Каждое слово давалось ему с усилием, будто приходя в движение из ржавого механизма. — Все через интернет...

Это было первое полное предложение, которое Зора слышал от него за недели. Краткий проблеск, вспышка. От этого стало ещё больнее.

В этот момент зазвонил телефон. Зора напрягся: он узнал номер. Коллекторы.

— Миш, открой, — бросил он сыну и вышел на крохотную кухню, стараясь приглушить голос.

Разговор был коротким и удушающим. Голос в трубке — спокойный, вежливый и беспощадный, как скальпель. Слова «суд», «исполнительный лист» повисли в воздухе тяжёлыми булыжниками. Зора что-то бормотал в ответ, обещал, клялся, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот бессилия.

Бросив трубку, он зашёл в ванную. Сорвал с себя футболку, изо всех сил рванул ручку душа — мощные струи обрушились на него. Он стоял, сжав кулаки, позволяя воде смыть липкий пот страха и унижения. Хотел, чтобы вода унесла с собой всё: долги, звонки, беспомощность. Лишь бы вода смыла это в сливное отверстие, навсегда.

Через несколько минут он выключил воду и тяжело задышал. Отдёрнул шторку, отгораживающую ванну, — выцветшую, покрытую налётом. Вся ванная комната была в старой плитке с поблёкшими цветочками. Если бы это был его дом, он давно бы всё переделал. Но это была не его жизнь. Только съёмная, временная, ничья.

Подошёл к раковине, к зеркалу над ней. Провёл ладонью по запотевшему стеклу, стирая белую пелену. И не узнал себя. Из стекла на него смотрел незнакомец. Худощавое лицо со впалыми щеками и острым подбородком. Светлые, почти бесцветные волосы. И веснушки. Предательские, проклятые веснушки, которые каждую весну выползали, как напоминание о том, кто он и откуда сбежал. Зора ненавидел их. Они выдавали его с головой.

Иногда ему казалось, что все беды вселенной сошлись именно на нём. Словно он — чёрная дыра, которая затягивает его самого. Долги. Угасающий сын. Одиночество. Он сжал край ледяной раковины, кафельной, чужой, так, что костяшки побелели.

Что делать? Куда бежать? Ответа не было. Только густой, немой ужас перед будущим.

Зора вернулся в комнату. Миша сидел всё так же, безучастно уставившись в окно. Жёлтый конверт лежал у него на коленях. Не вскрытый.

Зора присел на корточки перед креслом, положил руку на худенькое колено мальчика.

— Давай-ка посмотрим, Миш, что там такого важного нам написали, — тихо сказал он, взял конверт и вскрыл его.

Внутри лежал лист бумаги с официальным бланком нотариальной конторы из Удмуртии. Сухие, казённые слова — но для Зора они прозвучали как гром среди ясного неба.

«Явиться для оформления наследства... дом...»

Волосы на затылке встали дыбом. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Зора выскочил в коридор и плотно прикрыл за собой дверь.

Родителей больше нет. Когда-то он предал их — и теперь остался совсем один.

Он размазал слёзы по щекам быстро, почти испуганно, чтобы никто не увидел. Нельзя, чтобы сын знал. Нельзя, чтобы понял, какой его отец трус и предатель.

Зора не был на родине с тех пор, как уехал. Сбежал сразу после школы. Боялся. Боялся снова оказаться там, откуда так стремился вырваться. Думал: добьюсь успеха, вылечу сына, вернусь и докажу всем — я стал человеком.

Не стал. И доказывать теперь некому.

Он упёрся лбом в холодную стену и зажмурился. Пытался вспомнить запах её рук. Материнских рук — шершавых, морщинистых, вечно пахнущих луговыми травами.

В детстве он стеснялся родителей. Стыдился их языческих обрядов, их деревенской речи. Стыдился того, что он удмурт. Отец настаивал, чтобы он перенял ремесло столяра, — Зора молча злился.

Он злился, когда они приходили в школу. Просил их не появляться. А они всё равно приходили — несли ему пирожки, совали в карман мятую трешку. Он отмахивался. Мечтал, чтобы они исчезли.

Они исчезли. Теперь — навсегда.

Зора стоял, потеряв счёт времени. Может, минута. Может, целая жизнь.

Прошлое плеснуло в лицо — затхлым, горьким, родным. Тем, от чего не убежать.

Та самая деревня. Заброшенная, утопающая в грязи осенью и в снегу зимой. Вечные сплетни за заборами, пьяные мужики у магазина, коровьи лепёшки на дороге. Безысходность витала в воздухе вместо кислорода. Он так яростно стремился отсюда вырваться. Поступил в питерский вуз, изучал интернет, верил, что это билет в другую жизнь. Сбежал, чтобы стать крутым. А стал никем. Сидит в долгах в чужом доме с угасающим сыном.

«Родителей не вернуть. Но Миша — здесь. Он ещё здесь. Если я спасу его, может, они увидят. Может, простят.»

Он выпрямился, провёл ладонью по лицу — мокрому, холодному. Глубоко вдохнул. Раз, два, три.

Посмотрел на свои руки. Вспомнил, как мать когда-то гладила его по голове. А он не обнял её в ответ. Не успел.

Зора работал удалённо, но денег катастрофически не хватало — на лечение, на обследования, на жизнь в чужом городе. Он метался между клиниками и шарлатанами, готовый ухватиться за любую соломинку. Одни разводили руками, другие выкачивали последние деньги, обещая чудо. Медицина, в которую он верил, опустила руки.

И теперь это письмо. Приглашение в прошлое, от которого он бежал. Похоже на злую шутку.

Его раздирали сомнения. Возвращаться туда?

Он провёл рукавом по лицу, одёрнул футболку и толкнул дверь в комнату.

Зора посмотрел на сына. На его неподвижную спину, на тонкую шею, где проступали позвонки. Желание спасти Мишу было единственным светом в кромешной тьме. Оно оказалось сильнее страха, сильнее гордости, сильнее всех воспоминаний.

Он сжал письмо в руке. Дом. Пусть старый, пусть в глуши. Его можно продать. Пусть за копейки, но этих денег хватит на новый курс лечения. На консультацию у ещё одного светила. На что угодно!

Это была надежда. Первая — за долгое время.

Зора снова присел на корточки перед креслом сына.

— Поедем, Миш, — тихо сказал он. — Сменим обстановку. Свежий воздух, природа... Тебе же лучше на природе, да? Может, всё и наладится.

Мальчик молчал. Смотрел в окно.

Зора сглотнул ком в горле, достал телефон, зашёл на сайт РЖД. Экран тусклый. Посмотрел на цену, потом на Мишу. Денег хватало только в одну сторону.

Он всё равно нажал «Оплатить».

«Я готов на всё. Даже на возвращение в кошмар детства. Лишь бы спасти своего мальчика.»

Глава 2 Возвращение.

Раннее утро в Ижевске. Огромный состав, тридцать два часа пробивавшийся к столице Удмуртии, замер у перрона, выплюнув в сырую предрассветную мглу измученных пассажиров. Зора с трудом отряхнулся от липкого сна, пропахшего дорожной едой и чужими разговорами. Рука сама потянулась к сыну — проверить на месте ли самое хрупкое его сокровище. Мальчик, бледный и молчаливый, за время пути стал почти призрачным.

Дребезжащий трамвай довез их до автовокзала. Миша смотрел на проплывающие дома, но не видел их. Зора накинул две сумки через плечи, освобождая руки. Миша совсем ослаб, но для Зора было облегчением, что он вообще переставлял ноги. Отцу пришлось почти нести его, обхватив одной рукой за талию, а другой придерживая руку мальчика, которой тот обнимал отца за шею.

На автобусной станции царила сонная пустота. Зора усадил сына на лавочку, сбросил сумки и почти бегом бросился к кассе. Купив билеты, вернулся. Вскоре к перрону, покачиваясь, подъехал проржавевший автобус, словно последний оплот на краю цивилизации. Кондукторша, с усталым, замкнутым лицом, бросила на них короткий оценивающий взгляд — редкие гости на этом рейсе, ходящем два раза в неделю вглубь забытых богом деревень.

Пока автобус бодро тарахтел по асфальту, Зора пытался отогнать наступающую тишину рассказами. Голос его звучал неестественно громко. Он рассказывал и рассказывал, не обращая внимания, слушает ли его сын. Ему просто нужно было высказаться.

— Меня назвали так, потому что я родился под стук дождя по крыше, — говорил он, глядя в стекло. — А моего отца звали Асар, «огонь». Наша семья из старинного рода.

Он говорил о языческих корнях с гордостью, в которой сквозила старая, невысказанная обида. Он сбежал от этого, хотел для сына другой судьбы. Потому и назвал его Мишей, а не Аюханом, «Медведем-Хранителем», как мечтала бабушка.

— Рыжину твою, от лесов и духов, — тихо сказал Зора, проводя рукой по волосам сына, — ты от них получил.

Внезапно автобус свернул с трассы на грунтовую дорогу, и мир за окном изменился. Асфальт сменился ухабами, поля — стеной старого, темного леса. Ветви, как костлявые руки, с силой царапали по бортам и крыше, будто пытались удержать автобус, не пустить дальше. Солнце скрылось за налетевшими тучами, в салоне стало сумрачно и душно.

Зора замолчал. Его рассказы о первом телевизоре в деревне, о праздниках и песнях вдруг показались ему наивными и ложными. Он вспомнил другое: как тот же телевизор по ночам сам включался на мерцающую снежную пыль, и сквозь белый шум ему чудились шёпоты. Как старые песни звучали не веселым гудением, а монотонным заунывным заклинанием, от которого стыла кровь.

Автобус резко качнулся на выбоине, и Зора невольно вгляделся в тёмный лес. На мгновение ему показалось, что между стволами мелькнула бледная, расплывчатая тень. Не лицо, а его подобие, словно отражение в запотевшем стекле. Он вздрогнул, обернулся к Мише. Мальчик не смотрел в окно. Он смотрел прямо на отца, и в его расширенных зрачках отразилась та самая, промелькнувшая в лесу, белизна. Он тоже её видел.

— Пап? — тихо, хрипло прошептал Миша.

— Просто тень, — быстро ответил Зора, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Деревья.

Он умолк — и в салоне будто выключили звук. Даже гул мотора отступил куда-то на задний план, оставив их наедине с тяжёлым, вязким молчанием. Казалось, сам лес, затаив дыхание, подслушивает их разговор — и ждёт.

Наконец автобус со скрипом отпустил их у покосившегося столба со стершейся надписью, развернулся и укатил обратно, оставив в мертвой тишине. Сперва показалось, будто звуков нет вовсе. Но постепенно слух начал различать шепот ветра в кронах, робкое пение птиц и собственное дыхание. Это была такая тишина, что в ушах еще шумело от воя мотора и скрежета металла. Она обрушилась на них физической тяжестью. У Зора заложило уши. Кругом ни души. Только лес, дорога и несколько крыш вдали.

И тут он заметил движение.

Из тени у дерева, словно из-под земли, выпрямился невысокий коренастый мужчина как призрак. С лицом цвета жжёной глины и пронзительными, слишком внимательными глазами.

— Зечбур! — поздоровался он на удмуртском, и его голос прозвучал как скрип старого дерева.

Зора не ожидал этого, но язык предков ответил сам — машинально, будто что-то древнее, дремлющее в крови, на мгновение проснулось:

— Зечбур, — вырвалось у него.

Мужчина усмехнулся, и в его улыбке было что-то хищное. Он протянул руку.

— Сын Асара? Ну, здравствуй, племяш. Не узнал? Я Камай. Брат твоей матери.

Зора смотрел в его лицо, пытаясь найти знакомые черты, но тщетно. Всё в этом человеке казалось чужим и подозрительным. Однако руку он пожал — твёрдую, шершавую, сильную,

Взгляд Камайя скользнул по Зора, задержался на рыжих волосах Миши — и в глазах мелькнуло что-то узнающее, почти жадное. Он не радовался племяннику. Он его взвешивал, прикидывал цену.

— Идём, Кочо уже заждалась, — Камай взял одну из сумок, его прищур стал хитрее. — Она у нас тут… вместо власти. Она тебе ключи и всё передаст.

Дядя оказался на удивление болтливым, помог донести вещи, поддержал Мишу, который шатался от усталости. Но его добродушие было бутафорским, надетым для удобства. Взгляд Камайя, быстрый и цепкий, постоянно бегал по сторонам, выискивая слабые места.

Деревня встретила их гробовой тишиной. Улицы были пустынны, густо поросшие бурьяном, сквозь который кое-где пробивалась молодая трава. Высокая, некошеная трава колыхалась под порывами ветра мёртвыми волнами, словно что-то шепча. Изредка на покосившихся крылечках сидели старики, неподвижные, как изваяния, покрытые патиной времени и равнодушия. Они провожали маленькую процессию безразличными, потухшими глазами, в которых не было ни капли интереса. Молодёжи не видно совсем. Возникало жуткое ощущение, будто это не деревня, а склеп, где оставили доживать свой век стариков, и о них все забыли. Лишь одна тощая корова вяло брела по обочине, бесцельно жевала жвачку и провожала их пустым взглядом. Её мычание — одинокое, прерывистое — только подчёркивало давящую тишину.

Зора увидел свой дом. Но тут же перевел взгляд на дом через дорогу — соседний. И воспоминания нахлынули с новой силой, перехватило дыхание. Именно в нём когда-то жила его первая детская любовь, Чипчиган. Девочка с глазами как спелая черника и звонким смехом, которую он тоже предал — сбежал и не оглянулся. Он на мгновение застыл, разглядывая покосившиеся ставни, и ему почудилось, что в щели между ними мелькнуло чьё-то бледное лицо и тут же исчезло. Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла бойкая, худощавая старушка. На ней было длинное, поношенное платье, поверх которого всегда носили фартук, и платок, подвязанный на затылке характерным деревенским узлом. Это была Кочо, мать Чипчиган. Он вспомнил выражение «сорока на хвосте принесла» — имя ей подходило идеально. Ведь «Кочо» по-удмуртски и значит «сорока». Её глаза, чёрные-чёрные, блестящие, как у настоящей птицы, казалось, видели всё насквозь: все его страхи и все его долги.

— Мунэ! Пришёл! — радостно сказала она, улыбаясь беззубым ртом — но улыбка не добралась до глаз. — Ну и славно. А то Ардаш уже беспокоится: где же хозяин, где новый хозяин. Она погладила Мишу по щеке костлявыми пальцами. Мальчик не отшатнулся. Прильнул к её сухой руке, будто чувствуя в ней что-то родственное.

Затем она протянула Зора связку старых, заржавленных ключей. Но слова её повисли в воздухе тяжёлыми, холодными, как свинец. Зора почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он сжал холодные ключи в ладони, инстинктивно притянув сына к себе. — Что... что вы имеете в виду? — выдавил он. — А ничего, пилем (сынок), ничего, — затараторила старуха, делая рукой успокаивающий жест, который не успокоил. — Просто старые байки. Дом без хозяина — что тело без души. Пустое место. А природа пустоты не терпит. Кто-нибудь да займёт. Вот Воршуд-ардаш и присматривает, пока ждёт, поджидает. Она помолчала, глядя на них в упор своими чёрными глазами. — Ну да ладно, не слушайте вы меня, старую. Заходите, обживайтесь. Всё ваше. Она повернулась и скрылась в доме, растворилась в его темноте, оставив Зора стоять с ключами в руках и с чувством ледяного кома под ложечкой. Он посмотрел на бледное, но странно спокойное лицо Миши, на эту мрачную, вымирающую деревню, на ухмыляющегося Камайя, и впервые за всю дорогу подумал, что, возможно, совершил ужасную ошибку. Он привёз своего больного, беззащитного сына в самое сердце тьмы — и обратного пути не было.

Глава 3 Дом детства

Зора одной рукой прижимал к себе сына, другой сжал холодные ключи и обвёл взглядом тихую, вымершую улицу. Как бы то ни было, они уже здесь. Он отогнал страхи, и они направились к родительскому дому — туда, через дорогу. И вдруг налетел ветер, подняв пыль. Сквозь неё Зора увидел босоногого мальчишку — худощавого, чумазого. Он бежал к проёму ворот, где с распахнутыми руками стояла… она... мама! Она улыбалась, её улыбка согревала душу, словно солнечный луч. Мальчишка врезался в её подол и обхватил руками. А она наклонилась, вытирая его лицо уголком передника. Зора почувствовал её прикосновение — такое родное, забытое, от которого здесь, в этой пыли, защипало глаза и захотелось плакать. Он зажмурился, стараясь удержать это мгновение, продлить его. Пыль осела — видение растаяло. Они двинулись дальше, разглядывая покосившиеся ворота. Миша шатался от слабости, и Зора почти нёс его, обхватив за талию. Когда они дошли до калитки, дядя Камай поставил сумки, попрощался и ушёл. Калитка оказалась не заперта.

Зора толкнул её — и старые петли взвыли, будто от боли. Двор зарос бурьяном, завалинка перед домом покосилась, крыльцо осело. И на одно короткое, обманчивое мгновение ему показалось, что на завалинке сидят они. Отец — в сапогах, закручивает махорку, щурится на солнце. Мать — в платке, вяжет носок. Спицы сверкают на солнце, мелькая в её руках, шерстяная нить бежит за спицами. Она поднимает голову, видит его и улыбается. Тепло, как умела только она.

Зора резко обернулся, впился взглядом в завалинку. Сердце зашлось. Никого. Только сухая трава шевелится у порога, да старая кружка стоит вверх дном.

Горький ком подкатил к горлу. И вновь защипало глаза — вот-вот прорвёт. Но Зора сглотнул, сжал челюсти и сдержался. Не сейчас. Не здесь.

Они шли по мосткам, ведущим от ворот к дому. Доски, давно не чувствовавшие веса, жалобно заныли под ногами. И снова перед глазами возник мальчишка — босоногий, бегающий по двору вокруг колодца и ловящий кур. Зора остановился у крыльца, усадив на него сына. Взобравшись на скрипучую ступень, посмотрел на ключи — ржавые, холодные. С замиранием сердца принялся подбирать их к висевшему на двери почерневшему от времени замку.

Щелчок прозвучал неожиданно громко, нарушая давящую тишину. Зора толкнул дверь и шагнул в сени — прохладные, пахнущие затхлостью и старой древесиной. В полумраке угадывались два массивных ларя из темного дерева. Когда-то они хранили в своих недрах зерно для посева и откорма скотины. Теперь они были пусты и молчаливы, как и всё вокруг.

Он взялся за скобу внутренней двери, глубоко вдохнул и толкнул её.

Из избы вырвался знакомый запах — спертый, сладковато-горький, сотканный из пыли, плесени и остывшей печной золы. Он пронзил его, словно ледяной сквозняк. Зора замер на пороге, чувствуя, как внутри поднимается буря противоречивых чувств: щемящая ностальгия, смутная радость, любовь к родителям, которую он давно загнал в самый дальний угол своей души. И вместе с тем — острое, тошнотворное отвращение ко всему этому ветхому, забытому миру и глухой, животный страх.

Он — предатель, отступник, вернувшийся в святилище, которое сам покинул. Стены избы из массивных брёвен, когда-то стёсанных почти вровень, в углах округлялись, уходя в пазы, где чернел старый, вылезший наружу мох. Зора провел ладонью по гладкому дереву — помнил, как помогал матери мыть эти стены — снимать пыль с каждого бревна, пробираться тряпкой в щели. Тогда изба пахла мокрой чистотой. Теперь — только пылью и печалью. Пол под ногами — толстые, широкие доски, отполированные временем и тысячами шагов.

Но сейчас Зора чувствовал лишь холод. И отсутствие желания прижаться к сердцу этого забытого богами дома — массивной русской печи. Она словно сирота, выбеленная известкой, которая местами облупилась, обнажив грубую, потрескавшуюся глину. Когда-то эта печь была не просто источником тепла, а неким древним алтарем, центром мироздания этого маленького мира. Рядом с печью, в сумраке, притаился жестяной рукомойник, давно потускневший от времени. Зора протянул руку и поднял тонкую палочку-клапан и с хриплым вздохом потекла застоявшаяся вода — словно дом делился с ним своими слезами.

Зора стоял в центре комнаты и обводил её взглядом. Каждая вещь отдавалась эхом воспоминаний. Справа от входа, вплотную к стене, стояла старинная железная кровать, своим изголовьем упираясь в угол. На её деревянных досках лежало несколько тонких, истлевших матрасов, а сверху возвышалась пуховая перина. Зора ощутил знакомое напряжение в руках, как не любил её сбивать — она казалась ему невыносимо тяжёлой. Но как он обожал падать в неё, ныряя с разбегу в мягкую, пушистую глубину, которая принимала в объятия. Теперь она хранила вмятину тела того, последнего, кто уснул здесь навсегда. От этой мысли по его спине пробежал ледяной холодок.