Воршуд возвращение рода

Зора почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Не может быть». Но он сдержался, только сжал кулак в кармане.

— Но я добрый, родня ведь, — продолжал Камай, и его тень заметалась по бревенчатым стенам — он расхаживал по куале, заложив руки за спину. — Я готов отказаться от своей доли. Совсем. Взамен на… одну памятную вещицу.

— Какую? — глухо спросил Зора, думая уже о своём: половина дома, лечение, долги.

— Куды короб. Лубяной ящик. Пустяк.

Зора нахмурился. Название показалось смутно знакомым. Он перебирал обрывки воспоминаний. И вспомнил. Дед, когда Зора был маленьким, строго-настрого запрещал ему трогать короб на полке: «Не тронь, это для обряда». Зора тогда не понял, но запомнил: короб стоит в куале, на дальней полке, среди засохших веток и пучков трав.

Он обвёл взглядом помещение. Камай продолжал ходить, поглядывал по сторонам, но его взгляд скользил мимо той самой полки, будто там ничего и не было.

Зора подошёл к полке. И сразу увидел — небольшой, почерневший от времени лубяной ящик, припорошённый пылью. Он взял его в руки. Крышка открылась легко.

Внутри лежали странные, бессмысленные вещи: кусочек тёмной шкурки, перемотанный красной ниткой; птичье крылышко; горсть зёрен; засохшая ветка можжевельника; ломтик чёрствого хлеба; глиняная мисочка; несколько рыбьих чешуек. Хлам. Дедов хлам.

Зора поднял вопросительный взгляд на дядю. Камай стоял в трёх шагах, смотрел на короб в руках Зора, и на его лице застыла маска равнодушия, но пальцы дрожали.

— И ты откажешься от своей доли, если я отдам тебе это?

— Конечно, племяш! Конечно! — Камай едва сдерживал себя.

Зора взвесил короб со старым хламом и жизнь сына. Выбор был очевиден.

— Забирай.

Он протянул куды — лубяной ящик. Камай выхватил его, прижал к груди, попятился к выходу.

— Я всё оформлю… не беспокойся…

И исчез, растворился в солнечном свете за дверью. Чайник на плите в тот самый миг издал первый тонкий свист. Зора обернулся. Странное чувство облегчения, почти эйфории, волной накатило на него. Он это сделал. Только что провернул блестящую сделку. Спас сына, обменяв какую-то ерунду на целое состояние. В голове уже складывались планы: к какому врачу везти Мишу, какую клинику выбрать… Он взял прихватку, снял шумно кипящий чайник и, чуть ли не приплясывая, понёс его в дом — порадовать сына горячим чаем и рассказать, какой он молодец.

Во дворе Зора увидел спину дяди, который торопливо шёл к калитке, прижимая короб к груди. А Миша уже стоял у колодца, улыбался и махал ему рукой. Зора направился к Мише.

Но его путь был прерван. Зрелище, которое открылось ему, парализовало в одно мгновение, остановило время, вырвало из груди воздух и сердце. Чайник с лязгом выпал из ослабевших рук, опрокинулся, напоив землю брызгами кипятка.

Зора видел, как глаза Миши затуманились, улыбка погасла. Он качнулся. Пальцы разжались, выпуская сруб. Всё его тело обмякло, словно невидимые нити, державшие его, разом оборвались.

Весь мир сузился до одной точки — до маленького тела, лежащего на зелёной траве у колодца.

Миша. Его мальчик. Тот, с кем он только что смеялся и брызгался ледяной водой, лежал неестественно и неподвижно. Его лицо было белым как мел прозрачным, словно восковым. Румянец — тот самый, что от ледяной колодезной воды всего мгновение назад играл на его щеках — исчез без следа. Губы посинели. Глаза закрыты. Грудь едва вздымалась от редких, судорожных вздохов. Он был без сознания.

Всё существование Зора, всё, во что он только что верил — радость, надежда, удачная сделка, меркантильные расчёты, слепая уверенность в контроле — обрушилось в одну секунду. И этот полёт самообмана закончился страшным, оглушительным ударом о дно реальности. Он не закричал. Горло свело спазмом, не выпуская ни звука. Он просто рухнул на колени рядом с телом сына, его руки, только что державшие чайник и менявшие будущее на чешую и крылышки, беспомощно повисли в воздухе, не смея прикоснуться к нему хрупкому, угасающему телу.

Тишина. Та самая, звенящая, страшная тишина, которую он слышал ночью, снова обрушилась на него. Только теперь её нарушал едва слышный, прерывистый хрип — его собственное дыхание, которое он не мог поймать. А в ушах стоял нарастающий, безумный звон — звон рухнувшей надежды.

Сквозь толщу ужаса и страшной тишины пробился голос бабушки Кочо.

— Чего смотришь? В дом неси!

Голос прозвучал громко, настойчиво, отсекая панику, как топором. Это была не просьба, а команда, выкованная в тысячах подобных ситуаций. Зора, парализованный ужасом, механически подчинился. Тело сына, подхваченное на руки, было пугающе лёгким и безвольным, как тряпичная кукла, — и на мгновение его сердце сжалось от леденящего страха смертельной пустоты, абсолютного одиночества, что он опоздал и остался на этом свете один. Но потом почувствовал слабый, едва уловимый стук сердца у своего собственного, замершего в груди.

Зора занёс сына в избу, уложил на кровать. Сам стоял над ним, не дыша, не мигая, следя за каждым микродвижением его груди. И происходило чудо: дыхание, сначала поверхностное и прерывистое, становилось всё глубже и ровнее. С каждым вздохом краски жизни возвращались в его лицо: пробивался слабый румянец к его щекам, таяла мёртвая синева с губ. Через некоторое время его веки дрогнули, и он открыл глаза. Миша посмотрел на отца мутным, ещё не совсем осмысленным взглядом, но в нём уже теплилась жизнь.

— Пап?.. — тихо спросил он, глядя на отца. — Что случилось?

Зора не сдержался. Он рухнул на колени рядом с кроватью, схватил маленькую ладонь сына и прижал к своему мокрому от слёз лицу. Он смеялся и рыдал одновременно, захлёбываясь от дикой, всепоглощающей радости. Для него это было вторым рождением. Его мальчик вернулся.

И только тогда, переводя взгляд с лица сына, он увидел, что рядом сидела бабушка Кочо, которую он в панике даже не заметил. Она молча наблюдала за ними, и на её морщинистом лице таилась тихая, всё понимающая улыбка.

Когда первая буря эмоций улеглась, она мягко попросила:

— Мишенька, протяни-ка мне ручку.

Мальчик послушно протянул ей руку. Бабушка достала из складок своей юбки несколько сухих травинок и, что-то бормоча себе под нос, ловкими, привычными движениями начала заплетать их вокруг его запястья в тонкий, ароматный браслетик.

— Что это? — спросил Зора, насторожившись. Его городская рациональность снова пыталась включиться.

— Ибырвесь, оберег, — просто ответила старушка, не отрывая глаз от своей работы.

Зора, всё ещё переполненный благодарностью, кивнул. Адреналин отступал, оставляя после себя слабость и опустошение. Он уселся за стол, сложил перед собой руки и попытался обдумать дальнейшие действия. Поездка в город к риелтору сегодня отменялась. Одного Мишу он не оставит, а везти его в таком состоянии — безумие.

Пока он перебирал в голове варианты, до него доносился тихий шёпот бабушки Кочо, обращённый к мальчику:

— …чтобы свой своего не убил… Пока отец ищет ответы…

Зора замер. Ледяная струя вновь пробежала по его спине. Эти слова прозвучали так, будто она знала всё: и про его ночные страхи, и про визит Камайя, и про ту странную сделку. Он резко повернулся к ней.

— Бабушка? О чём это вы? Что значит «свой своего»? Какие ответы?

Старушка подняла на него свои мутные, словно затянутые дымкой, глаза. В них не было ничего, кроме спокойствия и какой-то древней, бездонной печали.

— Не обращай, милок, на меня внимания, — отмахнулась она, снова опуская взгляд на заплетаемые травинки. — Всё будет хорошо.

Но её слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Она говорила обрывочными фразами, загадками, словно знала то, чего знать не могла. А Миша, лежа на кровати, смотрел на неё с безграничным доверием и улыбался.

— Бабушка Кочо, — позвал Миша слабым голосом. — Будешь с нами чай пить?

— Конечно, я ж… гостинец принесла, — улыбаясь и кивая, ответила бабушка.

Зора улыбнулся. И вдруг его осенило. Чайник! Он вспомнил своё падение на колени и засмеялся — нервно, с надрывом, но это был смех облегчения. Миша был жив, его сын был жив. И сейчас нужно было просто поставить новый чайник.

— Сейчас, сынок, сейчас, — сказал он, поднимаясь. Его движения были уже более уверенными.

Зора вышел во двор, подобрал остывший чайник и направился к колодцу. Солнце по-прежнему светило, но его лучи теперь казались колкими, словно битое стекло. Радость от утра сменилась тяжёлым, тревожным недоумением. Он чувствовал себя марионеткой, за которой наблюдает сразу несколько кукловодов, и неизвестно, чья ниточка потянется следующей и куда его дёрнут. Но одно он понимал с железной ясностью: бежать отсюда уже нельзя. Придётся оставаться и разобраться, даже если это будет самый страшный выбор в его жизни.

Пока Зора размышлял об утреннем происшествии, чайник уже закипел. Взяв его прихваткой, он побрёл к дому

.

В избе Миша, бледный и тихий, но с живым блеском в глазах, ещё ослабленный, но уже весёлый, сидел за накрытым столом вместе с бабушкой Кочо. А в широком блюде лежали перепечи. Запах от них стоял такой, что слюнки текли — с мясом, с капустой, с яйцом.

Воспоминания нахлынули на него волной. Зора застыл на пороге, словно мальчишка, перенесённый в прошлое. Вот его бабушка ловко раскатывает тесто в кругляши. Вот скрепляет края, чтобы получилась чашечка, накладывает начинку и заливает её яично-молочной смесью. А он, маленький, ждёт со стаканом парного молока…

Но в этих воспоминаниях была не только радость. Вместе с ними возвращался и старый, мистический страх, которого он, рациональный человек, не мог объяснить. Этот страх сковывал тело, заставляя замирать.

И пока стоял в своих мыслях, Зора почувствовал за спиной чьё-то присутствие. Кто-то тяжело и шумно дышал, а потом его с силой толкнули вперёд — тупым, массивным предметом, словно тяжёлым рогом. Тело Зора мгновенно покрылось ледяным потом. Он резко обернулся, сердце заколотилось как сумасшедшее. Но сзади никого не было. Только лёгкий ветерок. Зора почувствовал, что рубашка взмокла, будто его вправду только что коснулось что-то ледяное.

Озадаченный мужчина посмотрел на бабушку Кочо и Мишу. Они так мило беседовали, улыбались друг другу, совершенно не замечая его паники. От них исходил такой тёплый, домашний свет, что ему до боли захотелось приблизиться к этому теплу, стать его частью.

— Садись, Зора, чаёк заварим, — сказала бабушка, помешивая в кружке пучком сушёных трав. — Свои сборы, полезно, нервы успокаивает.

Он машинально сел, но душа не находила покоя. Зора решил никуда не ехать. Он достал телефон — связь то появлялась, то пропадала, словно сама деревня сопротивлялась попыткам связаться с внешним миром. К вечеру ему повезло: один агент, молодой и голодный до работы, согласился помочь.

Зора был бесконечно благодарен бабушке Кочо, которая провела весь день с Мишей. Сидя на завалинке, они о чём-то мило беседовали. Их тихие голоса, смех мальчика и спокойное лицо старухи были единственным якорем, удерживавшим Зора от паники. Полного погружения в нарастающее, навязчивое чувство наблюдения, леденящего холода за спиной и шёпота, которого, казалось, и не было, — всего того, что грозило поглотить его с головой. Но чем ближе была ночь, тем сильнее сжимался холодный комок у него в груди. Самый страшный выбор в его жизни только предстояло сделать.

Едва голова Миши коснулась подушки, его лицо озарила улыбка. Зора поправил на нём одеяло и тоже отправился спать. Его сознание было тяжёлым, как камень, от смеси усталости, страха и обжигающих воспоминаний, вызванных бабушкиными перепечами.

Он надеялся провалиться в сон так же мгновенно, как его сын, но сон имел на его счёт другие планы. Грань между реальностью и кошмаром растворилась, не дав даже осознать, где эта грань пролегала.

Ему снилось, что он — снова маленький мальчик. В деревне был большой праздник, съехалось много родни. Мужчины-старейшины с жрецом, которым был его дед, проводили в куале таинственный обряд, куда детей, как всегда, не пускали. Он, как и другие, ждал на улице, наблюдая, как сквозь щели между скатами крыш клубится густой, ароматный дым. Потом дверь распахнулась, и внесли большой чан с его любимой дымной кашей. Этот вкус он запомнил навсегда.

Взрослые уселись за столы, а старшие ребята устроили для младших представление. Кто-то, нарядившись в злого духа болезни, Кутысь, мохнатого, страшного, с ветвистыми палками вместо рогов — с дикими криками начал пугать детей. Те, что постарше, веселились и смеялись, а самые маленькие с визгом разбегались. Маленький Зора замер, заворожённый и испуганный. Он верил. Он видел не игру, а настоящего демона.

И вот страшная мохнатая фигура, ломаясь и рыча, направилась прямо к нему. Леденящий ужас пронзил его насквозь. Мальчишка вскочил и, не помня себя, пустился бежать, пока не врезался в колени матери. Он рыдал, пытаясь что-то объяснить, а мать лишь улыбалась и гладила его по голове. И в этот момент, сквозь собственные всхлипы, он услышал из-за угла куалы мощный, победный рев. Взрослые заулыбались, кто-то зааплодировал. Это был рёв Воршуд Ардаша — духа-хранителя, Золоторогого Быка, победившего зло. Все вокруг радовались, но для маленького Зора, прижавшегося к матери, этот звук был не торжественным, а звериным и ужасающим. Он не видел спасения, он слышал только гневное мычание чудовища.

И тут, в своём взрослом сне, Зора почувствовал, как по его спине, по всему телу, прямо под кожей, забегали десятки маленьких, острых лапок. Словно рой насекомых пытался выгрызть себе путь наружу.

С диким криком сорвался с постели, скидывая с себя одеяло. Руки сами собой молотили по спине, по бокам, сдирая невидимых тварей. Включив свет, тяжело дыша, он стал водить ладонями по коже. Ничего. Ни царапинки, ни пылинки. Но ещё несколько секунд ему казалось, что под кожей кто-то шевелится.

«Показалось, — попытался убедить себя он, садясь на кровать и проводя рукой по лицу. — Просто кошмар. Просто нервы».

Снова лёг, выключил свет и уставился в потолок, пытаясь унять бешеный стук сердца. Но в наступившей тишине его слух, отточенный паникой, уловил новый звук. Негромкий, но совершенно отчётливый. Сверху, с чердака, доносились мерные, тяжёлые шаги. Тук… Тук… Пауза… Тук…

Кто-то не спеша расхаживал по пустому пыльному чердаку над его головой.

Ледяная волна озноба снова накатила на него. Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая эти шаги. Они были слишком реальными, чтобы быть сном. Зора потянулся к телефону, единственному источнику света и связи с другим миром. Экран ярко вспыхнул, ослепляя в темноте. И в эту секунду, в отблеске экрана на стене перед кроватью, на долю секунды увидел отражение — огромную, изломанную тень с раскидистыми рогами. Дёрнувшись, чтобы разглядеть её, но тень мгновенно исчезла. Он дёрнулся, чтобы разглядеть её, но тень мгновенно исчезла.

А на экране телефона, поверх иконок приложений, проступило и тут же расплылось лицо — его собственное лицо, но искажённое немым ужасом.

Что-то внутри Зора громко щёлкнуло. И снова щелчок. Громкий. Чёткий. Прямо внутри черепа. Сознание вернулось рывком. Тело уже было на ногах, посреди комнаты. Сердце колотилось так, что звенело в ушах, заглушая всё. Он судорожно ощупал себя, лицо, грудь — цел. Жив. Тишина. Взгляд медленно поднялся к потолку.

Никаких шагов.

Только тяжёлое, прерывистое дыхание и леденящий душу вопрос: где кончается кошмар и начинается явь, если та тень на стене казалась такой осязаемой, а этот ужас — таким настоящим?

На следующий день бабушка Кочо вновь пришла, и Зора был ей безмерно рад. Её присутствие означало, что Миша под присмотром, а он может выдохнуть хотя бы на несколько часов. Но расслабиться не получалось. Он видел, с какой лёгкостью и доверием Миша тянулся к старухе, и это рождало в нём смутную, необъяснимую ревность и тревогу. Какая-то невидимая нить, непонятная и пугающая, связывала его сына с этим домом, с этой землёй, и он был бессилен её разорвать.

Зора пытался отвлечься от раздумий и заняться делами, но напряжение лишь нарастало, сжимая виски стальным обручем.

Глава 5 Цена серебра или Расплата

Ближе к обеду в деревне появился Камай. Пьяный, едва держась на ногах, он шатался между домами, его хриплый смех разрывал тишину, словно стекло. Он громко, улюлюкая, приглашал всех на застолье к себе вечером.

Радость, вынудившая старого скрягу Камайя закатить внезапное пиршество, крылась в событиях дня минувшего. Того самого дня, когда была заключена странная сделка с племянником Зора.

Камай почти бежал по пыльной улице, крепко прижимал к груди лубяной ящик — «куды». Утро было солнечным, пахло землёй после ночного дождя, но он не чувствовал ни тепла, ни уюта. Внутри кипела буря, где триумф от только что совершённого смешивался со старой, ядовитой обидой, сжимавшей горло тугой петлёй. Всё должно было достаться мне — стучало в висках. — Дом. Власть. Почтительный шёпот за спиной.

Камай чувствовал запах дедовой одежды — смесь сушёных трав, древесной смолы и чего-то древнего, холодного, как камень. В детстве он ловил каждое слово, каждый жест, а потом, оставшись один, тайком занимал место деда у каменного очага в куале. Расправлял плечи, набирал воздух в грудь и шёпотом произносил заученные заклинания над дымящимся котлом. Мурашки бежали по коже не от благоговения — от восторга предвкушения. Однажды это будет его очаг. Его сила.

Но годы шли, и дед всё дальше отодвигал его от святынь. Не кричал, не бил. Просто смотрел своими пронзительными, всевидящими глазами и мягко, но неумолимо говорил: «Не для тебя это, парень. Не твой путь». Эти слова отсекали Камайя от самого важного, как топор отсекает сухую ветвь. От них внутри всё сжималось в ледяной ком. Казалось, дед видит в нём какой-то изъян, недостойную жажду, которую Камай в себе не признавал. И с каждым разом детская мечта о почёте превращалась в тихую, жгучую жажду доказать. Доказать, что старик ошибался. Любой ценой.

Пока были живы дед и отец, его мечта оставалась несбыточной. А потом они умерли — и вера начала уходить. Медленно, но неотвратимо. Её вытесняла новая, чужая вера, в которую многие в деревне окунулись с головой, как в прохладную реку после долгой жары. Старые обычаи, обряды у очага, шепот заклинаний — всё это стало казаться соседям пережитком тёмного прошлого, чем-то стыдным и ненужным.

То, чему он хотел посвятить жизнь, превратилось в рухлядь. Оно стало похоже на ту самую помойку на окраине деревни, куда сбрасывали битый кирпич и гнилые доски. Порой, бродя там и слыша, как под ногами хрустит мусор, Камай думал с горечью: его собственная жизнь стала такой же помойкой. От него ушла жена, забрав двух дочерей. Ушла потому, что он всё просиживал, уставившись в пустоту, бредил былой славой рода, вместо того чтобы чинить протекающую крышу и думать, чем завтра кормить семью.

Так и остался он барыгой-неудачником, доживающим свой век в пустом доме, полном призраков прошлого. По ночам ему чудились шаги на потолке, а в тишине... он слышал эхо давно забытых обрядов.

И тогда его вера извратилась. Служение превратилось в магию сделок. «Если они не дают мне силы по праву, я возьму её сам, украду, выторгую!» – эта мысль, поначалу казавшаяся кощунственной, со временем стала навязчивой идеей, жужжащей в голове, как овод, не давая покоя ни днем ни ночью. После смерти отца Камай устроил погром, ища «куды». Он перерыл всё в опустевшей куале, сдирал пыльные паутины с балок, в ярости переворачивал тяжёлые лавки, скрипел зубами, стучал кулаками по стенам. Но ящик — тот самый лубяной, — словно живой, прятался от него. Камай чувствовал его древнее, насмешливое присутствие в самом воздухе, но не мог найти. А потом и вовсе не смог заходить во двор. Невидимая сила, густая, как смола, выталкивала его назад, вызывая лёгкую тошноту и звон в ушах. Дом, его родной дом, отторгал его. Эта мысль жгла сильнее любого внешнего унижения. И вот явился Зора городской, чужой, забывший корни и обычаи. Но с его появлением Камай смог войти. И смог увидеть. В полумраке куалы тот самый лубяной ящик, который должен был стоять на полке-мудро в правом переднем углу. Но Камай увидел его только в руках Зора. На Камайя накатила смесь дикого ликования и жгучей, ядовитой обиды. Горло сжалось. Почему для этого выродка, предавшего род, всё открыто, а для него, верного (как он сам себя считал), — закрыто наглухо?

Камай прекрасно знал, что на дне лубяного ящика лежали жертвованные серебряные монеты. Это были не просто деньги. Это были сакральные артефакты, кровь Воршуда, предназначенная только для обрядов. При одной мысли прикоснуться к ним по спине пробегал холодок. Он понимал, что ценность монет – не в серебре, а в их силе и истории, которую они в себе несли. Но жадность — слепая, ядовитая — обиженного и забытого всеми человека затмила всё. Ему нужно было доказательство. Осязаемое, весомое доказательство того, что он не пустое место. Что он чего-то стоит. Что его предки ошибались, отстраняя его. Камай втайне радовался, что Зора совсем ничего не помнил и с такой лёгкостью, с презрительной усмешкой, отдал ему «куды», как отдают ненужный хлам. Камай взял его дрожащими руками, чувствуя, как по пальцам пробегает знакомый холодок, и внутренне ликовал: Глупец! Слепец! Ты отдал мне не прошлое, ты отдал мне будущее! Теперь ящик был в его руках. Он сжимал его так сильно, что лубяные прутья впивались в ладони, оставляя красные полосы. Это был единственный ключ, который, как он верил, отопрёт дверь из мира забвения в мир признания.

Придя домой Камай, вытряхнул содержимое ящика на деревянный стол.

Пыль взметнулась золотистыми крупинками, затанцевав в луче солнца, пробивавшегося сквозь запыленное окно. Он отшвырнул иссохшую ветку, отодвинул потрескавшуюся чашу, шкурку и вот они – несколько потускневших, но массивных серебряных монет. Они упали на деревянный стол с глухим, бархатисто-благородным звуком, совсем не таким, как дребезжащая медь. Он взял одну в руку. Монета была холодной и неожиданно тяжёлой, приятно оттягивая ладонь, будто отлита не из металла, а из спрессованного времени. На её поверхности лежала тёмная патина, сквозь которую проступали древние родовые знаки. От них пахло стариной, промерзлой землёй и чем-то еще. Неуловимым и древним. Как сама забытая клятва. Озлобленный внутренний голос нашептывал: он помнил, как даже после ухода стариков и разъехавшейся молодёжи, когда вера едва тлела в сердцах оставшихся, его всё равно не допускали к роли жреца. Он не замечал тихой любви матери, не видел, как она с грустью смотрела на него, пытаясь накормить его любимыми кокроками с картофелем и зеленью. Он не замечал, как отец пытался приучить его к делу — учил столярничать, творить руками. Но Камай видел в этом лишь наказание, унизительную ссылку с сакрального пути на путь грубого, немого ремесла. Он видел лишь отказ. Отрицание. Всеобщее предательство.

Несколько минут он просто смотрел на серебро, лежащее на столе, проводя пальцами по шероховатым краям монет. Потом сунул их в карман, и его лицо исказилось. Не улыбкой, а оскалом – гримасой торжествующей обиды. Он был готов предать душу своего рода, лишь бы купить уважение в ближайшем ларьке. Но забыл главное: Воршуд не торгуется. Он не принимает оплату монетами за предательство. Его плата всегда другая, и она уже ждала своего часа, затаившись в тенях его же дома. Затем, Камай решительно направился к автобусу. Покупатель был найден давно - старый знакомый скупщик в райцентре, которому он годами твердил о наследии предков. Тот лишь усмехался, не веря, что жадный Камай действительно когда-нибудь раздобудет легендарное Воршудское серебро. Теперь же, с гордостью и злорадством, он стоял перед его прилавком. Несколько минут Камай просто смотрел на скупщика, наслаждаясь его нетерпением. А потом, не говоря ни слова, с лицом, на котором расплылась улыбка ледяного торжества, он вытряхнул «сокровища» предков на замызганную стойку. Скупщик ахнул. Он схватил лупу и, пораженный, прильнул к монетам, разглядывая древние родовые знаки, что проступали сквозь патину. Наконец, оторвавшись, скупщик нехотя выложил пачку потрепанных купюр. И вот он, Камай, уже с деньгами в кармане. И с одной-единственной серебряной монетой — самую потрёпанную, с почти стёртым ликом, скупщик с брезгливой усмешкой отложил в сторону, не дав за неё и ломаного гроша. Камай сунул её в карман. Пусть будет напоминанием о его славной победе в битве, которую он вёл всю свою жизнь. Теперь ему хотелось праздника и разгулья. Камай и раньше заглядывался на женщин в райцентре у гостиницы — не на тех, за кем ухаживают, а на тех, кто берёт деньгами. Они смотрели на таких, как он, с откровенной скукой и расчётом, но были рады любому, кто платил звонкой монетой. Именно туда он и направился — твердой, размашистой походкой хозяина жизни, чувствуя в кармане власть и вес купюр. Камай шел теперь не как вечно голодный неудачник, а как важный гость с капиталом. Он шел, чтобы заставить их взглянуть иначе.