Воршуд возвращение рода

Зора пытался уснуть, сжавшись в комок под грубым одеялом, и мысленно твердил себе, что утром всё покажется глупым и незначительным. Ночь, однако, не собиралась отпускать его так легко. Воздух в избе сгустился, стал тяжёлым, словно наполненным невидимой пылью веков. Ему казалось, будто тонкая плёнка, отделяющая мир живых от мира мёртвых, истончилась до предела и вот-вот порвётся. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела – древнее, немое недовольство, исходящее от этих стен, от самой земли под полом. Предки, чьи кости давно истлели в сырой земле, наблюдали за ним. Они сердились. Сердились на него, предателя, порвавшего с корнями, осмелившегося забыть.

Его бил озноб. Холод был двойным: внешний, пробегающий по его спине сквозняком, и внутренний, ледяной, исходящий из самого сердца страха. Зора кутался в одеяло, но оно не помогало – мороз шёл изнутри, сковывая рёбра, заставляя зубы стучать в такт бешеному сердцебиению. И вдруг… всё оборвалось. Абсолютная тишина.Она обрушилась на избу внезапно и оглушительно. Исчезло поскрипывание старых балок, прекратилось шуршание мыши, умолкло даже дыхание ночи за окном. Ни сверчка, ни пения ночных птиц, ни мотылька, бьющегося о стекло. Даже собственное сердце в груди Зора замерло, затаилось, боясь нарушить этот всепоглощающий, неестественный покой. Эта тишина была не отсутствием звука, а самостоятельной, живой и враждебной субстанцией. Она давила на барабанные перепонки, сжимала виски стальным обручем. Это была тишина перед бурей, тишина затаившегося хищника. И от этого становилось ещё страшнее, чем от всех предыдущих звуков. Зора замер, превратившись в один большой слух, в одну сплошную тревогу.

Резкий, грубый звук разорвал тишину, заставив Зора вздрогнуть и подпрыгнуть на кровати. Громкое, смачное, животное чавканье и причмокивание. Оно доносилось прямо с печи. Оттуда, где спал его сын.

По спине Зора побежали ледяные мурашки. Разум кричал, что это невозможно, что Миша никогда так не ел, что он слаб и едва ли может издавать такие звуки. Но тело уже реагировало. Схватив тяжёлую железную кочергу, стоявшую у печи, он медленно, на одеревеневших от ужаса ногах подошол к печке.Каждый шаг давался с трудом. Пол под ногами казался зыбким, ноги ватными. Неуверенной, дрожащей рукой он отодвинул тканевую занавеску, закрывавшую лежанку. И увидел на печи, старика в тулупе, вывернутом мехом наружу. Тот сидел, скрестив ноги по-турецки, спиной к Зору, но, почувствовав взгляд, поернул голову в полной тишине под неестественным уголом, и теперь его искривлённое, испачканное чем-то тёмным лицо смотрело прямо на него, неподвижным, стеклянным взглядом. Старик жадно пожирал нечто, сопровождая трапезу отвратительным чавканьем и причмокиванием.

Его маленькие, сверкающие глаза были полуприкрыты от удовольствия, а по щеке стекала жирная капля. Зора хотел закричать. Хотел замахнуться кочергой, изгнать это… это нечто… от своего сына. Но горло сжалось в тугой, беззвучный спазм. Воздух не шёл ни внутрь, ни наружу. Он мог только смотреть, заворожённый этим кошмарным зрелищем, чувствуя, как по его лицу струится ледяной пот. Старик закончил есть, облизал пальцы с длинными, грязными ногтями и медленно, с хрустом позвонков, повернулось к нему во весь рост. На его губах расплылась беззубая, довольная, зловещая ухмылка. И Зора сорвался в пропасть.

Он дёрнулся всем телом, с силой вынырнув из кошмара,и осознал, что запутался в мокром от пота одеяле и покрывале, как в саване. Он с трудом вырвался из колючих объятий ткани, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. В груди горело огнём.

В окно светило тёплое, ласковое, совершенно обычное солнце. Пылинки танцевали в его лучах. С улицы доносился мирный крик петуха. Никакого старика. Никакого чавканья. На печи, укрытый одеялом, мирно спал Миша. Облегчение волной накатило на Зора, такое сильное, что закружилась голова. Он глупо, судорожно рассмеялся, проводя дрожащей рукой по лицу. Сон. Всего лишь кошмар. Наваждение от усталости, стресса и воспоминаний. «Всё нормально, – судорожно глотая воздух, убеждал он себя. – Просто устал. Нервы. Сегодня новый день. Всё будет хорошо. Сегодня я начну оформлять документы, продам этот проклятый дом, выручу деньги… и мы уедем. Мы вылечим Мишу. Всё будет замечательно». Он повторял это как мантру, стараясь заглушить остаточный холод в груди и отвратительное послевкусие страха. Но где-то в самой глубине, под слоем самоуспокоения, жил крошечный, холодный червь сомнения: а был ли это просто сон? Или это было предупреждение? Приглашение? Или… знакомство?

Глава 4. Сделка

Воодушевлённый новым днём, но всё ещё с тяжёлым осадком от пережитой ночи, Зора радовался солнцу, как ребёнок. Воздух был чистым и холодным, пахнущим мокрой травой и дымком из далёких труб. Он вышел на крыльцо, потянулся, чувствуя, как скованность ночи понемногу отступает. Набрал из колодца воды и, не осознавая, снова обратился к сыну на языке своего детства, на языке этого дома:

– Усьтыко, адямиез! Вакчия нунал! – крикнул он, широко улыбаясь. – Вставай, смотри, какой день замечательный!

Шторка на печи зашевелилась, и оттуда медленно, как маленький ёжик, выполз заспанный Миша. Моргая и протирая кулачками глаза, мальчик не выказал ни капли удивления от непонятных слов. Слышал он их не ушами, а чем-то глубже – кровью, костями. И понимал. Не обращая внимания на непривычную речь, кивнув, мальчик достал из своей сумки полотенце и пошёл к отцу. И тут Зора замер, ощутив внезапный укол радости, острой и чистой, как льдинка: Миша шёл медленно, но уверенно. Он не искал опоры, не перебирал руками стены или косяки. Он просто шёл.

– Смотри-ка ты! – воскликнул Зора, и его сердце забилось уже не от страха, а от внезапного ликования. Он схватил ковшик с ледяной колодезной водой и с хохотом брызнул на сына. Миша взвизгнул, но не от испуга, а от восторга, и попытался увернуться. Их весёлый смех, звонкий и беззаботный, разносился по пустынной деревне, словно родник жизни, пробивающийся сквозь мёрзлую землю. В этот миг всё казалось возможным: и продажа дома, и лечение, и новая жизнь. Ночные кошмары растворились – рассеялись в солнечном свете и растворились в веселом звонком смехе его сына. Их веселье внезапно прервал голос, прозвучавший со стороны калитки:

– Ох, и веселые вы! Как спалось-то в доме ваших прадедов? За покосившимся забором стоял Камай. Он был бледен, под глазами залегли густые тени, словно он не спал всю ночь. Но на его лице цвела широкая, неестественная улыбка, растягивающая тонкие губы и обнажающая жёлтые зубы. Дядя всем видом пытался показать дружелюбие, но от него веяло усталой, старой тревогой, как от зверя, загнанного в угол. Обрадованный и ничего не подозревающий Зора, возможно, впервые за долгие годы искренне радовавшийся, балующийся с сыном, брызгаясь водой, был всё ещё окрылённый утренним чудом. Эта хрупкая радость выплеснулась наружу широким жестом приглашением:

– Дядя Камай! Заходи, проходи! Солнце такое, воздух! Попьём чаю, позавтракаем вместе! Как только Камай переступил порог ограды, с ним произошла разительная перемена. Его сгорбленные плечи распрямились, походка стала твёрдой, хозяйской. Он уже не был гостем – он был хозяином, входящим на свою территорию.

– Завтракать не буду, спасибо, – отрезал он, и его голос потерял подобострастные нотки, став глухим и властным.

– А вот поговорить не мешало бы.

– Конечно! – Зора, не ожидавший подвоха, легко согласился.

– Проходи в дом, я чайник поставлю.

– Пойдём вместе, племяш, – быстро парировал Камай, и в его тоне прозвучала воля, не терпящая возражений. – Там и поговорим.

Повесив мокрое полотенце на шею сыну, Зора взял чайник, набрал из колодца чистой, ледяной воды и направился к куале. Камай шёл следом, его шаги были негромкими, но удивительно тяжёлыми, несоразмерными его коренастой фигуре, словно каждый шаг вдавливал его в землю. Зора вошёл в прохладную полутень летней кухни, поставил чайник на плиту и чиркнул спичкой. В этот момент Камай переступил порог. И то ли от резкого движения двери или от внезапного порыва ветра, которого не было снаружи, тяжёлая железная цепь, на которой висел древний котёл над холодным очагом, пришла в движение. Она не просто качнулась – она зазвенела. Громко, пронзительно и яростно. Звенья её, толстые и почерневшие, с силой ударялись друг о друга, высекая невидимые искры, издавая сухой, злобный лязг, похожий на скрежет зубов. Это был не мелодичный перезвон, а угрожающий, предупредительный грохот, наполняющий маленькое помещение хаотичным, неистовым стуком. Камай, будто получив удар, резко остановился. Его лицо исказила гримаса- смесь ярости и страха. Он топнул ногой с такой силой, будто пытаясь раздавить ядовитого паука. Топот был глухим, но невероятно мощным, словно в этот удар он вложил всю свою волю. Ничего не замечающий Зора, отвлёкшись от плиты, обернулся на этот звук.

–Осторожнее там, дядя, – сказал он с лёгкой улыбкой, приняв это за неловкость.

– Не споткнитесь. Пол тут неровный.

Зора не видел лица Камая в этот момент. Не видел, как тот смотрел не на него, а на раскачивающуюся цепь, и взгляд его был полон немого, яростного разговора, приказа замолчать. Цепь, сделав ещё несколько зловещих колебаний, постепенно утихла, будто подчинившись.Но в воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое, как перед грозой. Оно витало между почерневшими брёвнами, смешивалось с запахом холодной золы и старого железа. Зора, ничего не замечая, вертел в руках коробок спичек, беззаботно ожидая, когда закипит вода в чайнике.

Слова дяди Камая прозвучали как удар обухом по голове. Радостный утренний туман, окутавший сознание Зора, мгновенно рассеялся, сменившись ледяной, трезвой ясностью.

– Племяш, раз уж мы родственники, не буду юлить, – голос Камая стал низким, вкрадчивым, словно он делился страшной тайной. Он начал медленно вышагивать кругами по полу куале, его тень причудливо изгибалась на бревенчатых стенах.

– Скажу прямо. Я тоже являюсь наследником. Имею полное право… на половину… этого дома.

Зора почувствовал, как почва уходит из-под ног. «Не может быть. Всё шло слишком гладко». Но годы жизни в городе научили его сдерживать первые порывы. Он не стал перебивать, лишь сжал кулак в кармана, заставляя себя дышать ровно и слушать.

– Но я человек добрый, родня ведь, – продолжал Камай, описывая круги, словно хищник, высматривающий слабое место.

– Я готов отказаться от своей доли. Совсем. Взамен на… всего лишь одну памятную вещицу.

Он остановился у дальней полки, в правом переднем углу от двери. На ней лежала груда старого хлама: какая-то деревяшка, засохшие ветки, пучки желтоватых трав. Среди всего этого беспорядка стоял небольшой, лубяной четырехугольный ящик, почерневшее от времени и пыли. Камай указал на него длинным, кривым пальцем.

– Вот Куты короб. Пустяк. Зора, движимым смесью любопытства и настороженности, подошёл и взял короб в руки. Он приподнял крышку.

Внутри лежала странная, на первый взгляд, бессмысленная коллекция: кусочек какой-то тёмной, сморщенной шкурки, туго перемотанный красной ниткой; маленькое серенькое крылышко птички;горсть зёрен какой-то крупы, засушенная ветка можжевельника; ломтик засохшего, как камень, хлеба; крошечная глиняная мисочка, и что-то, похожее на несколько рыбьих чешуек, поблёскивающих тусклым перламутром. Совать руку внутрь совершенно не хотелось, содержимое вызывало смутное, инстинктивное отвращение. Оно показалось ему собранием старого хлама. Зора смотрел на эту странную коллекцию, а в его голове, словно на экране мощного компьютера, с бешеной скоростью начали прорисовываться варианты. Цифры. Проценты. Суммы. Половина стоимости дома. Дорогостоящее лечение. Долги. Его лицо оставалось непроницаемым, маской вежливого интереса. Но в глазах, сузившихся на долю секунды, можно было разглядеть холодный, стальной блеск расчёта. Зора взвешивал: странный старик, его бредовые претензии на наследство против быстрого и чистого решения всех проблем. Этот абсурдный набор ветошей против будущего его сына. «Он не обманет? – пронеслось в голове. Сделает всё по закону? Откажется?..»

– И… вы точно откажетесь от своей доли? – голос Зора прозвучал чуть хрипло, но сохраняя видимость спокойствия, лишь чуть склонив голову набок, как бы переспрашивая.

– Конечно, племяш! Конечно! – Камай вспыхнул, его лицо озарилось такой искренней, почти детской радостью, что на мгновение показалось, будто он и правда делает нечто благородное.

– Мы же родня!

Зора молча, почти не глядя, протянул ему лубяной ящик. Руки Камая, прежде такие спокойные, вдруг задрожали мелкой, жадной дрожью. Он чуть ли не выхватил у него короб и прижал к груди, как величайшее сокровище.

– Спасибо, племяш, спасибо! – забормотал он, уже пятясь к выходу.

– Я всё оформлю… всё… не беспокойся…

И он исчез за дверью, словно растворившись в утреннем свете. Чайник на плите в тот самый миг издал первый тонкий свист. Зора обернулся и посмотрел на него – и странное чувство облегчения, почти эйфории, волной накатило на него. Он это сделал. Он только что провернул блестящую сделку. Он спас сына, обменяв какую-то ерунду на целое состояние. В голове уже складывались планы: к какому врачу везти Мишу, какую клинику выбрать… Он взял прихватку, снял шумно кипящий чайник и, чуть ли не приплясывая, понёс его в дом – порадовать сына горячим чаем и рассказать, какой он у него молодец. Какой хитрый и удачливый папа. Его путь через двор был внезапно прерван. Зрелище, которое открылось ему порализовало, в одно мгновение остановило время, вырвала из груди воздух и сердце. Чайник с лязгом выпал из ослабевших рук, опрокинулся, напоив землю брызгами кипятка. Но Зора не услышал ни звука. Весь мир сузился до одной точки, до маленького тела, лежащего на зелёной траве у крыльца.

Миша. Его мальчик. Тот, с кем он только что смеялся и брызгался ледяной водой, лежал неестественно прямо и неподвижно. Его лицо было белым, как мел, прозрачным, словно восковым. Румянец – тот самый, от ледяной колодезной воды, всего мгновение назад игравший на его щеках – исчез без следа. Губы посинели. Глаза закрыты. Грудь едва вздымалась от редких судорожных вздохов. Он был без сознания. Все существование Зора – ложная радость,глупые, меркантильные расчёты, слепая уверенность в контроле – обрушилось на него в одну секунду. И этот полёт самообмана закончился страшным, оглушительным ударом о дно реальности. Он не закричал. Горло свело спазмом, не выпуская ни звука. Он просто рухнул на колени рядом с сыном, его руки, только что державшие чайник и менявшие будущее на чешую и крылышки, беспомошно повисли в воздухе, не смея прикоснуться к этому хрупкому, угасающему телу. Тишина. Та самая, звенящая, страшная тишина, которую слышал ночью, снова обрушилась на него. Только теперь её нарушал едва слышный, прерывистый стон – его собственное дыхание, которое он не мог поймать. А в ушах стоял нарастающий, безумный звон – звон рухнувшей надежды.Сквозь толщу ужаса и звенящейтиштныпробился голос.

– Чего смотришь? В дом неси!

Голос прозвучал громко, настойчиво, отсекая панику, как топором. Это была не просьба, а команда, выкованная в тысячах подобных ситуаций. Зора, парализованный ужасом, механически подчинился. тело сына подхваченное на руки – было пугающе легким и безвольным, как тряпичная кукла – и на мгновение его сердце сжалось от леденящего страха – страха смертельной пустоты, абсолютного одиночества. Что он опоздал и остался на этом свете один. Но потом он почувствовал слабый, едва уловимый стук сердца у своего собственного, замершего в груди. Зора занес сына в избу, уложил на кровать. Сам стоял над ним, не дыша, не мигая, следя за каждым микродвижением его груди. И происходило чудо: дыхание сначала поверхностное и прерывистое, становилось все глубже и ровнее. С каждым вздохом краски жизни возвращались в его лицо: пробивался слабый румянец к его щекам, таяла мертвая синева с губ. Через некоторое время его веки дрогнули, и он открыл глаза, ясные, но уставшие.

– Пап?.. – тихо спросил он, смотря на отца. – Что случилось?

Зора не сдержался. Он рухнул на колени рядом с кроватью, схватил его маленькую ладонь и прижал к своему мокрому от слёз и пота лицу. Он смеялся и рыдал одновременно, захлебываясь от дикой, всепоглощающей радости. Для него это было вторым рождением. Его мальчик вернулся. И только тогда, переводя взгляд с лица сына, он увидел что рядом, сидела бабушка Кочо, которую он в панике даже не заметил. Она молча наблюдала за ними, и на её морщинистом лице таилась тихая, всепонимающая улыбка. Когда первая буря эмоций улеглась, она мягко попросила:

– Мишенька, протяни-ка мне ручку. Мальчик послушно протянул ей руку. Бабушка достала из складок своей юбки несколько сухих травинок и, что-то бормоча себе под нос, ловкими, привычными движениями начала заплетать их вокруг его запястья в тонкий, ароматный браслетик.

– Что это? – спросил Зора, насторожившись. Его городская рациональность снова пыталась включиться.

– Оберег, – просто ответила старушка, не поднимая глаз от своей работы. Зора, всё ещё переполненный благодарностью, кивнул. Он успокаивался. Адреналин отступал, оставляя после себя слабость и опустошение. Он уселся за стол, сложил перед собой руки и попытался обдумать дальнейшие действия. Поездка в город к риелтору сегодня отменялась. Одного Мишу он не оставит, а везти его в таком состоянии – безумие. Пока он перебирал в голове варианты, до него донеслись тихие, бормотание слов бабушки Кочо, обращённые к мальчику:

– …что бы свой своего не убил, пока отец разбирается, ищет ответы… Зора замер. Ледяная струя вновь пробежала по его спине. Эти слова прозвучали так, будто она знала все: и про его ночные страхи, и визит Камая, и про ту странную сделку. Он резко повернулся к ней.

– Бабушка? О чём это вы? Что значит «свой своего»? Какие ответы? Старушка подняла на него свои мутные, словно затянутые дымкой, глаза. В них не было ничего, кроме спокойствия и какой-то древней, бездонной печали.

– Не обращай, милок, на меня внимание, – отмахнулась она, снова опуская взгляд на заплетаемые травинки. – Всё будет хорошо. Но её слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. Она говорила обрывочными фразами, загадками, словно знала то, чего знать не могла. А Миша, лежа на кровати, смотрел на неё с безграничным доверием и улыбался.

– бабушка Кочо, – позвал Миша слабым голосом. – бабушка, будешь с нами чай пить?

–

Конечно я жю… гостинец принесла, – улыбаясь и кивая головой. Ответила бабушка.

Зора улыбнулся. И вдруг его осенило. чайник! Он вспомнил брызги кипятка и своё падение на колени. Он засмеялся – нервно, с надрывом, но это был смех облегчения. Он был жив, его сын был жив. И сейчас нужно было просто поставить новый чайник.

– Сейчас, сынок, сейчас, – сказал , поднимаясь. Его движения были уже более уверенными.

Зора вышел во двор, подобрал покорёженный, остывший чайник и направился к колодцу. Солнце по-прежнему светило, но его лучи теперь казались колкими словно битое стекло. Радость от утра сменилась тяжёлым, тревожным недоумением. Он чувствовал себя марионеткой, за которой наблюдает сразу несколько кукловодов, и неизвестно, чья ниточка потянется следующей и куда его дёрнут. Но одно он понимал с железной ясностью: бежать отсюда уже нельзя. Лридется оставаться и разобраться, даже если это будет самый страшный выбор в его жизни.

Пока Зора размышлял об утреннем происшествии, чайник уже закипел. Взяв его прихваткой, он побрёл к дому.

В избе уже был накрыт стол. Миша, ещё ослабленный, но уже весёлый, сидел за ним вместе с бабушкой Кочо. А на столе, в широком блюде, лежали перепечи. Дух от них стоял такой, что слюнки текли – с мясом, с капустой, с яйцом.

Воспоминания нахлынули на него волной. Зора застыл на пороге, словно мальчишкой, перенесённый в прошлое. Вот его бабушка, ловко раскатывает тесто в кругляши. Вот скрепляет края, чтобы получилась чашечка, закладывает начинку и заливает её яично-молочной смесью. А он, маленький, ждёт, со стаканом парного молока…

Но в этих воспоминаниях была не только радость. Вместе с ними возвращался и старый, мистический страх, который он, рациональный человек, не мог объяснить. Он сковывал тело, заставляя замирать.

И вдруг, пока стоял в своих мыслях, почувствовал за спиной чьё-то присутствие. Кто-то тяжело и шумно дышал, а потом его с силой толкнули вперёд – тупым, массивным предметом, словно тяжёлым рогом. Тело Зоры мгновенно покрылось ледяным потом. Он резко обернулся, сердце заколотилось как сумасшедшее. Но сзади никого не было.

Озадаченный мужчина посмотрел на бабушку Кочо и Мишу. Они так мило беседовали, улыбались друг другу, совершенно не замечали его паники. От них исходил такой тёплый, домашний свет, что ему до боли захотелось приблизиться к этому очагу, снова стать его частью.

– Садись, Зора, чаек заварим,– сказала бабушка, помешивая в кружке пучком сушёных трав. – Свои сборы, полезно, нервы успакаивает. Он машинально сел, но душа не находила покоя. Решение пришло само. Зора решил не ехать. Он достал телефон – связь то появлялась, то пропадала, словно сама деревня сопротивлялась попыткам связаться с внешним миром. Пытался поискать риелторов в интернете, но сайты грузились мучительно медленно.

Весь остаток дня Зора потратил на поиск сотовой сети, чтобы дозвониться риелторам. Он ходил по двору, задирая голову к небу, будто антенна. Многие, услышав о доме в глухой деревне, смеялись или вешали трубку. Но к вечеру ему всё-таки повезло. Один агент, молодой и, видимо, голодный до любой работы, согласился помочь.

И всё это время Зора не отпускало ощущение, что за ним пристально наблюдают. Он ловил движение краем глаза, слышал невнятный шёпот в шелесте листьев и снова резко оборачивался. Никого. Лишь старый, молчаливый дом и бескрайнее небо над головой.

Зора был бесконечно благодарен бабушке Кочо, которая провела весь день с Мишей. Сидя на завалинке, они о чём-то мило беседовали, и их тихие голоса, смех мальчика и спокойное лицо старухи были единственным якорем, удерживавшим Зору от полного погружения в нарастающие, навязчивое чувство наблюдения, леденящего холода за спиной, и шепота, которого казалось и не было, грозившее поглотить его с головой. Но чем ближе была ночь, тем сильнее сжимался холодный комок страха у него в груди. Самый страшный выбор в его жизни только предстояло сделать.

…Едва голова Миши коснулась подушки, его лицо озарила улыбка. Зора поправил на нем одеяло и тоже отправился спать. Его сознание было тяжелым, как камень, от смеси усталости, страха и обжигающих воспоминаний, вызванных бабушкиными перепечами.

Он надеялся провалиться в сон так же мгновенно, как его сын, но сон имел на его счет другие планы. Грань между реальностью и кошмаром растворилась, не дав даже понять, где она проходила.

Ему снилось, что он – снова маленький мальчик. В деревне был большой праздник, съехалось много родни. Мужчины-старейшины с жрецом которым был его дед, проводили в куале таинственный обряд, куда детей, как всегда, не пускали. Он, как и другие, ждал на улице, наблюдая, как сквозь щели между скатами крыш клубится густой, ароматный дым. Потом дверь распахнулась, и внесли большой чан с его любимой дымной кашей. Этот вкус он запомнил навсегда.

Взрослые уселись за столы, а старшие ребята устроили для младших представление. Кто-то, нарядившись в злого духа Лобыру – мохнатого, страшного, с ветвистыми палками вместо рогов – с дикими криками начал пугать детей. Те, что постарше, веселились и смеялись, а самые маленькие с визгом разбегались. Маленький Зора замер, завороженный и испуганный. Он верил. Он видел не игру, а настоящего демона.

И вот страшная мохнатая фигура, ломаясь и рыча, направилась прямо к нему. Леденящий ужас пронзил его насквозь. Мальчишка вскочил и, не помня себя, пустился бежать, пока не врезался в колени матери. Он рыдал, пытаясь что-то объяснить, а мать лишь улыбалась и гладила его по голове. И в этот момент, сквозь собственные всхлипы, он услышал из-за угла куалы мощный, победный рёв. Взрослые заулыбались, кто-то зааплодировал. Это был рёв Ардаша – духа-хранителя, Золоторогого Быка, победившего зло. Все вокруг радовались, но для маленького Зора, прижавшегося к матери, этот звук был не торжественным, а звериным и ужасающим. Он не видел спасения, он слышал только гневное мычание чудовища.

И тут, в своем взрослом сне, Зора почувствовал, как по его спине,и по всему тел, прямо под кожей, забегали десятки маленьких, острых лапок. Словно рой насекомых пытался выгрызть себе путь наружу.

С диким криком сорвался с постели, скидывая с себя одеяло. Руки сами собой молотили по спине, по бокам, сдирая невидимых тварей. Включив свет, тяжело дыша, и стал водить ладонями по коже. Ничего. Ни царапинки, ни пылинки.

«Показалось, – попытался убедить себя он, садясь на кровать и проводя рукой по лицу. – Просто кошмар. Просто нервы».