Воршуд возвращение рода

Он вспомнил, как мать с любовью и тщанием заправляла постель, укрывая матрасы и перину кружевным подзором, связанным её руками. Тогда подзор был ослепительно белым и накрахмаленным. Теперь же он висел желтоватым, продымленным занавесом, сквозь прорехи которого проглядывала темнота. Сверху кровать когда-то накрывали красивым цветастым покрывалом, а потом на стену повесили новое, с оленем. Теперь оно безвольно провисло, вытянулось от времени и влаги, и олень казался изможденным, сгорбленным под невидимой ношей.

Напротив входной двери, у стены между окнами, стоял большой сундук, окованный черным железом. Когда-то в нем хранили самое ценное: праздничную одежду, документы, фотографии. Что таилось в нем теперь? Зора боялся подойти и заглянуть внутрь.

Тишина в доме была живой, дышащей. Он чувствовал, как его кровь разгоняется по сосудам от ощущения, что каждое бревно, каждая половица в этом доме помнит его. Помнят его детский смех и слезы. Помнят, как он уезжал, обещая вернуться, и как не сдержал слова. И теперь эти стены, этот воздух, эта пыль — всё взирало на него с немым вопросом и тихим, затаенным укором. Он был не просто в старом доме. Он был в ловушке собственной памяти, и стены сжимались всё теснее.

Зора поднял голову. Взгляд его скользнул по бревенчатым стенам и остановился на белом пятне между окнами. Там, над лавкой, висело зеркало, сокрытое от посторонних глаз белой, пожелтевшей простынёй. Контуры зеркала угадывались под тканью, словно призрачный силуэт. Зора, движимый внезапным порывом, рванул ткань. Пыль взметнулась столбом в луче света. Перед ним открылось старинное зеркало в обшарпанной деревянной раме. Его поверхность была не просто мутной — она казалась проржавевшей, будто время съело не только серебро, но и саму реальность.

Зора машинально поправил воротник и замер: в глубине стекла, в искажённом отражении комнаты, прямо за его спиной, стоял низкорослый старичок в тулупе, вывернутом наизнанку мехом наружу. Лицо незнакомца было иссечено морщинами, а в глазах тлела тихая, безмолвная ярость. Сердце Зора остановилось, а затем забилось с бешеной силой. Он резко, почти падая, обернулся, ожидая встретить пустой, пыльный воздух. Так и было. Никого. Но ледяная волна, пробежавшая по спине, была абсолютно реальна.

В этот миг гулкой тишины его пронзил новый звук: на чердаке, прямо над головой, раздались чёткие, мерные шаги. Кто-то неспешно расхаживал по балкам взад-вперёд. Мозг Зора, словно перегруженный компьютер, лихорадочно пытался найти рациональное объяснение: скрип дерева, ветер, грызуны. Но каждый логичный файл тут же заменялся одним-единственным словом — страх.

Дверь скрипнула. Зора испуганно дёрнулся, но тут же выдохнул: в проёме стоял бледный и измождённый Миша. Совесть кольнула — совсем забыл про сына, оставил его одного на крыльце. Он бросился к мальчику, подхватил под руку, помог перешагнуть высокий порог. Миша медленно, опираясь на отца, переступил через порог, добрался до кровати и обессиленно опёрся рукой о спинку. И тихо, почти беззвучно, произнес:

— Пап… а у нас есть хлеб? Дай кусочек, пожалуйста.

Этот простой, детский вопрос словно щелчком пальцев развеял морок. Все призраки, все шаги на чердаке, отражение в зеркале — всё померкло перед простой и главной целью: его сын голоден.

— Конечно, сынок! Конечно, ты голодный, — голос Зора прозвучал неестественно бодро, пытаясь заглушить собственную дрожь. — Ты устал с дороги. Давай-ка приляг, отдохни, а я сейчас всё найду и приготовлю.

Он помог Мише прилечь на кровать поверх покрывала, не раздевая. Мальчик тут же сомкнул веки, истощенный переездом и болезнью.

Зора, стараясь не смотреть в углы, вышел из избы и почти бегом направился к небольшому бревенчатому зданию поодаль — к куале.

Прошлое встретило его, едва он переступил порог. Память, будто спящий великан, шевельнулась в глубине его сознания, и перед мысленным взором проплыли яркие картинки. Его дед, последний жрец в их роду, проводил здесь обряды для процветания всего их рода. Зора снова ощутил под ногами прохладу утрамбованного земляного пола. Подойдя к плите, он поставил разогревать купленные на вокзале котлеты и пюре, закрыв крышкой. Пока еда грелась, Зора почувствовал, как у него предательски заурчало в животе. В памяти всплыл вкус той жертвенной каши — почему-то она всегда была особенно вкусной, дымной и сладковатой. Вспоминая это, Зора огляделся.

В центре всё так же стоял каменный очаг, над которым на массивном железном крюке и тяжелой, почерневшей от времени и сажи цепи, висел тот самый котёл. Зора заглянул в котёл, но тот был пуст, тогда потянул за толстую цепь, но та даже не шевельнулась. Цепь, толстая и надежная, казалось, до сих пор хранила в своих звеньях отголоски древней силы и шепот заклинаний. Всё здесь дышало прошлым — но прошлым, которое давно стало просто историей. Почему всё это пришло в упадок? Почему Камай — чьё имя значило «шаман», «предводитель», — не продолжил? Зора задумался и снял с плиты сковороду, поставив чайник, наполненный колодезной водой. Его память подсказала: дед — последний жрец в их роду — никогда не допускал Камая до ритуалов. А потом дед скоропостижно умер. Преемника не назначил — то ли не успел, то ли не нашёл достойного. Времена менялись. Вера уходила, мир вокруг перекраивался. Святое место, где раньше проводили обряды, со временем утратило сакральный смысл и превратилось в обычную летнюю кухню. Зора тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Страх, который он чувствовал когда-то в детстве, глядя на дедовские обряды, — непонятный, но жуткий, заставлявший кровь стынуть в жилах, — этот страх вернулся. Он пробудился вместе с запахом пыли и старых стен. Сейчас не до того. Руки слегка дрожали. Он торопился не только накормить сына — он торопился заглушить голос страха, который шептал: это лишь первое, самое безобидное предупреждение. Проснулось нечто древнее, спавшее здесь долгие годы. И теперь оно жаждет не только каши… Свист чайника оторвал от размышлений. Зора, вооружившись прихватками, схватил дымящуюся сковороду и шипящий чайник. Балансируя с горячим грузом, пересёк двор, вошёл в избу и с облегчением расставил всё на столе.

Зора, не осознавая, повернулся к старой кровати, где дремал Миша, и тихо, почти машинально, позвал:

— Усьтыко, майломы… (Вставай, пойдём покушаем…)

Он произнес это на удмуртском, на языке своего детства, которого почти не касался долгие годы в городе. Он не заметил этого. Но глаза Миши, проснувшегося от запахов еды, услышавшего непривычные, но странно родные звуки, широко распахнулись от удивления. Он ничего не сказал, лишь слез с кровати и, шатаясь, пошел к столу.

Пока еда ещё парила жаром, Зора принялся распаковывать свёртки с остатками вчерашней трапезы из поезда. Терпкий запах копчёной колбасы, знакомый аромат варёных яиц — всё это смешалось с паром от еды и заполнило избу, создавая атмосферу чужеродного островка жизни ярким пятном на фоне удушья прошлого. Миша взял один из пирожков, аккуратно положив на маленькое блюдце, и так же поставил угощение в темный угол на печи. Затем так же безмолвно уселся за стол.

Зора сидел за столом, уставившись на Мишу, но не видел сына. Создавалось ощущение, будто Зора смотрел сквозь него, и сам находился где-то далеко, в лабиринтах собственных размышлений и тягостных воспоминаний. Он не заметил, как медлительные, слабые движения мальчика постепенно оживились.

Когда они наелись, Зора помог Мише улечься на кровать, снял с него обувь, укрыл мягкой пушистой шалью своей матери. Мальчик тут же отключился — измождённый дорогой, наконец-то сытый. Его бледные щёки начали слегка розоветь.

Зора остался один. Стыд поднялся из груди и сжал горло. Перед родителями, перед этим домом, перед всем, что он бросил. Ему захотелось пойти к ним — на могилу. Но оставлять Мишу одного в тёмном доме было страшно. Мальчик спал так крепко, так сладко. Зора убедил себя: «Ничего не случится. Я ненадолго».

Он вышел на крыльцо, сделал глубокий вдох, плотно прикрыв дверь за собой, и быстро зашагал по деревенской улице — мимо покосившихся домов, мимо старух, провожавших его безразличными взглядами.

Кладбище было у самого леса. Он помнил эту дорогу, как будто никогда не уезжал. Могилы родителей нашёл не сразу. Холмик, и вместо креста — деревянный столбик с вырезанной тамгой, знаком их рода.

Зора опустился на колени. Горло сжалось — он не мог выдавить ни слова. А потом слёзы хлынули сами, и он зашептал, задыхаясь:

— Простите… простите меня. Я уехал и не вернулся. Думал, успею… всегда думал, что успею. Он говорил долго, путаясь, сбиваясь. О Мише, о Питере, о своей дурацкой гордости. О том, как боялся сюда вернуться. А когда выплакался, вытер лицо рукавом и вдруг понял: если он сможет спасти сына — вылечить, вытащить из этой болезни, — тогда, может быть, и сам себя простит. И они — те, кто лежат здесь, под землёй, — тоже простят.

Он поднялся с колен, твёрдо сказал:

— Я спасу его. Чего бы это ни стоило.

И ему почудилось — или ветер шевельнул траву, или кто-то выдохнул с облегчением.

Вернувшись в дом, он чувствовал себя другим. Миша всё так же спал на кровати, укрытый бабушкиной шалью. В доме веяло прохладой нежилого, забытого места. Зора решительно затопил печь, чтобы оживить дом. Зора вышел во двор, чтобы навести порядок. Нашёл старые грабли — зубья погнуты, но рукоять крепкая. И начал убирать прошлогоднюю, засохшую траву, освобождая место для свежей, пробивающейся зелени. Работал молча. С непривычки спина ныла, ладони горели от мозолей. Но с каждым взмахом граблей двор становился чище, а голова яснее. Когда работа была закончена, Зора выпрямился, вытер пот со лба. С удовольствием разглядывал двор итог своего труда. Тут он вспомнил про затопленную печь. Зашёл в избу — дрова почти прогорели, остались одни красные угли. Он подкинул ещё несколько поленьев. Дрова занялись быстро, и по избе разлилось долгожданное тепло.

Зора сидел перед топкой на маленькой лавочке, его лицо раскраснелось от исходящего жара; сквозь щели дверцы виднелись языки пламени, бушующие внутри. Он машинально управлял этой силой, приоткрывая и закрывая нижнюю дверцу, и лишь потом осознал, что его руки помнят каждое движение, хотя он не делал этого много лет. Мысли возвращались к тому, как когда-то он боролся с угаром в бане. Помнил, как едва дополз до сеней, как его рука потянулась к спасительной ручке двери в избу… Последнее, что он тогда увидел, прежде чем сознание ускользнуло. Этот страх — липкий, угарный — он запомнил навсегда.

Миша проснулся от запаха дыма и тепла. Сел на кровати, сонный, растрёпанный, щурясь.

— Ты проснулся? — Зора подошёл к сыну, потрепав его рыжие волосы.

— Пойдём чай пить.

Зора помог ему добраться до стола, налил кружку горячего чая, положил на тарелку оставшееся с дороги печенье. Миша пил маленькими глотками, зевал и клевал носом. Есть не хотел — только отхлебнул полкружки и отодвинул.

На ночь Зора постелил Мише на теплой поверхности печи, куда всегда укладывали стариков и детей. Миша послушно оказался на лежанке, тут же закрыл глаза. Через минуту он уже ровно дышал — спал.

Зора постоял над ним, поправляя сползший край одеяла. Сам же плюхнулся на железную кровать, даже не расправив постель, в одежде. Он закрыл глаза, но не спал — слушал, как потрескивают угли, как дышит сын, как тишина старого дома наливается густотой, словно смола.

Страх, затаившийся внутри, заставил его укутаться с головой в старое одеяло — словно оно могло спасти от невидимой угрозы. Зора не чувствовал усталости, лишь животный, всепоглощающий ужас, сковывающий его. Он лежал и вслушивался, как потрескивают угли в печи, ровное, мирное дыхание сына. Слушал звенящую тишину старого дома. И ждал. Ждал, когда скрипнет половица на чердаке. Ждал, когда в окне мелькнёт бледное лицо. Ждал, когда из-за печи послышится шёпот. Страх был его единственным спутником в этой ночи — и он был не снаружи. Он разъедал его изнутри, как ржавчина, превращая реальность в кошмарный сон наяву. И этот сон только начинался.

Тишина, наступившая с окончательной победой ночи, была не пустотой, а густой, вязкой субстанцией, наполненной незримой жизнью. Зора лежал на спине, укрывшись с головой, но не мог закрыть уши. Его слух, заострённый до болезненной остроты, выхватывал из этой тишины каждый звук и тут же дорисовывал к нему самые чудовищные образы. Сначала это был скрип. Не просто усталое оседание старого сруба, а целенаправленное, методичное движение. Словно кто-то невидимый, невесомый ходил по комнате, обходя кровать и стол, делая неторопливые круги. Шаги замирали у изголовья, и Зора задерживал дыхание, чувствуя, как по его лицу, несмотря на одеяло, пробегает ледяной ветерок. Пахло при этом пылью и сухой глиной, как из глубины старого подпола. Потом пришли голоса. Вернее, один голос — едва различимый, сиплый шёпот, доносящийся будто из-за печи, а может, из самой трубы. Он был без слов, лишь протяжный, монотонный звук, похожий на ворчание или бормотание очень старого, очень недовольного человека. Зора вжимался в подушку, пытаясь убедить себя, что это ветер гудит в печной вьюшке, но сердце бешено колотилось, отказываясь верить. Его кожу то и дело касались невидимые прикосновения. То по руке пробежало ощущение паутины, то по щеке — будто ласково, а на деле леденяще душу, проводила чья-то ледяная рука. Он сдергивал одеяло, вскакивал, зажигал телефон — комната была пуста. Но на его коже еще долго сохранялось жгучее воспоминание о холоде. Его мозг, измученный страхом, начал сдаваться, подкидывая самые абсурдные и пугающие домыслы. «Это не дом. Это животное. Оно спит, а мы внутри него. И оно сейчас просыпается». «Дед не просто умер. Он остался здесь стражем. И он сердит на меня за то, что я уехал, за то, что хочу продать родовое гнездо. Это он ходит и ворчит». Он лежал, парализованный ужасом, прислушиваясь к ровному дыханию сына с печи. Этот звук был единственной нитью, связывающей его с реальностью. Всё остальное тонуло в кошмаре. Каждый мускул был напряжён до предела, каждая клетка кричала о бегстве. Но бежать было некуда. Только вперёд, вглубь этой ночи, навстречу тому, что ждало его в кромешной тьме. Самые страшные обитатели этого дома просыпались не от звуков, а от страха. И его страх был для них самым громким призывом к пробуждению.

Зора пытался уснуть, сжавшись в комок под грубым одеялом, и мысленно твердил себе, что утром всё покажется глупым и незначительным. Ночь, однако, не собиралась отпускать его так легко. Воздух в избе сгустился, стал тяжёлым, наполненным невидимой пылью веков. Ему казалось, будто тонкая плёнка, отделяющая мир живых от мира мёртвых, истончилась до предела и вот-вот порвётся. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела — древнее, немое недовольство, исходящее от этих стен, от самой земли под полом. Предки, чьи кости давно истлели в сырой земле, наблюдали за ним. Они сердились — на него, предателя, порвавшего с корнями, осмелившегося забыть.

Его бил озноб. Холод был двойным: внешний, пробегающий по его спине сквозняком, и внутренний, ледяной, исходящий из самого сердца страха. Зора кутался в одеяло, но оно не помогало — мороз шёл изнутри, сковывая рёбра, заставляя зубы стучать в такт бешеному сердцебиению. И вдруг… всё оборвалось. Абсолютная тишина. Она обрушилась на избу внезапно и оглушительно. Исчезло поскрипывание старых балок, прекратилось шуршание мышей, умолкло даже дыхание ночи за окном — ни сверчка, ни пения ночных птиц, ни мотылька, бьющегося о стекло. Даже собственное сердце в груди Зора замерло, затаилось, боясь нарушить этот всепоглощающий, неестественный покой. Эта тишина была не отсутствием звука, а самостоятельной, живой и враждебной субстанцией. Она давила на барабанные перепонки, сжимала виски стальным обручем. Это была тишина перед бурей, тишина затаившегося хищника. И от этого становилось ещё страшнее, чем от всех предыдущих звуков. Зора замер, превратившись в один большой слух, в одну сплошную тревогу.

Резкий, грубый звук разорвал тишину, заставив Зора вздрогнуть и подпрыгнуть на кровати — громкое, смачное, животное чавканье и причмокивание. Оно доносилось прямо с печи — оттуда, где спал его сын.

По спине Зора побежали мурашки. Разум кричал, что это невозможно, что Миша никогда так не ел, что он слаб и едва ли может издавать такие звуки. Но тело уже реагировало. Схватив тяжёлую железную кочергу, стоявшую у печи, он медленно, подошёл к печке на одеревеневших ногах от ужаса. Каждый шаг давался с трудом. Пол под ногами казался зыбким, ноги ватными. Неуверенной, дрожащей рукой он отодвинул тканевую занавеску, закрывавшую лежанку. И увидел на печи старика в тулупе, вывернутом мехом наружу. Тот сидел, скрестив ноги по-турецки, спиной к Зора, но, почувствовав взгляд, развернул голову в полной тишине под неестественным углом, и теперь его искривлённое, испачканное чем-то тёмным лицо смотрело прямо на него, неподвижным, стеклянным взглядом. Старик жадно пожирал нечто, сопровождая трапезу отвратительным чавканьем и причмокиванием.

Его маленькие, сверкающие глаза были полуприкрыты от удовольствия, а по щеке стекала жирная капля. Зора хотел закричать. Хотел замахнуться кочергой, изгнать это нечто от сына. Но горло сжалось в тугой, беззвучный спазм. Воздух не шёл ни внутрь, ни наружу. Он мог только смотреть, заворожённый этим кошмарным зрелищем, чувствуя, как по его лицу струится ледяной пот. Старик закончил есть, облизал пальцы с длинными, грязными ногтями и медленно, с хрустом позвонков, повернулся к нему телом. На его губах расплылась довольная, зловещая ухмылка. И Зора сорвался в пропасть.

Он дёрнулся всем телом, с силой вынырнув из кошмара, и осознал, что запутался в мокром от пота одеяле и покрывале, как в саване. Он с трудом выбрался из колючих объятий ткани, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Грудь горела огнём.

В окно светило тёплое, ласковое, совершенно обычное солнце. Пылинки танцевали в его лучах. С улицы доносился мирный крик петуха. Никакого старика. Никакого чавканья. На печи, укрытый одеялом, мирно спал Миша. Облегчение волной накатило на Зора, такое сильное, что закружилась голова. Он глупо судорожно рассмеялся, проводя дрожащей рукой по лицу. Сон. Всего лишь кошмар. Наваждение от усталости, стресса и воспоминаний. «Всё нормально, — судорожно глотая воздух, убеждал он себя. — Просто устал. Нервы. Сегодня новый день. Всё будет хорошо. Сегодня я начну оформлять документы, продам этот проклятый дом, выручу деньги… и мы уедем. Я вылечу Мишу. Всё будет замечательно». Он повторял это как мантру, стараясь заглушить остаточный холод в груди и отвратительное послевкусие страха. Но где-то в самой глубине, под слоем самоуспокоения, жил крошечный, холодный червь сомнения: а был ли это просто сон? Или это было предупреждение? Приглашение? Или… знакомство? А фантик с измазанным шоколадом остался лежать на полу.

Глава 4 Сделка

Ночь вымотала Зора, но утро было светлым и теплое солнце заставило поверить, что всё позади. Воздух — чистый и прохладный, пахнущий мокрой травой и дымом из далёких труб. Он вышел на крыльцо, потянулся, чувствуя, как скованность ночи понемногу отступает. Набрал из колодца воды и, не осознавая, снова обратился к сыну на языке своего детства, на языке этого дома:

— Усьтыко, адямиез! Вакчия нунал! — крикнул он, широко улыбаясь. — Вставай, смотри, какой день замечательный!

Шторка на печи зашевелилась, и оттуда медленно, как маленький ёжик, выполз заспанный Миша. Моргая и протирая глаза, мальчик не выказал ни капли удивления от непонятных слов. Слышал он их не ушами, а чем-то глубже — кровью, костями. Не обращая внимания на непривычную речь, он достал из сумки полотенце и, придерживаясь за стены и косяки, выбрался на крыльцо. А там, цепляясь за перила, добрался до отца.

И тут Зора замер, ощутив внезапный укол радости: Миша шёл медленно, но уверенно. Он сам держался за то, что могло его поддержать, но это уже был шаг вперед. Он просто шёл.

— Смотри-ка ты! — воскликнул Зора, и его сердце забилось уже не от страха, а от ликования. Зора схватил ковшик, зачерпнул ледяной колодезной воды и плеснул в лицо сына.

Миша вздрогнул, судорожно вдохнул — на секунду замер, оглушённый холодом. А потом тряхнул мокрой головой и расхохотался. Звонко, заливисто, беззаботно. Зора рассмеялся в ответ, зачерпнул ещё ковш и вылил себе на голову. Ледяная вода обожгла, перехватила дыхание — и тут же отпустила, оставив после себя только бодрящую свежесть и дикое, нелепое счастье. Они стояли друг напротив друга — мокрые, хохочущие, и их смех разносился над пустынной, заросшей деревней, словно родник жизни, пробивающийся сквозь мёрзлую землю. В этот миг всё казалось возможным: и продажа дома, и лечение, и новая жизнь. Ночные кошмары растворились в весёлом, звонком смехе сына.

Их веселье внезапно прервал голос, прозвучавший со стороны калитки: — Ох, и весёлые вы! Как спалось-то в доме ваших прадедов? За покосившимся забором стоял Камай. Он был бледен, под глазами залегли густые тени, словно он не спал всю ночь. Но на его лице цвела широкая, неестественная улыбка, растягивающая тонкие губы и обнажающая жёлтые зубы. Дядя всем видом пытался показать дружелюбие, но от него веяло усталой, старой тревогой, как от зверя, загнанного в угол. Ничего не подозревающий Зора чувствовал себя по-настоящему счастливым — впервые за долгие годы искренне. Эта хрупкая радость выплеснулась наружу широким жестом приглашения. — Дядя Камай! Заходи, проходи! Солнце такое, воздух! Попьём чаю, позавтракаем вместе!

Как только Камай переступил порог ограды, с ним произошла разительная перемена. Его сгорбленные плечи распрямились, походка стала твёрдой, хозяйской. Он уже не был гостем — он был хозяином, входящим на свою территорию.

— Завтракать не буду, спасибо, — отрезал он, и его голос потерял подобострастные нотки, став глухим и властным. — А вот поговорить не мешало бы.

— Конечно! — Зора, не ожидавший подвоха, согласился. — Проходи в дом, я чайник поставлю.

— Пойдём вместе, племяш, — быстро парировал Камай, и в его тоне прозвучала воля, не терпящая возражений. — Там и поговорим.

Повесив мокрое полотенце на шею сыну, Зора взял чайник, набрал из колодца чистой, ледяной воды и направился к куале. Миша остался сидеть на крыльце, опустив босые ноги на молодую зеленую траву. Камай шёл следом — его шаги были негромкими, но тяжёлыми, словно каждый шаг вдавливал его в землю.

Зора вошёл в прохладную полутень летней кухни, поставил чайник на плиту и чиркнул спичкой. В этот момент Камай переступил порог. И то ли от резкого движения двери, то ли от ветра, которого снаружи не было, тяжёлая железная цепь, на которой висел древний котёл над холодным очагом, пришла в движение. Она не просто качнулась — она зазвенела. Громко, пронзительно и яростно. Звенья её, толстые и почерневшие, с силой ударялись друг о друга, высекая невидимые искры, издавая сухой, злобный лязг, похожий на скрежет зубов. Это был не мелодичный перезвон, а угрожающий, предупредительный грохот, наполняющий маленькое помещение хаотичным, неистовым стуком.

Камай, будто получив удар, резко остановился. Его лицо исказила гримаса — смесь ярости и страха. Он топнул ногой с такой силой, будто пытаясь раздавить ядовитого паука. Топот был глухим, но невероятно мощным, словно в этот удар он вложил всю свою волю.

Ничего не замечающий Зора отвлёкся от плиты и обернулся на этот звук.

— Осторожнее там, дядя, — сказал он с лёгкой улыбкой, приняв это за неловкость. — Не споткнитесь. Пол тут неровный.

Зора не видел лица Камайя в этот момент. Не знал, как тот смотрел не на него, а на раскачивающуюся цепь, и взгляд его был полон немого, яростного разговора, приказа замолчать. Цепь, сделав ещё несколько зловещих колебаний, постепенно утихла, будто подчинившись. Но в воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое, как перед грозой. Оно витало между почерневшими брёвнами, смешивалось с запахом холодной золы и старого железа. Зора, ничего не замечая, вертел в руках коробок спичек, беззаботно ожидая, когда закипит вода в чайнике.

Слова дяди Камайя прозвучали как удар обухом по голове. Радостный утренний туман, окутавший сознание Зора, мгновенно рассеялся, сменившись ледяной, трезвой ясностью.

— Племяш, я не буду юлить, — голос Камайя стал низким. — Я тоже наследник. Имею полное право на половину этого дома.